Не смех, но почти улыбка, и Крейд заметил.
Конечно, заметил.
— Вот, — сказал он. — Живой признак.
— Чего?
— Что в тебе ещё остался человек, которому можно испортить настроение шуткой.
— Это важный показатель?
— Один из немногих, которым я доверяю.
Я покачал головой.
— Вы всегда говорите лишнее.
— Нет. Я просто уже достаточно стар, чтобы не экономить слова ради людей, которые всё равно услышат только половину.
— А вторую?
— Вторую они вспомнят позже.
Он снова налил мне чай.
Я не хотел, но чашку принял.
— Вы действительно не жалеете? — спросил я.
— О тебе? Нет.
— О решении?
Крейд посмотрел на закрытую книжную полку.
На тонкий стальной ключ.
На тень от портрета Императора, падавшую рядом.
— Каждый день.
Я посмотрел на него.
Крейд не отвёл глаз.
— Это разные вещи, Арден. Человек может не жалеть, что спас ребёнка, и всё равно понимать, что сделал это не чистыми руками.
— Вы спасли меня по уставу.
— Да.
— Значит, руки были чисты.
— Так говорят те, кто моет руки документами.
Эта фраза повисла между нами.
Я не нашёл, чем ответить сразу.
И снова это раздражало.
— Вам опасно говорить такие вещи, — сказал я.
— Мне давно опасно просыпаться по утрам. Возраст, знаешь ли.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Старость — самый долгий заговор против тела.
На этот раз я действительно почти усмехнулся.
Крейд довольно прищурился.
— Уже лучше.
— Вы невозможны.
— Зато полезен. Иногда.
За окном пробил поздний колокол. Низкий, густой звук прокатился по старому кварталу и растворился где-то между крышами.
Я поднялся.
— Мне пора.
— Твоя холостяцкая берлога заскучала?
— У неё нет чувств.
— Значит, вы идеально подходите друг другу.
— Этой шутке вы тоже меня учили?
— Нет, эту я оставил себе. Ты бы испортил подачу.
Я надел перчатки.
Крейд проводил меня до двери. На пороге он задержал руку на моём плече. Его пальцы были сухими, узловатыми, но хватка всё ещё крепкой.
На миг я почувствовал не старика, а бывшего верховного прелата, человека, который когда-то мог удержать молодого кардинала одним движением руки.
Человека, который на своём опыте слишком хорошо выучил старую истину: с великой властью всегда приходит великая ответственность. И эта ответственность со временем сжигает изнутри.
— Арден.
— Да?
Он посмотрел не на меня, а куда-то за плечо — в сторону улицы, где фонарь освещал мокрый камень.
— Когда снова увидишь чужие имена на бумаге, не спеши решать, что бумага опаснее людей.
— Это совет бывшего прелата или старика?
— Это просьба человека, который однажды слишком хорошо умел отличать полезное от правильного.
— Просьбы не входят в устав.
— Знаю.
— Ради Империи, наставник.
Крейд не сразу ответил.
— Дойди домой без приключений. Для начала этого достаточно.
— Это не уставной ответ.
— Зато человеческий. Иногда разнообразие полезно.
Я убрал его руку со своего плеча осторожнее, чем собирался, и вышел на улицу.
Вечерний воздух стал холоднее. Камень под сапогами потемнел от сырости, фонари вдоль старого квартала горели ровным жёлтым светом. Над городом снова звучали рупоры.
Диктор говорил о раскрытой мятежной сети, о бдительности граждан, о милости Бога-Императора и о том, что порядок был сохранён.
Голос из рупоров звучал холодно и пугающе всезнающе, словно обещая каждому интриганту в тени: «Империя знает точно, где вы прячетесь».
Люди останавливались и склоняли головы.
Я тоже остановился.
Кулак лёг на грудь сам.
— Ради Империи, — произнёс я.
Слова прозвучали твёрдо.
Почти как всегда.
Домой я возвращался пешком.
Моя квартира находилась в служебном доме для офицеров ордена, недалеко от казарм, на улице, где не было ни лавок, ни праздных прохожих. Только одинаковые фасады, одинаковые двери, одинаковые окна с плотными шторами. Здесь жили люди, которым Империя доверяла оружие, но не настолько, чтобы позволить им исчезнуть из поля зрения.
