Шахматы

Некоторое время мы молчали.

Это молчание было неожиданно не неприятным. Вокруг шумел бар, звенели кружки, кто-то спорил о цене зерна, кто-то смеялся слишком громко, кто-то пытался петь и быстро был остановлен общим недовольством.

В казармах шум означал тревогу или построение. Здесь он просто означал, что люди живы и пока не получили приказ замолчать.

Бармен принёс маленькую шахматную доску без просьбы.

— Лиса, твоя старая жертва сегодня не пришла, — сказал он. — Но, гляжу, новая сама дошла до стола.

Мелиса просияла.

— Тобиас, вы чудо.

Я посмотрел на доску.

— Шахматы?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы проверить, правда ли вы думаете только в подвалах.

— Я умею играть.

— Все так говорят до третьего хода.

Она развернула доску, поставила фигуры и подвинула белые ко мне.

— Вам преимущество первого хода. Я великодушна.

— Или уверены в победе.

— Одно другому не мешает.

Я сделал первый ход, через двенадцать минут она поставила мне мат.

Не случайный, и даже не грубый.

Чистый, выверенный, почти издевательски спокойный. Она не давила сразу. Дала мне занять центр, позволила провести атаку, даже пару раз кивнула так, будто план был разумным. Потом закрыла выходы, отрезала ладью, пожертвовала коня и через четыре хода загнала короля туда, где он мог только ждать.

— Мат, — сказала она.

Я смотрел на доску.

— Ещё раз.

— О, вот это тон мне нравится.

Вторая партия длилась дольше.

Я играл осторожнее. Не атаковал слишком рано, не поверил в очевидную слабость на левом фланге, дважды отказался от выгодного взятия.

Мелиса пила дешёвое пиво, ела медовый пирог и разговаривала с барменом о том, что тот неправильно хранит орехи.

Потом поставила мне мат на двадцать первом ходу.

— Ещё раз, — сказал я.

Она посмотрела на меня с удовольствием.

— Вот теперь я вижу полевого командира. Не признаёт потерь, пока доска окончательно не загорится.

— Ещё раз.

Третью партию она выиграла быстрее первой.

Это было уже раздражающе.

Я чувствовал себя так, будто угодил в проклятую временную петлю: раз за разом умирал на этой чёрно-белой доске и возвращался в начало, только чтобы снова увидеть её насмешливый взгляд и снова проиграть.

— Вы отвлекали разговорами, — сказал я.

— Я ела пирог.

— И говорили.

— Я почти всегда говорю. Это не считается отдельной тактикой.

— Считается, если мешает противнику.

— Тогда да. Я блестящий тактик.

Я откинулся на спинку стула, внутри поднялось неприятное чувство.

Раздражение от того, что ситуация не подчинялась ожидаемому порядку. В подвале ошибка приводила к крови. В отчёте — к исправлениям. На шахматной доске ошибка приводила к тому, что Мелиса фон Кальйонджу улыбалась так, будто только что поймала меня за попыткой украсть последний кусок торта.

— Вы злитесь, — сказала она.

— Нет.

— Вы смотрите на моего ферзя так, будто он нарушил субординацию.

— Ферзь действовал агрессивно, — ответил я.

— Ферзь действовал эффективно.

— Слишком рискованно.

— И всё же ваш король умер.

— Условно.

— Утешайтесь этим.

Она потянулась за кружкой и обнаружила, что та пуста.

— Тобиас! Ещё одно дешёвое пиво.

— Именно дешёвое? — спросил бармен.

— Да. Я сегодня старший легат. Мне нужно сохранять связь с народом.

— Твоё благородство разрушает мою прибыль.

— Империя оценит твою жертву.

Я посмотрел на неё.

— Вы напиваетесь дешёвым пивом.

— Не напиваюсь. Поддерживаю лёгкую боевую неустойчивость.

— Это называется иначе.

— Только у скучных людей.

Бармен принёс новую кружку. Мелиса отпила и довольно выдохнула.

Щёки у неё чуть порозовели. Глаза стали ярче. Но речь оставалась ясной, а движения — точными. Даже слегка опьянев, она не теряла контроля. Просто позволяла себе больше жизни между словами.

— Теперь ваша очередь, — сказала она.

— Играть?

— Рассказывать.

— О чём?

— О себе.

— Моё личное дело у вас есть.

— В личном деле написано, что вы воспитанник приюта Серого Пера, полевой командир, дисциплинарных нарушений нет, двадцать три успешные операции, личное поручительство Эймона Крейда. Это не “о себе”. Это способ убить человека скукой, не нарушая закон.

— Этого достаточно.

— Для прелата Грасса — возможно. Для человека за столом — нет.

Я посмотрел в кружку.

Пена почти осела. “Главный Император” оставил горький след на языке.

— Я не помню родителей, — сказал я.

Мелиса не перебила.

В этом было что-то редкое.

Она умела говорить много, но сейчас просто ждала.

— Их признали связанными с интригантами. Меня должны были очистить вместе с их именем. Крейд вмешался. Устав позволял исключение, если ребёнок пригоден для полного имперского воспитания. Меня передали в приют Серого Пера. Потом казармы. Потом отбор. Потом служба.

