Красное вино тихо шипело в узкой чаше.
Я держал её в руке и не пил.
Анастасия сидела напротив на дорогом диване цвета тёмного вина. Точнее, не сидела, а устроилась так, будто мебель была создана для её усталости.
Один локоть лежал на мягком подлокотнике, веер покоился на коленях, волосы рассыпались по плечам. Приглушённый свет ламп делал комнату теплее, чем она была на самом деле.
В моей квартире стоял стол, стул, кровать, форма и тишина.
Здесь тишина была другой.
Тяжёлая. Мягкая. С запахом благовоний, дорогой ткани и чужих секретов.
— Можете не смотреть на вино так, будто оно дало ложные показания, — сказала Анастасия. — Оно не кусается.
— Я проверяю.
— Разумеется. Вдруг внутри засада.
Она подняла свою чашу и сделала небольшой глоток. Красное игристое коснулось её губ, и она улыбнулась так, будто это тоже было частью разговора.
— Расслабьтесь, Арден. Я уже сказала, сегодня не допрашиваю.
— Вы добавили “пока”.
— Детали портят романтику, — сказала Анастасия.
Я всё-таки отпил.
Вино оказалось сладковато-кислым, с лёгкой горечью в конце. Не похоже на дешёвый алкоголь Тобиаса. Слишком чистый вкус. Слишком дорогой.
Анастасия откинулась глубже в диван.
— Я сегодня заходила к нашим героям башенной линии.
— К Лиану и Нерис?
— К ним. Нерис встретила меня взглядом, которым можно вскрывать сейфы, а Лиан пытался убедить лекаря, что крыши лечат лучше постели.
— Это похоже на Лиана.
— Ещё как. Они передали хорошие вести об “убийстве” Левиафана.
Она выделила это слово лёгкой улыбкой.
Я не изменил выражения лица, по крайней мере, постарался.
— Лекари разрешили им говорить?
— Лекари разрешили им дышать, а они уже сами расширили полномочия, — сказала Анастасия. — Нерис скупа на слова, но жива. Лиан болтает за двоих, значит, тоже выживет. И знаешь, что самое забавное?
— Что?
— Между ними появилось что-то на удивление тёплое. Не любовная драма, не волнуйтесь. Скорее та странная близость, которая возникает у людей после того, как один и тот же безупречный ублюдок разрезал их почти с одинаковой вежливостью.
— Горе соединяет, — сказал я.
— Горе, боль, общий враг и ужасный больничный суп, — сказала Анастасия. — Иногда этого хватает лучше, чем годы светских ужинов.
Она покрутила чашу в пальцах. Пузырьки поднялись к поверхности тонкими красными нитями.
— Остальным членам вашего “Когтя” не обязательно знать все подробности о великом помиловании в сточных водах.
Я поднял взгляд.
— Вы уверены, что оно было?
— Арден.
Она сказала моё имя мягко.
Почти ласково.
Но в этом “почти” было лезвие.
— Я не Мелиса, конечно. Я не буду смотреть на тебя с таким трагически дисциплинированным выражением, будто готова закрыть собой дырку в отчёте. Но я тоже не слепая. Тела нет. Клинков нет. Девушки нет. Ты вернулся мокрый, злой и слишком спокойный для человека, который только что потерял три ценные улики в подземной реке.
— Официальная версия принята.
— Да. Потому что она удобная. А удобные версии в Империи живут дольше честных.
Она сделала ещё один глоток.
— Не бойся. Я не собираюсь портить Мел её героическое прикрытие. И твоё тоже.
— Я не боюсь.
— Конечно. Ты просто держишь чашу так, будто сейчас задушишь её за государственную измену.
Я ослабил пальцы.
Анастасия тихо рассмеялась.
Некоторое время мы молчали.
За окнами старый дворянский квартал шептал поздними колёсами, ветром в ставнях и далёкими шагами патруля. В доме фон Бурди эти звуки казались чужими. Бархат, ковры и тяжёлые шторы гасили город, оставляя только комнату, красный свет и женщину напротив, которая знала слишком много и превращала знание в украшение.
— Я всё ещё верен Империи, — сказал я.
Анастасия не перебила.
— Она дала мне жизнь после того, как мою семью вычеркнули. Форму. Обучение. Имя, которое можно произносить без плевка. Я многим обязан.
— Она дала вам форму и право убивать, Арден, — сказала Анастасия. — Но не путайте благодарность с поводком. Как мы сегодня выяснили, поводки иногда рвутся.
— Я не рвал поводок.
— Нет. Только чуть-чуть надрезали. Очень аккуратно. Почти по-левиафановски.
— Я сделал выбор в конкретной ситуации.
