# Левиафан
Конвой выбрали плохо.
Это было даже обидно.
Левиафан стоял на крыше заброшенной красильни и смотрел, как повозка выезжает из боковых ворот старого монетного двора. Серый тент. Железная решётка под тканью. Две лошади. Шесть охранников. Один впереди, двое по бокам, двое сзади, один рядом с возницей. Писаря нет. Медика нет. Запасной смены нет. Маршрут ускорен, но не продуман.
Империя умела строить стены.
А потом посылала между ними людей, которые считали, что стена думает за них.
Он поправил волосы.
Утро было влажным, ветер неприятно цеплял пряди у виска. Берцы снова были идеально чистыми. Тренч застёгнут. Под коричневым дорожным плащом клинки лежали правильно, один с каждой стороны.
София была в этой повозке.
Он знал это не потому, что верил в судьбу. Судьба — слово для тех, кто ленится проверить расписание, подкупить грязного информатора, выслушать три лишние сплетни у прачечной и заметить, что у второго охранника на воротах новый ремень, выданный только для внешнего кольца.
София была там.
Значит, всё остальное становилось маршрутом.
Он спустился с крыши до того, как повозка вошла в узкий проезд между красильней и складом соли.
Первый охранник не успел крикнуть.
Левиафан появился сбоку, ударил навершием клинка под ухо, поймал падающее тело за ворот и аккуратно опустил к стене.
— Слишком расслабленная шея, — сказал он тихо. — Но это уже не моя забота.
Второй повернулся на звук.
Получил рукоятью в солнечное сплетение, согнулся, и Левиафан мягко добавил коленом в висок. Без крови. Без лишнего хруста. Просто выключить.
Третий попытался вытащить саблю.
— Нет, — сказал Левиафан.
Клинок описал короткий серебристо-синий полукруг и срезал ремень ножен вместе с пуговицей на форме. Сабля упала к ногам охранника.
Тот побледнел.
— Руки за голову.
Охранник послушался.
— Умница.
Левиафан ударил его рукоятью в подбородок.
Возница бросил поводья и попытался спрыгнуть.
— Побежишь — не заметишь клинка в спине, — лениво предупредил Левиафан.
Возница застыл.
— Вот видите, — продолжил Левиафан, подходя ближе. — Я за разумный диалог.
Он оглушил его открытой ладонью по нервной точке за ухом. Мужчина осел на сиденье, почти не испортив позу.
Пятый охранник оказался храбрее остальных.
Или глупее.
Он бросился вперёд с коротким копьём.
Левиафан улыбнулся.
Парные клинки вышли одновременно.
Он не всегда убивал ими. Это было бы вульгарно. Клинки хороши не только для смерти. Правый отвёл древко копья в сторону, левый ударил плоской стороной по запястью. Кость не сломалась, но пальцы раскрылись. Разворот. Навершие в грудь. Пятка по колену. Тело на землю.
Мастерство двух клинков строилось не на скорости, как думали зрители.
Скорость была приятным следствием.
В пыточных Вельтмара Левиафан учился анатомии на живых телах. В дуэльных залах — симметрии. В переулках — тому, что грязь всегда быстрее красивой теории, если не уважать её заранее.
Шестой охранник понял, что остался один.
Бросил оружие.
Левиафан посмотрел на него с почти добрым сожалением.
— Поздно, но не безнадёжно.
— Прошу...
— Не кричите. У вас неприятный тембр.
Удар пришёлся точно в точку между шеей и плечом.
Охранник рухнул.
Живой.
Все шестеро — живые.
Милосердие — слишком громкое слово для такой мелкой экономии. Они были пешками, которым выдали плохой маршрут и посредственное оружие. Убивать их означало тратить заточку, время и внимание. Они не заслужили смерти от его рук.
Пока.
Изнутри повозки слышались дыхание, шёпот, чей-то плач.
Левиафан подошёл к задней решётке.
Замок был имперский, тяжёлый, грубый, самодовольный. Он достал тонкий инструмент из рукава, но через секунду передумал и просто разрезал дужку клинком. Солевая кромка прошла по металлу с сухим звоном. Замок раскрылся.
Дверца скрипнула.
Внутри сидели военнопленные.
Грязные. Бледные. Слишком худые. Некоторые с перевязками, некоторые без. В дальнем углу, рядом с раненым парнем, которого она поддерживала даже в клетке, сидела София.
На мгновение мир стал слишком тихим.
Она подняла голову.
Чёрные волосы спутались, одна прядь прилипла к щеке. Кожа была бледнее, чем он помнил. Глаза казались огромными на исхудавшем лице, тёмно-зелёные, глубокие, с той самой мягкой силой, которая когда-то раздражала его сильнее любых проповедей.
— Нет, — прошептала она.
Левиафан убрал клинки.
Медленно.
Чтобы она не смотрела на сталь.
— София.
Она встала слишком резко.
Пошатнулась.
Он успел подхватить её у самой дверцы. Она вцепилась в его тренч, как человек, который всё ещё не верит рукам. Потом обняла. Крепко, насколько хватило сил. Лицом в грудь, пальцами в ткань, дрожью через всё тело.
Левиафан замер.
Слишком неправильная складка на её тюремной одежде.
Он обнял её осторожно.
Так, как умел только с ней.
— Ты здесь, — сказала она глухо.
— Я же не мог позволить Империи испортить твои руки станками.
Она всхлипнула и почти рассмеялась.
— Ты невозможен.
— Мне часто говорили. Обычно перед тем, как начинали кричать.
Пленные начали выбираться.
Кто-то побежал сразу. Кто-то пытался помочь раненым. Кто-то стоял в растерянности, не понимая, куда идти, если клетка открыта, а страх всё ещё держит за горло.
— В переулок, — сказал Левиафан. — Направо, потом к старым стокам. Кто побежит по главной улице, сам подарит себя патрулю.
Они послушались не все.
Люди редко слушают хорошо, когда свобода падает им на голову без инструкции.
София подняла лицо.
— Рем. Он ранен. Я должна...
— Он пойдёт с остальными.
— Леви.
Её пальцы сжались на его рукаве.
Она касалась, как всегда. Даже сейчас. Даже после клетки. Даже зная, кто он.
Он посмотрел на раненого парня.
Тот держался за повязку и смотрел на Левиафана с ужасом человека, который понимает: его жизнь сейчас зависит от настроения красивого чудовища.
— Идите, — сказал Левиафан. — Если упадёте, я передумаю.
Рем кивнул так быстро, что едва не потерял равновесие.
София выдохнула.
— Спасибо.
— Не привыкай.
Она хотела ответить, но ноги подвели её.
Левиафан подхватил её снова, её тело стало слишком лёгким.
Это было хуже любой раны.