Я говорил коротко, так было проще.

В длинных фразах появлялись места, куда могли проникнуть ненужные оттенки.

Мелиса крутила пустую вилку между пальцами.

— И вы решили, что должны платить.

Я поднял взгляд.

— Что?

— За то, что вас оставили.

Я молчал.

Она чуть наклонила голову.

— Простите. Это прозвучало слишком прямо.

— Вы правы.

Теперь замолчала она.

Шум бара будто отодвинулся. Где-то у стойки спорили о ставках на кулачный бой. За окном дождь усилился, капли начали чаще бить по стеклу.

— Я не знаю, каково это, — сказала Мелиса тише. — У меня другое. Мать, которая переживает до безумия. Фамилия, которую надо не опозорить. Отец, который появляется редко, но всегда так, будто его мнение должно иметь вес. Академия, где половина людей ждала моего провала, а вторая половина хотела использовать мой успех как украшение статистики.

Она усмехнулась.

— Не сравниваю. Просто говорю, что у каждого есть форма долга, которую ему надели раньше, чем он понял, какого она размера.

— Вы поэтому пошли в Серое Перо?

— Частично.

— А остальное?

Мелиса взяла с тарелки крошку пирога и посмотрела на неё.

— Я хорошо умела видеть системы. В Академии это называли талантом. Ставили высшие баллы, хвалили, давали сложные модели. А потом я поняла, что все модели, которые нам дают, уже очищены от грязи. На карте нет запаха. Нет крика за стеной. Нет ошибки писаря. Нет ребёнка, который внезапно выходит из двери, где по схеме должен быть склад.

Её голос стал спокойнее.

Почти рабочим, но не холодным.

— Я хотела увидеть настоящую Империю. Не с балкона. Не с лекционной кафедры. Не в сводках, где смерть превращается в цифру. А там, где ваши люди работают.

— И что увидели?

Она посмотрела на меня.

— Пока — вас. Ваш отряд. И отчёт, в котором волосы названы угрозой выживания.

— Небольшой участок Империи.

— Но честный.

Я не ответил.

Мелиса вдруг улыбнулась снова, будто сама испугалась, что разговор стал слишком тяжёлым для разгрузочного вечера.

— Ладно. Хватит серьёзности. А то я сейчас начну звучать как собственная утренняя версия, и мне придётся выписать себе замечание за чрезмерную правильность.

— Вы часто так переключаетесь?

— Между работой и собой? Да.

— Почему?

— Потому что если не переключаться, одна из частей съест другую. На работе я должна быть точной. После работы — живой. Иначе в один прекрасный день проснусь, начну разговаривать пунктами устава и пойму, что стала мебелью в кабинете Грасса.

— Мебель там качественная.

— Арден.

— Что?

— Это был почти комплимент кабинету. Не мне. Мы будем работать.

Она подозвала бармена ещё раз.

— Есть что-нибудь с ягодами?

— Пирожные остались.

— Несите два.

— Два? — спросил я.

— Одно мне. Второе мне, если вы откажетесь.

— Вы уже ели торт и пирог.

— Вы считаете?

— Да.

— Прекратите. Это тревожный навык, — проронила она.

Пирожные оказались маленькими, с тёмными ягодами и кремом. Мелиса одно подвинула ко мне.

— Попробуйте.

— Я не люблю сладкое.

— Вы знаете или предполагаете?

— В детстве сладкое выдавали редко.

— Это не ответ.

Я посмотрел на пирожное, оно выглядело безобидно, в этом и была проблема.

Я взял вилку и отрезал маленький кусок.

Слишком сладко.

Крем, ягоды, мягкое тесто. Я проглотил и поставил вилку.

Мелиса смотрела так, будто наблюдала за сложным экспериментом.

— Ну?

— Съедобно.

— Великолепная рецензия. “Съедобно” — вершина кулинарной критики от Серого Пера.

— Я могу написать подробнее.

— Не надо. Вы опишете структуру крема как слабое место обороны.

— Крем действительно нестабилен.

Она засмеялась так громко, что за соседним столом обернулись.

Я почувствовал странное.

Не неловкость.

Скорее непривычность.

В моей жизни люди смеялись редко. Рош смеялся перед дракой. Крейд смеялся так, будто знал конец шутки ещё до её начала. Дети на площади смеялись над тем, кому было страшно. Смех Мелисы был другим. Лёгким. Не требующим крови, унижения или победы.

Просто смех.

— Вы задумались, — сказала она, успокоившись.

— Да.

— Опасный признак?

— Зависит от мысли.

— И какая?

Я посмотрел на неё.

— Вы не такая, как утром.

— Конечно. Утром я работала.

— Это слишком сильное различие.

— Вам не нравится?

Я подумал.

Бар шумел. Дождь стучал по стеклу. На доске всё ещё стояли фигуры после третьего моего поражения. Мелиса сидела напротив с кружкой дешёвого пива, тарелками из-под сладкого, живыми глазами и той же формой, в которой утром принимала власть над моим отрядом.

— После трёх шахматных побед я согласна принимать честность вместо комплиментов.

