В дверь постучали снова.
Три удара.
Чётко, настойчиво, с той неприятной уверенностью, которая обычно принадлежала либо начальству, либо людям, слишком плохо воспитанным для ночных визитов.
Я сел на диване.
Комната поплыла перед глазами тяжёлой темнотой. Сон ещё держался за затылок, за плечи, за веки. На несколько секунд я не сразу понял, где нахожусь: не в кровати, не в нормальной одежде для сна, а на старом диване, в мятой рубахе, с нечищеной после дождя формой, брошенной на спинку стула.
Форма.
Я посмотрел на неё и окончательно проснулся.
Китель висел неровно. На нижнем краю засохли тёмные следы мокрой улицы. Перчатки лежали не в ящике, а на столе. Ремень был свёрнут кое-как. Для любого другого человека это было бы обычным вечерним беспорядком.
Для меня — почти дисциплинарным происшествием.
В дверь постучали в третий раз.
Я поднялся, провёл ладонью по лицу, взял пистоль со стола и подошёл к двери сбоку. Привычка. Ночью в служебном доме стучали редко. Если стучали, сначала стоило убедиться, что снаружи не человек с ножом, подложной печатью или последней просьбой перед смертью.
— Кто?
— Если скажу “доставка пирожных”, ты откроешь быстрее? — раздался голос Роша.
Рядом, ниже и глуше, добавил Сивер:
— Я пытался его отговорить.
Я открыл дверь.
За порогом стояли оба.
Сивер выглядел так, будто ночной визит причинял ему личное неудобство, но раз уж он оказался здесь, то будет стоять прямо и страдать молча. Плащ на плечах промок от мелкого дождя, волосы потемнели, на лице — привычная тяжёлая собранность.
Рош держался рядом, бледный, но слишком довольный собой для человека, которого несколько часов назад дважды ранили в один бок. Под плащом у него виднелась свежая перевязь. В руках он держал закрытую корзину, от которой шёл запах горячего мяса, хлеба и пряностей.
Он смерил меня взглядом.
Потом посмотрел через плечо в комнату.
На форму, на стол, а потом на диван.
Его брови медленно поднялись.
— Сивер, — сказал он с почти благоговейным ужасом, — кажется, мы застали конец эпохи.
Сивер заглянул в комнату и тоже задержал взгляд на кителе.
— Ты спал на диване.
— Наблюдательность подтверждена, — сказал я.
— Форма не убрана.
Рош прижал корзину к груди.
— Надо позвать прелата Грасса. Пусть официально зафиксирует. Легат Вейр допустил существование складки на ткани.
— Ещё слово, и я зафиксирую твоё возвращение в палату, — сказал я.
Рош улыбнулся шире.
— Видишь? Уже лучше. Спящий Арден был пугающим. Почти живым.
Я открыл дверь шире и убрал пистоль.
— Почему ты не в палате?
— Потому что меня героически, блистательно и почти бесплатно вылечили Церковные лекари.
Я посмотрел на него.
Сон ушёл окончательно.
— Церковные лекари?
— Да. Те самые. С чистыми руками, спокойными лицами и таким выражением, будто обычные медики лечат людей камнями и молитвой в неправильном порядке.
Сивер вошёл первым, снял мокрый плащ и повесил его у двери.
— Рана закрыта. Кровопотеря восполнена. Ходить разрешили, бегать запретили, говорить, к сожалению, тоже не запретили.
— Они пытались, — сказал Рош. — Но потом поняли, что это выше их дара.
Я всё ещё смотрел на него.
Церковные лекари были лучшими в Империи. Их отправляли к высшим прелатам, к аристократам с нужными фамилиями, к тяжело раненным офицерам гвардии, к тем, кого Империя считала ценным ресурсом. Кардиналы Серого Пера обычно лечились у ведомственных медиков. Быстро, грубо, достаточно, чтобы снова держать оружие.
— Почему тебя лечили они? — спросил я. — Идёт война. Их должны отправлять к армии.
Сивер закрыл дверь и встал у стены.
— На фронт отправили часть. Небольшую, судя по всему. Основной состав оставили в столице.
— Из-за военного положения?
— Возможно. Или потому что Империя не считает захват Вельтмара задачей, требующей всех лучших лекарей.
Рош присвистнул.
— Звучит почти обидно для Вельтмара.
Сивер посмотрел на него.
— Маленькая столица. Слабая армия. Зависимость от торгового перешейка. Если основные расчёты верны, война будет короткой.
