Сначала далёкий рупор, потом второй, ближе, потом вся столица медленно проснулась под торжественную мелодию Имперского Света. Обычно гимн собирал утро в порядок.
Сегодня он прозвучал нелепо: я лежал на чердаке бара, прижатый к спящей старшей легату, которая вчера подписывала политическую ложь, а теперь держала меня так, будто боялась потерять даже во сне.
Мелиса вдохнула глубже, пальцы на моей шее дрогнули.
Она открыла глаза.
Несколько секунд смотрела на меня мутно, не понимая, что именно видит. Потом сознание вернулось к ней так резко, что я успел подготовиться к удару.
Мелиса отскочила, схватила одеяло и натянула его до подбородка.
Голова у неё явно болела. Лицо было бледным, глаза — слишком большими, волосы — в полном беспорядке.
И всё же, когда она заговорила, в голосе появился тот самый ледяной командирский тон, которым можно было остановить панику целого отделения.
— Легат Вейр. Если вы сейчас же не объясните свою дислокацию на этом диване, кровати или чем это считается, я лично подпишу приказ о вашей ликвидации за нарушение личных границ командира.
Я сел на край кровати и поправил воротник.
— Вы сами осуществили захват приблизительно пятнадцать минут назад. Я ждал окончания манёвра.
Она моргнула.
— Что?
— Я подошёл разбудить вас. Вы провели захват за шею и плечо, после чего переместили меня на кровать. Применение силы для освобождения могло привести к непредсказуемой агрессии с вашей стороны.
Мелиса смотрела на меня.
Потом на свою руку.
Потом на кровать.
Потом снова на меня.
— Я?
— Да.
— Схватила?
— Да.
— Уволокла?
— Физически точнее будет “опрокинула и зафиксировала”.
Её лицо медленно залилось краской.
Не полностью. Сначала щёки, потом уши, потом шея, которая тут же исчезла под одеялом.
— Вы сейчас издеваетесь?
— Нет.
— Это делает ситуацию хуже.
— Возможно.
Она зажмурилась, будто пыталась вспомнить вчерашний вечер через боль в голове и нежелание существовать.
— Тобиас дал вам ключ?
— Да.
— Я убью Тобиаса.
— Он предупреждал держаться подальше от ваших рук.
— Значит, не убью. Покалечу административно.
Она поморщилась и прижала пальцы к виску.
Воспоминание о вчерашнем дне, судя по лицу, догнало её постепенно. Сначала бар, потом выпивка, потом, вероятно, фраза, которую она сказала мне у арки. Цвет ушёл с её щёк почти так же быстро, как появился.
— Выйдите, — сказала она тише. — Мне нужно привести себя в порядок.
Я поднялся.
— Разумеется.
— И, Арден.
Я остановился у двери.
Она всё ещё держала одеяло у груди, волосы падали на лицо, но взгляд стал серьёзным.
— Никуда не уходите.
— Я подожду.
За дверью я стоял на узкой площадке под крышей и слушал, как внутри Мелиса пытается собрать себя обратно: вода из кувшина, тихий стук сапога, шорох ткани, короткое недовольное дыхание человека, обнаружившего, что похмелье не уважает старших легатов.
Через несколько минут дверь открылась.
Мелиса уже была в форме, хотя форма не сидела с привычной безупречностью. Волосы она быстро собрала лентой, несколько прядей всё равно выбились у висков. Лицо умыла, но усталость осталась в глазах. Без вчерашнего льда. Без барного блеска. Просто Мелиса, которой было стыдно, больно и очень нужно не отступить.
— Входите.
На чердаке, кроме кровати, стоял пыльный диван у низкой стены. Мы сели на него одновременно, оставив между собой расстояние, которое выглядело официально, но не спасало от памяти о недавнем захвате.
Пауза получилась длинной.
Снизу Тобиас гремел посудой. Первый гимн уже закончился, но город продолжал просыпаться: телеги, голоса, шаги, рупор с коротким объявлением о мобилизационных пунктах.
— Я должен извиниться, — сказал я.
— Я должна извиниться, — сказала она в тот же момент.
Мы замолчали.
