Бар Тобиаса встретил нас жаром, шумом и запахом жареного мяса.
После ночного воздуха и сырых улиц помещение казалось слишком живым. Люди говорили громко, смеялись громче, спорили о фронте с такой уверенностью, будто каждый из них лично видел карту кампании, подписанную Богом-Императором.
На стенах дрожали пятна света от ламп. За стойкой Тобиас разливал пиво, отчитывал какого-то резервиста за попытку поставить сапоги на лавку и одновременно следил за тем, чтобы две женщины у окна не начали спор из-за места.
Когда он увидел нас, его лицо стало почти торжественным.
— Я думал, сегодня у меня будет обычный тяжёлый вечер, — сказал он. — Но, видимо, судьба решила выставить счёт за все мои грехи сразу.
— Стол у окна, — сказала Мелиса.
— Для одной старшей легата, одного легата и одного красного бедствия?
Анастасия сложила веер и с улыбкой коснулась им его подбородка.
— Тобиас, ты стал смелее.
— Я стал старше. Это похоже, но болит чаще.
Он всё же указал на маленький столик у узкого бокового окна. Место было полускрыто от зала выступом стены, но оттуда хорошо просматривались дверь, стойка и большая часть посетителей.
Мелиса выбрала его не случайно. Анастасия, судя по довольному взгляду, тоже оценила.
Она села у окна, как будто стол уже принадлежал ей.
Красное платье легло по бедру мягкой складкой, волосы рассыпались по плечу, веер оказался рядом с бокалом, хотя бокала ещё не было.
Из маленького футляра она достала тонкую трубку, заправленную тёмным табаком, и щёлкнула крошечным огнивом.
Пламя на секунду осветило её лицо снизу.
Запах пошёл сразу: густой, дорогой, с терпкой пряностью и сладковатым дымом.
Мелиса посмотрела на трубку.
— В Академии ты не курила.
Анастасия выпустила первую струйку дыма в сторону приоткрытого окна.
— В Академии я ещё верила, что дисциплина спасает от плохого вкуса и плохих мужчин. Молодость прекрасна своей глупостью.
Тобиас подошёл к столику с тремя кружками в руках, увидел дым и остановился.
— Курить в баре нельзя.
Анастасия не повернула головы. Просто достала из маленького красного кошеля золотую монету и положила на стол между ними.
Тобиас посмотрел на монету.
Потом на дым.
Потом снова на монету.
— Курить у окна можно, — сказал он. — Но если прожжёшь стол, купишь новый.
— Мелисин счёт тоже закрой, — сказала Анастасия. — За сладости, крепкое и то, что она наверняка назвала лечебной необходимостью.
Мелиса резко подняла голову.
— Анастасия.
— Что? Неудивительно, что у тебя закончились деньги. Ты всегда была опаснее всего рядом с сахаром и чужим кошельком.
— Я сама плачу свои долги.
— Разумеется. Когда вспоминаешь, что они существуют.
Тобиас ловко забрал монету.
— Я ничего не слышал, но финансово одобряю разговор.
Мелиса посмотрела на него так, что другой человек отступил бы.
Тобиас был опытнее.
— Что принести?
— Дешёвое, — сказала Мелиса.
— Крепкое или честное?
— Честное.
Анастасия подняла палец.
— Мне то же.
Мелиса медленно повернулась к ней.
— Ты только что закрыла мой счёт золотым.
— Именно поэтому могу позволить себе пить дешёвое из удовольствия, а не из необходимости.
— “Бархатная петля” так хорошо платит?
Анастасия улыбнулась, чуть прикрывая рот трубкой.
— “Бархатная петля” зарабатывает больше любого штурмового звена. Мы приносим не только трупы и отчёты, дорогая. Мы приносим шёлк, золото, имена, доли, доступ к спальням, долговые расписки, политические браки, чужие печати и редкие вещи, которые официально никогда не существовали.
— Ты говоришь так, будто гордишься.
— Я горжусь. Титул мне достался от предков. Деньги в моём кошеле — мои.
Тобиас поставил перед ними две кружки мутного тёмного напитка. Передо мной он, не спрашивая, поставил чай.
Я понюхал.
Горький.
Слишком знакомый.
— Это чай Крейда, — сказал я.
— Ты сам начал его заказывать в прошлый раз, — ответил Тобиас. — Я решил, что это заразно.
Мелиса посмотрела на меня с удивлением.
— Ты раньше говорил, что его чай похож на наказание за мысли.
— Похоже, я привык к наказанию.
Анастасия наклонилась ко мне.
— Опасная стадия взросления, легат Вейр. Сначала человек пьёт горький чай добровольно, потом начинает давать советы младшим, а там уже недалеко до собственного кресла у камина и взгляда, от которого ученики каются в неправильном дыхании.
— Наставник был бы доволен вашим прогнозом.
— Я всегда умела радовать стариков. Обычно не прогнозами.
Мелиса закрыла глаза.
— Анастасия.
— Что? Я была вежлива.
— В твоём исполнении это почти угроза.
Мы выпили.
Мелиса и Анастасия одновременно поморщились от дешёвого алкоголя. Секунда была короткой, но я заметил. Обе сделали вид, что ничего не произошло.
Я посмотрел на их кружки.
— Все выходцы из Академии давятся дешёвым алкоголем с одинаковым достоинством.
Сказал я это ровно.
Тем же тоном, каким обычно докладывал о количестве задержанных.
Мелиса зависла.
Анастасия тоже.
Потом обе одновременно повернулись ко мне.