— А если расчёты неверны?
— Тогда умрут те, кто окажется ближе к границе.
Рош на секунду перестал улыбаться.
Потом поднял корзину.
— А мы, пока граница занята смертью, доставляем еду сонным легатам. Каждый служит как может.
— Ты не ответил, почему тебя лечили Церковные лекари, — сказал я.
Рош поставил корзину на стол и с деланой скромностью развёл руками.
— Видимо, моя красота признана стратегическим ресурсом.
Сивер сухо произнёс:
— Мелиса.
Рош вздохнул.
— Ты испортил драму.
— Её не было.
Я посмотрел на корзину.
— Старший легат?
— Именно. — Рош сел на край стула, осторожно, чтобы не задеть бок. — Наша породистая кошка, пользуясь фамилией фон Кальйонджу, свежим званием и тем тоном, от которого у писарей начинают потеть печати, выбила мне лечение у Церковных лекарей. Сказала, что потеря специалиста по вскрытию помещений снизит оперативную эффективность звена.
— Она так сказала?
— Почти. Возможно, там было ещё что-то про “недопустимость потери подготовленного кадра из-за медицинской экономии”. Я в этот момент был занят тем, что пытался не истечь кровью на чужой красивый пол.
Сивер добавил:
— Она пришла лично.
Рош кивнул.
— И смотрела на лекаря так, будто он сам станет следующим пациентом, если скажет “очередь”.
Я молчал.
В комнате стало тише.
За окном снова шёл дождь. Уже не сильный, просто упрямый: капли сбегали по стеклу, стучали по подоконнику, падали с крыши на камень внутреннего двора.
Рош открыл корзину.
Запах еды стал сильнее.
Внутри были плотно закрытые глиняные чаши с тушёным мясом и крупой, несколько ломтей хлеба, завернутый в ткань кусок сыра, яблочный пирог и маленькая банка густого тёмного соуса. Всё ещё тёплое.
— Она сказала, ты сегодня почти не ел, — сказал Рош. — Я хотел спросить, откуда она знает, но потом решил, что не хочу знать.
Я посмотрел на корзину.
Потом вспомнил вечер у казарм.
Мелиса стояла у ворот, когда мы разошлись после патруля. Она видела, что я пошёл не к служебному дому, а к старому кварталу. К Крейду. Дорога туда не проходила мимо столовых, офицерских кухонь или лавок, где можно было быстро взять ужин.
Если она знала мой маршрут, знала и остальное: я вернусь поздно, скорее всего, уставший, с головой, забитой войной, складом, разговором и рупорами.
Значит, еда была не случайной заботой.
Расчётом тоже, пугающе точным.
И почему-то от этого стало теплее, чем следовало.
— Она наблюдательна, — сказал я.
Рош фыркнул.
— Это мягко сказано. Если однажды она спросит, сколько раз я вдохнул за операцию, я даже не удивлюсь. Обидно будет только, если ошибётся.
— Не ошибётся, — сказал Сивер.
— Вот именно. Никакого уважения к человеческой приватности дыхания.
Я посмотрел на него.
— Ты пришёл посреди ночи ради еды?
— Нет. Мы патрулировали.
— Ночной патруль? — спросил я.
Сивер кивнул.
— После приказа ожидать свободные группы ходят по районам. Мы проверили казарменный квартал, два склада и дорогу к лечебному корпусу. По пути Рош заявил, что должен доставить еду лично.
— Для укрепления боевого духа, — сказал Рош.
— Для болтовни.
— Одно другому не мешает.
Я прошёл к столу и посмотрел на еду.
— Почему не передали смотрителю?
Рош сделал оскорблённое лицо.
— И лишить себя возможности увидеть, как Арден Вейр открывает дверь сонный, злой, мятый и с неубранной формой? Я ранен, легат, но ещё не настолько глуп.
— Рана ухудшилась бы, если бы я тебя ударил.
— Поэтому я пришёл с Сивером.
Сивер скрестил руки на груди.
— Я всё ещё считаю этот визит ошибкой.
— Зато исторической.
— Исторические ошибки обычно плохо заканчиваются, — ответил Сивер
— Но зато потом о них пишут.
Я снял крышку с первой чаши. Мясо было мягким, с пряностями и овощами. Еда из заведений возле казарм обычно была проще. Эта пахла так, будто её выбирал человек, который знал разницу между “накормить” и “отделаться”.