Мелиса прикрыла глаза.
— Великолепно. Даже извинения у нас идут строем.
— Вы первая.
— Нет. Если я сейчас начну, вы используете это как повод промолчать.
— Вероятно.
Она посмотрела на меня.
— Вот за честность спасибо.
Я провёл пальцами по шву перчатки. Слова, которые вчера казались почти невозможными, сейчас всё ещё были тяжёлыми. Но после ночи у Крейда тяжесть стала переносимой.
— Я сорвался, — сказал я. — На вас. Это было... удобно.
Мелиса не перебивала.
— Приказ пришёл сверху. Грасс. Высший Совет. Веренхольд. Система снабжения. Всё это было дальше, чем вы. А вы стояли рядом. С документом. С голосом. С рукой.
Последнее слово прозвучало тише.
Она опустила взгляд.
— Я не должен был говорить, что разочаровался в вас.
— Вы имели право.
— Нет.
Я заставил себя посмотреть на неё прямо.
— Я хотел, чтобы виноваты были вы. Тогда устав оставался бы целым.
Мелиса медленно вдохнула.
— А сейчас?
Я почувствовал, как внутри снова поднимается привычное сопротивление.
На этот раз не ушёл от него.
— Устав не является первостепенным во всём.
Фраза вышла почти шёпотом.
Тише, чем нужно, но она услышала.
Я видел, как это ударило по ней. Мелиса поняла, сколько сил потребовалось, чтобы я произнёс такую вещь вслух.
— Арден...
— Я не говорю, что устав бесполезен.
— Я знаю.
— И не говорю, что Империя ошиблась.
— Я слышу.
— Но вчера он не объяснил происходящее. Только прикрыл.
Мелиса долго молчала.
Потом, без улыбки, без защиты, сказала:
— Я тоже должна извиниться. За фразу.
— “А ты стрелял”.
Она вздрогнула.
— Да. Я сказала это, чтобы пробить тебя. Чтобы заставить увидеть свою часть в приказе. Но я знала, куда бью. И всё равно ударила. Это было низко.
Я молчал.
— Я могла предупредить тебя раньше, — продолжила она. — Не на дворе, не перед слугами, не когда Веренхольд уже стоял у окна и улыбался. Я прочитала приказ до операции. Поняла, к чему всё идёт. Решила, что если скажу заранее, ты можешь сорвать исполнение. Я рассчитала тебя, как часть схемы.
Она сжала пальцы на колене.
— Это не было только приказом сверху. Я тоже сделала выбор. И потом, когда ты начал ненавидеть меня за этот выбор, я попыталась разделить нож так, чтобы тебе тоже стало больно. Прости.
Снизу звякнула чашка.
Город за окном шумел всё громче.
Я смотрел на её руки. На пальцы, которые вчера схватили моё запястье, сегодня держали складку ткани, будто иначе они снова сделают что-то неправильное.
— Принято, — сказал я.
Мелиса усмехнулась слабо.
— Самое сухое прощение на континенте.
— Я работаю над формулировками.
— Заметно.
Она подняла взгляд.
— А моё принято?
— Да.
Плечи у неё опустились совсем немного.
Этого хватило, чтобы понять: она держалась на одной только воле.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда нам обоим нужен завтрак. Мне особенно. И желательно такой, который не состоит из чистого сахара, потому что Тобиас будет смотреть на меня как на финансовую угрозу.
— Вы вчера много ели?
Мелиса медленно повернула голову.
— Легат Вейр, в ваших интересах не уточнять.
— Понял.
— Уже лучше.
Мы спустились вниз.
Тобиас стоял за стойкой с видом человека, который всё слышал, но достаточно дорожит жизнью, чтобы не подавать виду. Перед ним уже были тарелки: горячая каша с мясом, хлеб, яйца, сыр, чай для меня и тёмный отвар для Мелисы, запах которого обещал страдания всем остаткам алкоголя в её организме.
— Завтрак примирения? — спросил он.
Мелиса села за стойку и прикрыла глаза.
— Тобиас.
— Понял. Завтрак без названия.
— И без счёта вслух.