У входа стоял смотритель. Он узнал меня сразу, приложил кулак к груди и отступил.
— Ради Империи, легат.
— Ради Империи.
Моя комната встретила меня тишиной, холодом и тем особым порядком, который бывает не от уюта, а от отсутствия лишней жизни.
Здесь я чувствовал себя стражем на краю мира. Мой дозор начинался с рассветом и не оканчивался до самой смерти, не оставляя места ни для жены, ни для детей, ни для собственной слабости.
Холостяцкая берлога.
Так однажды назвал её Крейд.
Я тогда ответил, что берлога предполагает наличие зверя, а квартира офицера — наличие дисциплины. Он сказал, что разницы почти нет, если зверь достаточно хорошо выдрессирован.
Тогда я не понял, зачем он смеётся.
Теперь, снимая перчатки у двери, я вдруг вспомнил это и выдохнул коротко, почти бесшумно.
Пожалуй, шутки у него всегда были паршивые.
Но именно он научил меня тому, что иногда фраза может быть не приказом, не докладом и не обвинением. Иногда она просто существует, чтобы человек не превратился в камень раньше времени.
Комната была чистой и почти пустой. Кровать у стены. Письменный стол. Шкаф для формы. Полка с уставами, отчётами и двумя книгами, разрешёнными для личного изучения. У окна — маленький портрет Бога-Императора в простой чёрной раме. Под ним стояла чаша для вечерней свечи.
Я положил конверт Эстена Ро в ящик стола, снял китель и аккуратно повесил его в шкаф. Пепельное перо на воротнике поймало свет лампы и на мгновение блеснуло так, будто было острым.
Форму нельзя было оставлять в беспорядке.
Я снял ремни, проверил пряжки, протёр сапоги от уличной сырости и убрал перчатки в верхний ящик. Крови на них не было, но я всё равно долго смотрел на чёрную кожу, прежде чем закрыть ящик. Потом снял рубаху и прошёл в маленькую ванную комнату за перегородкой.
Вода была тёплой, почти горячей.
Служебный дом не давал роскоши, но офицерам Серого Пера полагалась чистота. Я смыл с себя запах казарм, старого квартала, дешёвого чая и чужих улиц.
На левом плече обнаружился небольшой синяк — вероятно, после утренней операции. Я не помнил удара. Значит, удар был неважным.
Но всё же это был промах. Идеальное устранение врага, как гласили старые боевые наставления, — это «чистая победа», без единого пропущенного удара.
После ванны я вытерся жёстким полотенцем, надел простую тёмную рубаху для сна и вернулся в комнату.
Свеча перед портретом ещё не горела.
Я зажёг её.
Пламя дрогнуло, вытянулось и стало ровным.
Я стоял перед ликом Бога-Императора, пока воск не начал медленно стекать по краю чаши.
В голове почему-то всплыли не лица из подвала и не строки листовок.
А мальчик у стены учебного дома.
Его дрожащие пальцы.
Мокрый дневник.
Взгляд, в котором на мгновение появилась надежда, когда он увидел мою форму.
Я закрыл глаза.
Чужой корень нужно прививать к правильной почве.
Иначе он тянет дерево в сторону.
Так говорили наставники, и устав.
Я открыл глаза и посмотрел на лик Бога-Императора.
— Ради Империи, — повторил я тише.
В пустой комнате ответить было некому.
Я погасил лампу, оставив только тонкий свет свечи у портрета, и лёг на кровать. Матрас был жёстким, одеяло — тонким, подушка — ровной. Всё как положено. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы удерживать человека в постели дольше необходимого.
За окном где-то далеко ещё звучали рупоры, но слов уже нельзя было разобрать. Только низкий гул, похожий на дыхание огромного спящего города.
Я закрыл глаза.
Перед тем как сон окончательно стёр комнату, я снова услышал голос Крейда.
“Подарок становится цепью”.
Я перевернулся на бок.
Цепи были для предателей.
У меня был долг.
С этой мыслью я провалился в сон.