За узкой дверью оказалась маленькая комната, которую, видимо, использовали как убежище. В углу лежали одеяла, стояла бочка с водой, несколько мешков с крупой и маленькая деревянная лошадка без ноги.
На полу сидели дети — шестеро. Самому старшему было не больше двенадцати, младшая девочка едва умела стоять.
Среди серой пыли, каменной крошки и закопчённых стен её нелепое, поношенное красное пальто казалось единственным цветным пятном, которое мы ещё не успели стереть.
Перед ними на коленях находилась женщина с распущенными волосами. В руках она держала нож, но держала так, как держат не оружие, а последнюю возможность умереть раньше других.
Позади меня остановились Сивер и тот молодой офицер, который спрашивал об уставе. Я слышал его дыхание. Неровное, слишком громкое.
Женщина увидела знак на моём воротнике и побледнела так, будто уже умерла, но тело ещё не поняло.
— Нет, — сказала она. — Пожалуйста, нет.
Я вошёл в комнату.
Дети отшатнулись. Старший мальчик попытался подняться, закрывая собой остальных, но ноги его дрожали.
У него на щеке была сажа, а в руках он сжимал обломок доски, как меч. Он смотрел на меня не как ребёнок, а как маленький взрослый, которого слишком рано научили ненавидеть.
В старых сказках такой храбрец со шрамом на щеке обязательно стал бы «мальчиком, который выжил», чтобы однажды отомстить злу. Но в подвалах Империи сказки заканчивались на первой же странице.
— Оружие на пол, — сказал я женщине.
Она бросила нож сразу. Он звякнул о камень и отскочил к моему сапогу.
— Я брошу. Видите? Я бросила. Только не трогайте их. Они ничего не знают. Они даже читать толком не умеют. Старший просто носил воду, клянусь. Девочка больная, она вообще не выходит наружу. Заберите меня. Заберите всех взрослых. Делайте что хотите, только детей...
Она поползла ко мне на коленях и попыталась коснуться моего сапога. Сивер напрягся, но я поднял руку, останавливая его.
— Ты знала, что здесь печатают запрещённые листы?
Она захлебнулась воздухом.
— Я... я готовила. Я стирала. Я не решала. Женщины здесь не решают.
Глупая. Она не понимала главного правила наших допросов: невиновность ничего не доказывает. Она лишь отсрочивает приговор.
— Ты знала?
Она зажмурилась.
— Да.
— Ты знала, что сюда приводят людей, которых учат ненавидеть Империю?
— Они не ненавидели! — вдруг выкрикнула она и тут же испугалась собственного голоса. — Они... они просто хотели, чтобы пропавших помнили. Чтобы дети знали, куда делись их отцы. Разве это...
Она остановилась, потому что поняла, кому задаёт вопрос.
Вопрос.
Всё всегда начиналось с него.
— И ты растила детей среди этого.
— Я растила их живыми! — Она ударила себя кулаком в грудь, слёзы потекли по лицу, оставляя светлые полосы на грязной коже. — Живыми, слышите? Не мятежниками, не интригантами, не вашими словами! Просто живыми! Если ваш Император такой милостивый, пусть он заберёт меня. Пусть меня режут, вешают, жгут, что угодно. Только не их. Пожалуйста. Пожалуйста, господин кардинал. У вас ведь тоже была мать. У вас же было детство. Вы же не родились с этим знаком на горле.
Молодой офицер за моей спиной едва слышно вдохнул.
Я не обернулся.
Такие слова были рассчитаны не на разум. Они били ниже — в память, в тело, в слабые места, которые Империя годами учила нас закалять. У каждого человека была мать. У каждого было детство. Именно поэтому предательство, переданное через семью, считалось самым опасным. Оно приходило не как приказ, а как колыбельная.
— Женщина, — сказал я спокойно, — если бы ты действительно хотела, чтобы они жили, ты бы вывела их к смотрителям до того, как мы нашли этот подвал.
Она замотала головой.
— Нас бы всех забрали.
— Да.
— Значит, вы называете это выбором?
— Нет. Выбор был раньше. Когда ты осталась.
Она вдруг бросилась вперёд, не к ножу, не ко мне — к младшей девочке, которую старший мальчик прижимал к себе. Женщина обняла ребёнка так крепко, будто могла закрыть её своим телом от мира. Девочка заплакала, уткнувшись в её шею.
— Не смотрите на него, — прошептала женщина детям. — Смотрите на меня. Все смотрите на меня. Не на них. На меня.
Я достал пистоль.
Молодой офицер сделал полшага.
Сивер сразу поймал его за плечо.