— Это будет сложно. Вчерашний счёт сам просит сцены.
— Тобиас.
— Молчу.
Я сел рядом.
Мелиса взяла кружку с отваром, понюхала и посмотрела на бармена с подозрением.
— Это лекарство или наказание?
— Да.
Она выпила глоток и поморщилась.
— Я официально жалею о вчерашнем.
— Только о напитках? — спросил я.
Она посмотрела на меня сбоку.
— Уже нет.
Ответ был тихим.
Мы ели молча несколько минут. На этот раз молчание не давило. Оно было неловким, непривычным, местами слишком живым, но в нём уже не стояли вчерашние выстрелы.
Дверь бара открылась, слишком громко.
Внутрь вошёл Рош.
За ним Сивер, Кайрен, Нерис, Орвел, Лиан и Хест. Видимо, свободные сутки отряд решил использовать самым логичным способом: найти еду. Рош был в плаще, держался за бок меньше обычного и выглядел так, будто утро стало для него подарком.
Он увидел нас, и остановился.
Глаза его медленно засияли.
— Сивер, — сказал он с трагическим восторгом, — я снова ранен. На этот раз прямо в сердце. Наш легат нашёл себе компанию вне устава.
Сивер посмотрел на нас.
На Мелису.
На меня.
На лестницу к чердаку.
Потом снова на Роша.
— Молчи.
— Я ещё ничего не сказал.
— Именно.
Кайрен замер у двери с выражением человека, который хочет исчезнуть из сцены до того, как старшие начнут убивать свидетелей. Нерис подняла бровь. Орвел просто прошёл к ближайшему столу, будто видел достаточно странного на войне и в казармах. Хест уже оценивал, куда удобнее сесть, чтобы не участвовать в разговоре.
Мелиса покраснела.
Я видел, как она попыталась остановить это усилием воли.
Не вышло.
Она медленно поставила кружку на стойку.
— Кардинал Варрен, ещё одно слово, и вы будете мыть этот бар до конца принудительного ожидания.
Рош приложил ладонь к груди.
— Старший легат, если это поможет восстановить дисциплинарную чистоту вашего совместного завтрака...
— Рош, — сказал Сивер.
— Всё, молчу.
Я повернулся к нему.
— Кардинал Варрен ошибается. Мы не пара. Мы устраняли дисциплинарное недопонимание после вчерашней операции.
Тобиас подавился смешком за стойкой.
Мелиса закрыла лицо ладонью.
Рош медленно сел за стол, сияя так, будто боль в боку окончательно окупилась.
— Сивер, — сказал он почти шёпотом, который услышали все, — это звучит хуже, чем если бы он просто признался.
— Ещё слово, — сказала Мелиса, не убирая ладонь от лица.
— Молчу. Абсолютно. Как могила. Очень заинтересованная могила.
Сивер сел напротив него и посмотрел на Тобиаса.
— Завтрак на всех.
— Сейчас будет, — сказал бармен. — И, ради Империи, пусть кто-нибудь следит, чтобы раненый не начал комментировать чердак.
Рош поднял руку.
— Я могу сам...
— Нет, — ответили Мелиса, Сивер и я одновременно.
В баре на секунду стало тихо.
Потом Тобиас рассмеялся.
Нерис улыбнулась краем губ.
Кайрен осторожно сел у стены.
Мелиса всё ещё была красной, но уже не выглядела так, будто хочет сбежать. Она посмотрела на меня через пальцы, и в её взгляде впервые за утро появилась слабая, уставшая, настоящая улыбка.
Я не улыбнулся в ответ, не сразу.
Только уголки губ дрогнули, когда Рош попытался шепнуть Сиверу что-то про “дисциплинарное недопонимание”, а Сивер молча поставил перед ним кружку так резко, что тот передумал.
День ещё не стал лёгким.
Война не исчезла.
Веренхольд оставался жив.
Слуги — нет.
Но за стойкой пахло горячим хлебом, отряд впервые за долгое время сидел не в строю, Мелиса рядом пила отвратительный отвар и делала вид, что не замечает мою почти улыбку.
На одно утро этого оказалось достаточно.