# Арден
Анастасия нашла конвой.
Она сказала это так, будто фраза была очевидной.
— Слишком мало шума для дороги, где должны идти шестеро охранников и клетка с пленными, — пояснила она, пока мы двигались вдоль старой соляной линии. — Лошади остановились, но не кричат. Значит, их не резали. Люди не зовут на помощь. Значит, либо мертвы, либо оглушены, либо слишком напуганы, чтобы испортить себе положение. Учитывая нашего эстета, я ставлю на второе.
Мелиса уже распределила нас.
“Бархатная петля” ушла широким полукольцом, перехватывая бегущих пленных.
Пленные выскакивали из переулков и почти сразу натыкались на людей Анастасии, которые появлялись из дверей, из-за телег, из тени старой стены.
Кто-то сдавался сам. Кто-то пытался вырваться. Их вязали, оттаскивали, передавали Хесту и двум гвардейцам, которых Мелиса взяла в поддержку.
Мы с Сивером шли к повозке.
Анастасия рядом.
Мелиса оставалась на внешнем кольце и держала командование через сигналы. Рош перекрывал западный выход с Орвелом. Кайрен был на линии бегущих. Я отметил это и заставил себя не думать дольше.
У повозки лежали шестеро охранников.
Живые.
Слишком аккуратно выведенные из строя.
Сивер опустился на одно колено возле ближайшего.
— Дышит.
— Этот тоже, — сказала Анастасия, носком туфли осторожно повернув руку второго. — Запястье повреждено, но не сломано. Как мило. Наш вежливый мясник экономил смерть.
Я посмотрел на разрезанный замок.
Кромка прошла так чисто, что металл выглядел не сломанным, а разочарованным.
— Он здесь, — сказал я.
— Разумеется, здесь, — ответила Анастасия. — Ему ещё нужно покрасоваться.
Она оказалась права.
Левиафан стоял у открытой повозки.
София Никонос была рядом, опиралась на деревянную спинку, одной рукой держась за край доски. Бледная, тонкая, в тюремной одежде с разорванным рукавом. Чёрные волосы падали на лицо, но глаза оставались открытыми. Она пыталась стоять.
Левиафан заметил нас и улыбнулся.
— Империя всё-таки умеет присылать красивых людей. Как неожиданно.
Анастасия остановилась в десяти шагах.
— Какой потрясающий тренч. Жаль, что придётся испортить его пулями.
Левиафан чуть поклонился.
— Если бы вы не работали на эту скучную Империю, я бы пригласил вас на кофе. Но увы, ваш вкус в союзниках расстраивает.
— А ваш вкус в побегах слишком драматичен. Повозка, тюрьма, шесть оглушённых охранников, возлюбленная у борта. Не хватает только музыки.
— Я предпочитаю тишину. В ней лучше слышно, как люди ошибаются.
София попыталась сделать шаг.
Левиафан мгновенно повернулся к ней.
Весь вызов с его лица исчез на долю секунды.
— Не надо.
— Я могу...
— Нет.
Она посмотрела на него упрямо.
Потом глаза закатились.
Он поймал её до падения, подхватил легко, но не унес.
Осторожно посадил у спинки повозки, прислонил так, чтобы голова не ударилась о дерево, поправил волосы у её лица. Жест был мягкий. Слишком мягкий для человека, который ночью разрезал Лиану связки с эстетическим замечанием.
— София Никонос, — сказал я. — Военнопленная Империи. Отойдите от неё.
Левиафан поднялся.
— Как быстро вы превращаете человека в принадлежность документа, легат. Завораживает.
— Она подлежит возвращению под охрану.
— Она подлежит отдыху, чистой воде и врачу, который не пишет слово “эксплуатация” рядом с её именем.
Сивер вышел слева.
Я — справа.
Анастасия осталась чуть позади, веер в руке, но я знал: в этом веере больше угрозы, чем в большинстве ножей.
Левиафан достал клинки.
Светлая сталь с водяным узором поймала серый день. Синие капсулы внутри лезвий вспыхнули глухим лазурным светом.
— Двое против одного, — сказал он. — Уже лучше, чем шесть охранников против моей скуки.
— Сивер, — сказал я.
Он понял.
Мы пошли одновременно.
Я ударил первым, коротко, в корпус. Сивер заходил низко, тяжёлым шагом, перекрывая левую сторону. Левиафан не отступил. Правый клинок принял мой удар, левый скользнул по оружию Сивера, направляя его вниз. Разворот. Шаг. Лёгкий поворот плеча. Он оказался между линиями наших атак так, будто мы сами открыли ему проход.
Я ударил снова, но он парировал.