На ткани возле пирога лежала маленькая записка.
Всего одна строка:
“Ешьте, легат. Мёртвые от усталости командиры играют в шахматы ещё хуже”.
Подписи не было, она была и не нужна.
Рош наклонился, пытаясь прочитать.
Я сложил записку быстрее.
— Секреты старших легатов? — спросил он.
— Полевое распоряжение.
— О, конечно. Сладкий пирог как часть командной дисциплины.
Сивер посмотрел на стол, потом на меня.
— Тебе стоит поесть.
— Я поем.
— Сейчас.
Я поднял взгляд, а Сивер не отвёл глаз.
В этом был весь он. Мало слов, мало лишнего, но если считал что-то важным, говорил так, будто сам становился частью стены.
Я взял хлеб, а Рош довольно устроился на стуле.
— Вот. Ночной патруль успешно предотвратил голодную смерть легата. Прошу отметить в отчёте.
— В отчёте я отмечу нарушение режима раненого кардинала, — сказал я.
— Бессердечно.
— Точно.
— Вот за это мы тебя и ценим.
Сивер коротко посмотрел на него.
— Мы?
— Отряд. В широком смысле. Очень широком. Почти теоретическом.
Я ел стоя, но после взгляда Сивера всё-таки сел. Мясо оказалось лучше, чем ожидалось. Пирог я оставил на потом. Рош, конечно, заметил.
— Боишься сладкого?
— Откладываю.
— Так говорят люди, которых уже начала портить Мелиса.
— Она твой командир.
— И мой спаситель от обычных медиков. Я теперь могу говорить о ней с уважительным ужасом.
Сивер отошёл к двери.
— Нам пора.
Рош поднялся с лёгким недовольством, но спорить с собственным боком не стал.
— Да-да. Больным нужен сон, здоровым — тоже, а легатам, которые спят на диванах и забывают форму на стуле, сон нужен вдвойне.
— Втройне, — сказал Сивер.
Рош посмотрел на него.
— Ты только что пошутил?
— Нет.
— Жаль. Я уже хотел обрадоваться.
Они направились к выходу.
У двери Рош обернулся и на мгновение стал чуть серьёзнее. Из-за бледности лица это выглядело непривычно.
— Завтра будет долгий день, Арден. Выспись.
Сивер добавил:
— И убери форму. Иначе Рош расскажет всем.
— Уже хотел, — признался Рош.
— Не успеешь, если я верну тебя медикам, — сказал я.
Рош улыбнулся.
— Вот теперь точно порядок.
Они ушли.
Дверь закрылась. Шаги в коридоре удалились, потом стихли за поворотом.
Я остался один.
Комната снова стала тихой, но теперь тишина отличалась. На столе стояла тёплая еда. На спинке стула всё ещё висела неубранная форма. Под дверью остался мокрый след от чужих сапог. В воздухе держался запах дождя, мяса и яблочного пирога.
Я сел за стол и развернул записку снова.
“Ешьте, легат. Мёртвые от усталости командиры играют в шахматы ещё хуже”.
Я смотрел на эту строку дольше, чем требовалось.
Перед глазами всплыло, как Мелиса сидит за столом в баре, двигает ферзя и делает вид, что пирожное никак не участвует в уничтожении моей позиции. Потом мост, дождь, её подмигивание и фраза о том, что устав писали тоже люди.
Потом склад, кровь, её ледяной голос: “Хорошая работа, легат”.
И ещё — её взгляд у ворот, когда я свернул не к дому, а к старому кварталу.
Она всё сложила.
Маршрут, время, усталость. и пропущенный ужин.
И отправила еду так, будто это было не заботой, а естественным продолжением правильно просчитанной операции.
Невозможно было собрать это в один простой образ.
Породистая кошка, и Старший легат.
Женщина, которая выбила Рошу Церковных лекарей и прислала мне еду посреди ночи.
Я отломил кусок пирога.
Он был слишком сладким.
Разумеется.
Я хотел убрать записку в ящик, но задержал её в руке.
Уголки губ дрогнули сами собой.
Почти незаметно.
Так мало, что зеркало, если бы я смотрел в него, могло бы не успеть поймать.
Я одёрнул себя через секунду.
Поздно.
Улыбка уже случилась.
Я положил записку рядом с шахматной доской и мысленно, без слов, поблагодарил Мелису.
Потом всё-таки доел пирог, и лёг спать.