— Так все и начинают, дорогой.
Я посмотрел на неё.
Она улыбалась, но в глазах уже не было одной игры.
— Сначала человек говорит: “Это исключение”. Потом: “Так было нужно”. Потом: “Я сам решу”. А потом Империя просыпается и понимает, что её послушный клинок внезапно начал выбирать, куда резать.
— Вы говорите так, будто хотите, чтобы это случилось.
— Я хочу, чтобы красивые мужчины меньше врали себе. Это моя давняя слабость.
— Только красивые?
— Некрасивые пусть справляются сами.
Она сказала это легко, но в её голосе мелькнуло что-то усталое. Слишком быстро, чтобы схватить. Достаточно, чтобы заметить.
— Мелиса влюблена в вас, — сказала Анастасия.
Я моргнул.
Это произошло само.
Анастасия тут же довольно прищурилась.
— Вот. Наконец-то лицо человека, которому сказали что-то страшнее приговора.
— Вы ошибаетесь.
— Нет.
— Мелиса — мой командир.
— Как скучно вы защищаетесь.
— Она доверяет мне в операции.
— Да.
— И я ей.
— Да.
— Это не означает...
— Означает куда больше, чем вы думаете, — сказала Анастасия.
Она поставила чашу на столик и наклонилась вперёд. Свет коснулся её лица, кольца в носу, линии губ, тёмного блеска глаз.
— Я слишком хорошо знаю Мел. Девочка, которая в двенадцать лет составляла план захвата беседки, не стала бы так неумело заботиться о человеке без причины. Она может командовать сотней людей, спорить с Грассом, идти в дом предателя и не дрогнуть. Но рядом с вами у неё иногда сбивается порядок. На полсекунды. Для большинства это ничто. Для неё — почти признание.
— Вы делаете выводы по полсекундам?
— Моя работа — распознавать химию между людьми до того, как они сами решат, что это просто влажность воздуха.
Я не нашёл ответа сразу.
В боях существовали углы, дистанция, вес, темп, слабые места. В отчётах — строки и подписи. В приказах — цель. Здесь не было ни одной привычной опоры.
— Я в этом вопросе дилетант, — сказал я наконец.
— О, не сомневаюсь.
Анастасия поднялась с дивана.
Шагнула ко мне.
Я не отступил, хотя тело хотело выбрать безопасную дистанцию. Она остановилась рядом, наклонилась и положила палец мне под подбородок. Лёгкое касание. Без давления. Но достаточно близко, чтобы мой взгляд сам поднялся к её лицу.
— Пока уступлю Мел, — сказала Анастасия тихо. — Не буду отнимать её жениха.
— Я не её жених.
— Пока что.
Улыбка стала игривой.
— Но если захотите научиться целоваться или чему-то поинтереснее, мои двери всегда открыты. В образовательных целях, разумеется.
— Это неприемлемое предложение.
— Зато честное.
— Мелиса была бы недовольна.
— Дорогой, Мелиса была бы великолепно недовольна. Есть разница.
Она убрала палец и вернулась на диван, будто ничего не произошло. Я поймал себя на том, что не сразу выдохнул.
Анастасия заметила.
— Не переживайте. Я не охочусь сегодня. Только напоминаю, что мир шире устава, старых каналов и ваших трагических взглядов в пустоту.
— Вы делаете это постоянно.
— У меня талант.
Разговор сам свернул к Левиафану.
Возможно, потому что его тень всё ещё стояла между нами. Человек, которого я отпустил. Человек, которого по отчётам уже не было.
Человек, который унес Софию Никонос в нижний поток и оставил после себя слишком много вопросов.
— Я немного знала о нём, — сказала Анастасия.
— О Левиафане?
— Не лично. Видела следы. Слышала имена. Когда была в Вельтмаре, его плакаты висели на стенах дозорных домов. “Живым или убитым”. Забавно, да? Вельтмар хотел его голову так же страстно, как теперь хотела бы Империя.
— Он был преступником у себя?
— Да. Палач, дуэлянт, убийца, иногда исполнитель грязных поручений, потом человек, который перестал выполнять чужие грязные поручения достаточно послушно. Настоящая серая мораль, если тебе хочется красивого названия. Преступник на родине. Преступник в Империи. Никому не свой, кроме одной девушки, ради которой полез в пасть государства.
— Вы восхищаетесь им?
Анастасия задумалась.
Не надолго.
— Его вкус в обуви безупречен. Его методы отвратительны. Его смелость почти неприлична. Его поступок — безумие.
— Это не ответ.
— Тогда да, — сказала она. — Частично восхищаюсь. Пойти против Империи ради одной возлюбленной? Зная, что тебя разорвут, если поймают? Это идиотизм. Красивый, страшный, редкий идиотизм.