— Вы часто выигрываете?

— Часто.

— Почему сразу не сказали?

— Вы бы отказались играть.

Я посмотрел на доску.

— Ещё одну.

Мелиса засияла.

— О, месть.

— Практика.

— Разумеется. Очень серьёзная, дисциплинированная месть.

Четвёртую партию я проиграл через тридцать ходов.

Улучшение.

Но всё равно проиграл.

— Вы стали осторожнее, — сказала она.

— Вы стали меньше говорить.

— Я ела пирожное.

— Значит, пирожное полезно для моей концентрации.

— Неверный вывод. Пирожное полезно всегда.

К этому времени дождь за окном стал настоящим.

Не ливень, но плотная ровная стена воды, которая размывала свет фонарей и превращала улицу в мокрую полосу жёлтого и чёрного. Посетители начали задерживаться у дверей, кто-то ругался, кто-то заказывал ещё, будто дождь был не погодой, а оправданием.

Мелиса посмотрела в окно.

— Прекрасно. Я без плаща.

— Неподготовленность к погодным условиям.

— Не начинайте.

— Академический стандарт предполагает учёт среды.

Она медленно повернулась ко мне.

— Вы только что использовали мои слова против меня.

— Да.

— Я горжусь вами.

— Это была критика.

— У вас всё критика, пока не доказано обратное.

Она поднялась из-за стола чуть резче, чем обычно. Дешёвое пиво всё-таки сказалось: не на речи, не на взгляде, но на лёгкой свободе движения. Она не пошатнулась, просто стала менее линейной.

Бармен подошёл забрать пустые тарелки.

— Лиса, записывать на тебя?

— Записывай на меня. Если мой новый подчинённый начнёт спорить, скажи ему, что это приказ старшего легата.

— Слушаюсь, старший легат, — сказал Тобиас с таким ужасным подобием официального тона, что даже я понял насмешку.

Мелиса показала ему вилку.

— Я могу назначить тебя ответственным за анализ стульев.

— Больше не спорю.

Мы вышли под навес у двери.

Дождь шумел по мостовой, стекал с крыши тонкими струями и разбивал отражения фонарей в лужах. Воздух стал холоднее, чище, пах мокрым деревом и камнем. Мелиса вдохнула глубоко, будто дождь был не неудобством, а завершением вечера.

— Я живу в гостевом корпусе Академического представительства, — сказала она. — Это в другую сторону.

— Проводить?

Она посмотрела на меня с улыбкой.

— Вы предлагаете из вежливости, долга или потому что я выпила дешёвого пива и могу объявить войну луже?

— Из оценки риска.

— Самый романтичный ответ из возможных.

— Я не...

— Знаю, знаю. Вы не пытались быть романтичным. Это ваша главная защита от мира.

Она шагнула под дождь, потом обернулась.

— Не нужно провожать. Здесь безопасный район. К тому же я не настолько пьяна, чтобы проиграть луже. Максимум — заключу с ней невыгодное перемирие.

— До завтра, старший легат.

На слове “старший” она поморщилась.

— После работы можно Мелиса.

— Это нарушение субординации.

— После работы это сокращение лишних звуков.

— До завтра, Мелиса.

Она улыбнулась.

— Вот. Мир не рухнул. До завтра, Арден.

Она ушла первой, легко перепрыгнув через узкую лужу, но на второй всё-таки наступила в воду и тихо выругалась себе под нос. Потом посмотрела назад, заметила, что я видел, и подняла палец, явно предупреждая не комментировать.

Я промолчал.

Иногда молчание было лучшей формой самосохранения.

Домой я возвращался под дождём, плаща тоже не было.

Неподготовленность к погодным условиям.

Отметить.

В служебном доме было тихо. Смотритель у входа дремал сидя, но при моём появлении сразу открыл глаза и приложил кулак к груди.

— Ради Империи, легат.

— Ради Империи.

В квартире я снял мокрый китель, повесил его сушиться, протёр сапоги и проверил, не намокли ли документы. Потом переоделся в тренировочную рубаху и посмотрел на часы.

Времени было ещё много.

Слишком много для сна.

Слишком мало для полноценного отдыха.

После короткого рабочего дня тело не чувствовало усталости. Разговоры в баре, проигранные партии, торт, пиво, дождь и смех Мелисы оставили в голове лишний шум. Его нужно было убрать.

Я достал тренировочный клинок.

В холостяцкой берлоге было мало места, но достаточно для базовых связок. Шаг. Поворот. Удар. Отвод. Низкая позиция. Возврат. Снова шаг. Снова удар.

Движения возвращали порядок, тело понимало их лучше, чем разговоры.

Через десять минут дыхание стало ровнее, через двадцать исчез вкус горького напитка, через тридцать я уже не думал о шахматной доске.

Почти.

Ферзь Мелисы всё равно иногда всплывал в памяти.

Наглый, агрессивный, слишком эффективный.

Я сделал ещё одну связку, резче нужного.

Клинок рассёк воздух.

— Условная смерть, — сказал я пустой комнате.

Ответить было некому.

И хорошо.

Я продолжил тренировку.