— Стоять, — тихо сказал он.
Женщина увидела оружие и начала качаться на коленях, прижимая девочку к груди.
— Нет... нет, прошу... пожалуйста... Она маленькая. Она даже не понимает, что такое Империя. Она ночью боится темноты. Она любит сладкий хлеб. Я вам скажу имена. Все имена. Я знаю, кто приносил бумагу. Знаю, где второй склад. Знаю, кто из писарей помогал. Только сначала уведите детей. Пусть они не видят. Пусть хотя бы не видят.
— Если ты знаешь имена, дознаватель услышит их после.
— После чего?
Я не ответил.
Она поняла.
В этот миг её лицо изменилось страшнее, чем у тех, кто погибал с оружием. На нём умерла надежда, а вместе с ней умерла та часть человека, которая ещё пытается говорить.
Она вскрикнула, поднялась на ноги, закрывая собой детей, и бросилась на меня голыми руками.
Я выстрелил ей в живот.
Не в голову.
Она упала не сразу. Сначала остановилась, словно её толкнули. Потом посмотрела вниз, туда, где тёмное пятно расползалось по ткани, и осела на колени. Девочка в её руках закричала.
Женщина ещё была жива, когда я подошёл ближе.
Она пыталась удержать ребёнка, но пальцы слабели. Губы шевелились. Кажется, она повторяла “не надо”, но звука почти не было.
Я взял девочку за плечо и отодвинул от матери.
Женщина попыталась удержать её.
Сивер наступил ей на запястье.
Кости хрустнули.
Теперь она закричала по-настоящему.
Девочка тянулась к ней, плакала, задыхалась, не понимая, почему руки матери больше не могут её обнять. Старший мальчик бросился на меня с обломком доски.
Молодой офицер дёрнулся снова, но Сивер держал крепко.
Мальчик ударил меня по боку, доска треснула о пластину под формой. Я посмотрел на него сверху вниз, выбил обломок из его рук и ударил рукоятью пистоля по лицу. Он упал рядом с матерью.
— Смотри, — прохрипела женщина.
Я опустил взгляд.
Она смотрела не на меня.
На мальчика.
— Смотри на меня... не бойся...
Её голос рвался, но она всё ещё пыталась быть матерью.
Я приставил пистоль к голове мальчика.
Молодой офицер за спиной издал звук, похожий на подавленный стон.
Выстрел в маленькой комнате прозвучал слишком громко.
Женщина выгнулась, будто пуля прошла через неё. Из горла вырвался хрип, в котором не было слов, только разорванная боль. Она попыталась ползти к мальчику, но Сивер всё ещё держал её руку сапогом. Девочка кричала так, что у меня зазвенело в ушах.
Я перезарядил пистоль.
Руки не дрожали.
Не потому, что передо мной не было детей. Они были. Их лица, слёзы, грязные пальцы, разинутые в ужасе рты, деревянная лошадка у стены — всё это существовало. Но существовало ниже приказа.
— Ради Бога-Императора, — сказал я.
Второй выстрел оборвал крик девочки.
Женщина больше не кричала. Она открыла рот, но звук не вышел. Глаза её стали огромными, пустыми, почти непонимающими. Возможно, в этот момент она уже не видела ни меня, ни комнату, ни Империю. Возможно, милость всё-таки существовала, просто приходила не от Бога-Императора, а от предела человеческой боли.
Остальных детей я убил быстрее.
Так было правильнее.
Когда последний выстрел растворился в подвале, в комнате остались только дым, запах пороха и женщина, которая всё ещё дышала. Её взгляд лежал на неподвижных телах, но глаза уже не моргали. Я подошёл к ней и присел рядом.
— Ты могла спасти их раньше, — сказал я. — Не от нас. От себя.
Она попыталась плюнуть в меня, но изо рта вышла только кровь.
Я выстрелил ей в голову.
Сивер наконец отпустил молодого офицера. Тот стоял белый как мел, с мокрыми глазами и сжатыми кулаками. Его губы дрожали, но он не произнёс ни слова.
Я поднялся.
— Запомни, — сказал я ему. — Жалость, пришедшая после приказа, уже не добродетель. Это неповиновение, которое ещё не набралось смелости стать преступлением.
Он медленно кивнул.
Для начала этого достаточно.
Когда мы вернулись в главный зал, зачистка почти закончилась. Дознаватели связывали тех, кому не дали умереть сразу. Одного мужчину с перебитыми ногами волокли к стене, оставляя за собой длинный след.