Она посмотрела в чашу.
— Всем бы такого мужчину.
Фраза прозвучала легче, чем должна была.
И тяжелее, чем она хотела.
— Тот человек из вашего прошлого не был таким, — сказал я.
Анастасия усмехнулась.
— Мой бывший? Нет. Он бы пошёл против Империи только в том случае, если бы Империя задолжала ему деньги и не поставила свидетелей. Ради женщины он мог разве что красиво пострадать у зеркала.
— Вы терпели его долго.
— Да. Умные женщины иногда совершают очень глупые ошибки, если ошибка умеет говорить правильным голосом в нужную ночь.
Она улыбнулась.
— Я была моложе. Злее. Беднее. И отчаянно хотела, чтобы кто-то выбрал меня не из расчёта. Он это понял. Такие люди всегда чувствуют голод.
— И использовал.
— Конечно. Он был плохим человеком, но не идиотом.
Пауза стала мягче, Анастасия подняла чашу.
— Поэтому, когда я вижу мужчину, который действительно идёт за женщиной в имперскую тюрьму, мне хочется одновременно назвать его безумцем и поставить ему памятник. Маленький. Изящный. С хорошей линией подбородка.
— Левиафан убивал людей.
— Да.
— Пытал.
— Да.
— Вы всё равно говорите “памятник”.
— Арден, я не говорю, что он хороший. Я говорю, что мир не обязан давать нам удобные примеры. Иногда мерзавец способен на любовь, а праведник спокойно подписывает людей в расход. Вы ведь уже сталкивались с этим, да?
Веренхольд.
София.
Кайрен.
Я отпил вино, хотя не собирался.
Анастасия не стала добивать.
За это я был ей благодарен.
— Война близится к концу, — сказала она после паузы. — Скоро будет много вестей. Хороших, плохих, праздничных, тщательно отредактированных. Вельтмар смог дать отпор даже такой мощной Империи. Это уже войдёт в их песни, если там останется кому петь.
— Но они не продержатся.
— Нет. Слишком маленькая страна, слишком много потерянных дорог, слишком мало времени. Империя давит медленно, но не устаёт. Ещё несколько недель, может меньше, и двор начнёт пить за победу. Поставщики станут богаче. Вдовы — тише. Военнопленные — полезнее.
— Вы говорите спокойно.
— Я говорю честно. Спокойствие — просто хорошая маска.
Она допила вино и поставила чашу на стол.
— Вам пора.
— Вы сами пригласили меня.
— И сама отпускаю. Видите, какая я великодушная? Даже почти не испортила вам жизнь.
— Почти.
— Не неблагодарничайте.
Я поднялся.
Бок отозвался тупой болью, рука — лёгким жжением под повязкой. Анастасия заметила, но не стала комментировать.
Проводила меня до прихожей. У двери она остановилась передо мной и посмотрела снизу вверх с той самой улыбкой, которая никогда не обещала безопасный исход.
— Передайте Мел, что я была почти приличной.
— Я не уверен, что это правда.
— Тогда не передавайте. Пусть мучается неведением.
Она поднялась на носки и быстро поцеловала меня в щёку.
Лёгкое касание, тёплые губы, не больше.
Но ровно достаточно, чтобы заставить меня замереть на вдохе.
Анастасия отступила и довольно улыбнулась.
— Вот. Образование началось.
— Это не было согласованным обучением.
— Лучшие уроки редко согласовывают заранее.
Она открыла дверь.
— Доброй ночи, Арден. И не смотрите так серьёзно. Я же сказала: пока уступаю.
Я вышел в ночной воздух.
Дверь за спиной закрылась мягко, почти без звука.
До дома я дошёл медленно. Красное вино грело где-то под рёбрами, но не мутило голову. Разговор с Анастасией оставил странный след: не грязь, не тревогу, не стыд. Скорее ощущение, что мир снова сдвинулся на несколько пальцев и не рухнул.
Дома всё было как обычно.
Холодная комната.
Я снял одежду, проверил повязки и пошёл в душ. Горячая вода ударила по плечам, смыла запах благовоний, вина, старых каналов и чужого дома. Я долго стоял под ней, пока кожа не покраснела, а мысли не стали тише.
Я лёг в постель уже ближе к рассвету. Рука болела меньше. Бок тянул, но терпимо. На щеке, там, где Анастасия оставила короткий поцелуй, давно не было тепла, однако память о нём почему-то не раздражала.
Я подумал о Мелисе.
О том, что она поймёт больше, чем я скажу.
О том, что Анастасия, возможно, права.
Сон пришёл спокойно, и на удивление спокойно.