Сивер вложился в боковой рубящий удар. Левиафан ушёл под него, ударил навершием в запястье, но Сивер выдержал. Хорошо. Очень хорошо. Большинство потеряли бы оружие.
— Крепкий, — сказал Левиафан. — Наконец-то.
Сивер не ответил.
Он вообще редко тратил дыхание на людей, которых собирался сломать.
Анастасия смещалась позади, не входя в линию, но заставляя Левиафана помнить о третьем угле. Пленные кричали где-то дальше. “Бархатная петля” ловила бегущих. Гвардейцы стягивались. Мелиса сжимала кольцо.
Левиафан не пропустил ни одного удара.
Ни одного.
Его клинки двигались так, будто спорили с нами на языке металла и выигрывали каждую фразу. Он не кривлялся. Не хохотал. Иногда улыбался. Иногда поправлял волосы коротким движением плеча, если прядь падала на лицо. Это было почти оскорбительно.
Сивер пошёл на риск.
Принял скользящий удар на защитную пластину, сократил дистанцию и попытался сбить Левиафана корпусом. На мгновение это почти сработало. Левиафан отступил к рыхлой обочине дороги.
Сивер поскользнулся на песке.
Упал на одно колено.
В ту же секунду его рука сгребла горсть пыли и мелкого песка.
Он бросил её Левиафану в лицо.
Грязно, именно поэтому и хорошо.
Левиафан отвернул голову, но часть песка всё равно попала на щёку, воротник и идеально чистый тренч.
Он замер от брезгливости.
— Имперцев действительно учат убивать, — сказал он тихо, — или только пачкать чужую одежду?
Сивер поднялся.
— Учат побеждать.
— Это заметно. В худшем смысле.
Вокруг уже смыкались люди.
Орвел с двумя гвардейцами перекрыл задний проезд. Рош появился у левого склада, пистоль в руке. Анастасия дала короткий сигнал, и её агенты повели связанных пленных к стене. Кольцо стало тесным.
Левиафан посмотрел на Софию.
Потом на нас.
— Как скучно.
Его рука ушла под плащ.
— Назад! — крикнула Анастасия.
Поздно.
Маленький шарик ударился о землю.
Хлопок был сухой, почти без огня.
Потом воздух взорвался белой солью.
Мелкая, едкая пыль ударила в лицо, глаза, горло. Я успел закрыть рот рукавом, но всё равно вдохнул. Горло сжалось. Нос обожгло. Вокруг закашляли. Кто-то чихнул так резко, что выронил оружие. Лошади забились в упряжи.
Солевая бомба.
Не дымовая шашка в обычном смысле. Вельтмарский порошок из высушенных глубинных солей и раздражающих реагентов. Не убивает. Лишает глаза, дыхание, порядок.
Левиафан прошёл через белую пыль быстрее всех.
Я увидел его силуэт у повозки.
Он подхватил Софию на руки.
— Левиафан! — крикнула Анастасия, кашляя.
— Кофе в другой жизни, красавица, — ответил он откуда-то из молочной пелены.
Потом побежал.
К внешней границе старого промышленного кольца.
К канавам и сточным стокам, которые уходили под стену.
Я вытер глаза рукавом, заставил себя дышать через ткань и двинулся за ним.
Сивер кашлял позади.
Рош ругался.
Мелиса отдавала приказ перекрыть канавы, но сигнал терялся в кашле, соли и ржании лошадей.
Я бежал.
Сначала по дороге, потом через обочину, потом вниз, к старому водосточному каналу. Левиафан был быстрым даже с Софией на руках.
Слишком быстрым. Но он нёс человека, а я нёс только оружие и злость.
У входа в сточные каналы он свернул вправо.
Я почти потерял его в темноте.
Внутри пахло гнилью, сыростью, старой водой и железом. Свет снаружи быстро остался позади.
Под ногами хлюпала грязная вода.
Своды были низкими, стены скользкими. Где-то в глубине бежал поток.
Я услышал шаги впереди.
Потом тишину.
Потом тихое ругательство на вельтмарском.
Я ускорился.
Коридор вывел в круглую каменную камеру с тремя проходами.
Один завален решёткой и старым кирпичом.
Второй уходил назад ко мне.
Третий был обрушен почти полностью; сквозь щель текла вода, но человек с Софией на руках не прошёл бы.
Тупик.
Левиафан стоял у стены.
Софию он уже поставил на ноги, точнее, осторожно прислонил к сухому выступу камня.
Она была без сознания.
Голова опущена, волосы закрывают лицо, одна рука бессильно лежит на коленях.
Даже в этой грязи её тёмные хирургические ногти казались странно тонкими и точными, как маленькие инструменты, забытые в неправильном месте.