Он всё ещё пытался петь запрещённую песню, но Рош наступил ему на челюсть, и песня превратилась в хрип. Женщину с обожжёнными руками привязали к балке; она смеялась, пока дознаватель не начал перечислять имена её детей из найденного списка. Тогда смех оборвался.
На столе перед печатным станком лежала главная листовка. Крупные чёрные буквы, смазанные на краях, складывались в фразу:
“Империя боится не врагов. Империя боится памяти.”
Ниже шёл список исчезнувших. Фамилии, даты, районы, номера домов. Некоторые пометки были сделаны аккуратным почерком, другие — торопливо, будто человек писал, пока за дверью уже стучали.
Я взял лист в перчатку и прочитал несколько строк.
“Семья Орваль. Забраны ночью. Дом опечатан.”
“Лиса Марен, десять лет. Отправлена на перевоспитание. Не вернулась.”
“Трое рабочих с Западной литейной. Казнены без объявления.”
“Священник старого храма. Имя стёрто.”
Я сложил лист пополам.
Память.
Они действительно верили, что память делает их правыми.
Глупость, но опасная.
Мёртвые не нуждались в памяти. Живые нуждались в порядке. Если каждый начнёт держаться за исчезнувших, как за знамя, вся Империя превратится в кладбище обид. Именно поэтому такие списки следовало изымать прежде, чем они станут песнями, а песни — мятежом.
— В архив, — сказал я дознавателю. — Сначала проверить связи. Потом уничтожить по решению прелата.
— Слушаюсь.
Наверх мы поднялись, когда солнце уже окрасило верхние этажи трущоб в тусклый жёлтый цвет. Улица была оцеплена. Жители стояли вдоль стен с опущенными головами.
Никто не пытался приблизиться к зелёной двери. Никто не спрашивал о тех, кто остался внутри. Даже плач, если он где-то был, звучал за закрытыми ставнями и быстро затихал, стоило солдату повернуть голову.
Сал Варек сидел у стены на цепи. Когда он увидел, как из дома выносят запечатанные ящики, его лицо исказилось облегчением. Он, видимо, решил, что если операция завершилась успешно, то и его судьба стала легче.
Люди удивительно часто путают полезность с прощением.
— Легат, — прошептал он, поднимаясь на колени. — Я помог. Я ведь помог. Вы нашли их. Всё, как я сказал. Я могу ещё вспомнить. Там были люди... они приходили по ночам. Я узнаю лица. Я буду служить. Только снимите это, прошу.
Он поднял руки к ошейнику.
Я посмотрел на него, затем на зелёную дверь, из-под которой тонкой струёй вытекала вода, смешанная с кровью и чернилами.
— Ты будешь служить, — сказал я.
Варек выдохнул.
— Значит, меня оставят?
— Твою жизнь уже оставили.
Он замер.
— А свободу?
Дознаватель рядом тихо рассмеялся.
Я подошёл ближе, чтобы Варек смотрел не на цепь, а на меня.
— Свобода принадлежит верным. Ты предал тех, кто доверял тебе. То, что на этот раз твоя измена послужила Империи, делает тебя полезным, но не чистым.
— Я боялся их...
— Теперь будешь бояться правильно.
Солдат дёрнул цепь, и Варек упал на колени. Его увели к дознавателям. Он не сопротивлялся. Возможно, наконец понял, что милость Императора не обязана быть мягкой, чтобы оставаться милостью.
Я снова подошёл к разбитому фонтану. В чёрной воде отражались кардиналы, солдаты, портрет Императора над зелёной дверью, ящики с изъятыми бумагами и жители округа, стоявшие вдоль стен, как тени, которым разрешили иметь тела.
На миг в луже появилось и моё лицо. Бледное, спокойное, с серыми глазами и тонкой отметиной возле левого глаза. Кровь на щеке уже начала темнеть.
Солнце поднималось выше, но Северо-Южный округ не становился чище. Свет лишь честнее показывал грязь.
Я приложил кулак к груди.
— Ради Империи, — произнёс я.
Сначала ответили кардиналы. Потом солдаты. Потом дознаватели. Затем, нестройно и с задержкой, вся улица повторила те же слова. Кто-то сказал их от веры. Кто-то от страха. Кто-то просто потому, что рядом стоял человек с ружьём.
Но Империи не требовалось знать, что именно живёт в сердце каждого.
Достаточно было, чтобы губы двигались правильно.
— Ради Империи.
Я посмотрел на портрет Бога-Императора над зелёной дверью. Копоть испачкала его щёку, дождь размыл край золотого нимба, но взгляд всё ещё был прямым и спокойным.
Таким и должен быть взгляд Бога.