Левиафан повернулся ко мне.
Солевой порошок осел на его тренче, волосах и плечах. Его это явно раздражало сильнее, чем загнанность.
— Вы выбрали неприятное место для разговора, легат.
Я поднял оружие.
— София Никонос возвращается под охрану. Вы задержаны как вражеский агент, нарушитель башенной линии, организатор нападения на конвой и бегства военнопленных.
— Как аккуратно. Вам, наверное, легче дышать, когда человек превращён в перечень обвинений.
— Руки в стороны. Клинки на пол.
Он улыбнулся.
— Ты всё ещё служишь строкам, Арден Вейр.
Я не удивился, что он знает имя.
После башен, информатора и повозки это было бы слишком простой роскошью — надеяться на анонимность.
— Вы знаете моё имя.
— Конечно. Серое Перо любит списки. Вельтмар тоже. Разница в том, что вы верите своим сильнее.
Он шагнул на середину камеры.
Клинки пока оставались в ножнах.
— Посмотри на неё.
— Я смотрю на нарушителя, который использует пленную как оправдание.
— Нет. Ты смотришь туда, куда тебе приказали.
Я не двинулся.
Левиафан поправил волосы. На пальцах осталась белая соль, и он поморщился.
— Софии восемнадцать. Она была полевым алхимиком-целителем на северном тракте. Не командиром. Не шпионом. Не убийцей с красивым гербом. Она резала бинты своими смешными солёными коготками, читала книги, когда боялась, и касалась людей за плечо, чтобы те не думали, что умирают одни.
— Она военнопленная Вельтмара.
— Она лечила ваших солдат.
Голос остался мягким.
От этого слова ударили сильнее.
— Двоих, если хочешь точности. Одному сохранила ногу. Второму закрыла грудную рану, хотя он называл её вельтмарской ведьмой, пока не начал захлёбываться собственной кровью. Знаешь, что сделала твоя Империя, когда пришла? Записала её в “эксплуатационный ресурс”. Красивое выражение. Почти нежное, если не понимать языка.
Я молчал.
Вода капала с потолка.
Где-то далеко слышались приглушённые крики. Наши искали входы в каналы. Времени было мало. У Левиафана тоже.
Он это знал.
И всё равно говорил.
— Ты веришь в серую мораль, легат? В вашу служебную удобную серость? В то, что добро и зло — детские слова, а взрослые люди выбирают пользу?
— Я верю в порядок.
— Нет. Ты веришь в поводок и называешь его порядком, потому что так легче не смотреть на шею.
Я сжал рукоять.
— Ваши взгляды не имеют значения.
— Мои? Возможно. Я не святой, Арден. Я пытал людей для Вельтмара. Очень аккуратно. Иногда слишком аккуратно. Мне нравился чистый разрез, честная реакция нерва, спор с человеком, который думает, что боль делает его правым. Я не делю мир на добрых и злых, потому что оба слова слишком часто используют трусы. Есть оттенки. Есть интересы. Есть те, кого я выбираю не трогать, потому что их смерть мне ничего не даёт. Есть те, ради кого я перережу городские стоки, если придётся.
Он кивнул на Софию.
— Она мой выбор.
— А охранники?
— Живы.
— Лиан и Нерис?
— Тоже. Хотя ваш крышник испортил мне шов.
— Вы ранили их.
— Они мешали. Я остановил. Не убил.
— Из милосердия?
Левиафан усмехнулся.
— Не льсти мне. Я не убил их, потому что их смерть была бы пустой. Пустая смерть вульгарна. Ваша Империя, кстати, построила на ней целое министерство.
Шаги где-то стали ближе.
Я должен был атаковать.
Должен был закончить разговор.
Но его слова цеплялись за то, что последние недели и без того трескалось внутри: Веренхольд с бокалом вина, слуги на белом камне, Кайрен с чужой фразой в голосе, Мелиса, говорящая, что устав на бумаге, София, записанная как ресурс.
Левиафан увидел это.
— Вот оно, — сказал он тихо. — Трещина. Не бойся. Через неё иногда входит воздух.
— Достаточно.
Я поднял оружие.
Он наконец достал клинки.
В тесной камере они вспыхнули синеватым светом, как две тонкие линии холодной воды.
София без сознания сидела у стены между нами и обрушенным проходом.
За спиной у меня приближались люди.
Передо мной стоял человек, который называл себя свободным от поводка и держал клинки так, будто весь мир был плохо сделанной задачей на точность.
— Тогда без лишней философии, — сказал Левиафан. — Покажите, легат, чему вас научила ваша серая Империя.
Я шагнул вперёд.
Он улыбнулся и бой начался.