— Мальчишке, выросшему на казённых сухарях, не понять аристократической тоски, — сказала Мелиса.
— Детдомовскому легату не понять, как тяжело падать с бархатных подушек на каменный пол, — сказала Анастасия почти в тот же миг.
Они замолчали.
Посмотрели друг на друга.
Тобиас за стойкой тихо присвистнул.
— Вот это было почти семейно.
Мелиса взяла кружку.
— Не начинай.
Анастасия рассмеялась, и смех у неё был другой, чем на тренировочном поле. Менее острый. С дымом, усталостью и чем-то старым под ним.
— Видишь, Мел? Даже он уже шутит. Ты плохо на него влияешь.
— Я?
— Конечно. До тебя он, вероятно, только строил людей и ел по расписанию.
— Он до сих пор ест по расписанию.
— Но теперь иногда улыбается. Опасное разложение дисциплины.
Я отпил чай.
Горечь уже не казалась такой враждебной. Возможно, Тобиас заваривал хуже Крейда. Возможно, я действительно привык.
— Вы давно курите? — спросил я.
Анастасия посмотрела на дым у окна.
— С семнадцати.
Мелиса чуть нахмурилась.
— Нет. В Академии ты начала позже.
— Я начала позже делать это при тебе.
В баре вокруг стало громче: у стойки кто-то спорил о цене мяса, у двери резервисты смеялись над песней, в углу женщина ругала мужчину за то, что он обещал вернуться с фронта “через пару недель” и сам верил в свои слова. За нашим столом шум почему-то отдалился.
Анастасия крутила трубку между пальцами.
— В семнадцать я встретила свою великую любовь, — сказала она. — Во всяком случае, тогда она казалась великой. Он говорил красиво, носил перчатки лучше, чем думал, и умел смотреть так, будто весь мир мешает двум избранным душам быть вместе.
Мелиса тихо сказала:
— Анастасия.
— Всё в порядке, дорогая. Я уже давно рассказываю эту историю лучше, чем он целовался.
Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз.
— Я была юной, злой на весь дом и очень голодной до того, чтобы кто-нибудь назвал меня не проблемой, а чудом. Он понял это быстрее меня. Сначала письма. Потом обещания. Потом подарки, которые я оплачивала сама, потому что у него “временно сложное положение”. Потом измены, которые он называл политической необходимостью. Потом шантаж.
Я не двигался.
Мелиса смотрела в кружку.
— Я терпела много лет, — продолжила Анастасия. — Неприлично много для женщины, которая сейчас учит других не становиться игрушками. Верила в сказку, хотя моя семья уже тогда жила не в сказке, а в плохо проветриваемом склепе с фамильным гербом.
Она выпустила дым к окну.
— Мою бабку посадили. Официально — за финансовые махинации и сокрытие долгов перед короной. Неофициально там был клубок из чужих подписей, любовников, старых обид и одной слишком наглой вдовы, которая решила, что титул защитит от тюрьмы. Он не защитил. После этого дом фон Бурди треснул так, что даже слуги начали говорить тише.
Мелиса подняла взгляд.
— Твоя мать тогда...
— Начала топить фамильное серебро в вине, да.
Анастасия сказала это почти легко.
Но пальцы на трубке сжались сильнее.
— Она не злая. Просто очень усталая и очень избалованная. Из тех женщин, которым всю жизнь говорили: “вы прекрасны, не думайте, за вас всё решат”. А потом оказалось, что никто ничего не решит. Муж умер. Мать в тюрьме. Долги на столе. Лорды приходят не помогать, а оценить, сколько стоит красивое отчаяние в старом доме.
— И ты взяла управление на себя, — сказала Мелиса.
— Кто-то должен был. Матушка умела плакать, пить и влюбляться в мужчин, которые обещали ей спасение за её же деньги. Я стала человеком с кошелем, списками долгов и привычкой говорить: “маменька, постарайся не спустить это на очередного смазливого менестреля”.
Она посмотрела на меня.
— Мы с ней близки. По-своему. Я могу злиться на неё до белого каления, вправлять ей мозги, оплачивать её карточные долги и заминать очередную дурацкую интрижку, а потом всё равно оставить на столе кошель с золотом и тёплую шаль. Сказать “люблю” сложнее. Слишком много лишней работы для рта.
Мелиса неожиданно усмехнулась.
— Твоя мать однажды прислала тебе в Академию письмо на восьми страницах и просила спросить у меня, правда ли имперская форма полнит.
— И ты ответила честно.
— Я сказала, что форма не виновата.
Анастасия расхохоталась.
— Она три дня называла тебя жестокой девочкой.
— Заслуженно.
— Ты вообще была жестокой девочкой. Помнишь беседку?
Мелиса сразу напряглась.
— Нет.
— Врёшь.
— Анастасия.
— Ей было двенадцать, — сказала Анастасия, поворачиваясь ко мне с видом человека, который достаёт драгоценность из тайника. — На одном из семейных ужинов наши матери решили, что детям нужно “погулять в саду и подружиться”. Нормальные дети гуляют. Мелиса составила план захвата беседки.
Я посмотрел на Мелису.
Она покраснела.
— Там уже сидели кузены Марсена. Они заняли лучшее место и не пускали младших.
— Она нарисовала карту сада на салфетке, распределила роли, назначила меня отвлекающим фактором и приказала одному мальчику пролить лимонад у западной дорожки. Через семь минут беседка была наша.
— Это была эффективная операция, — сказала Мелиса.
— Тебе было двенадцать.
— Возраст не отменяет планирования.
Анастасия прижала трубку к губам, улыбаясь.
— А потом она спрятала пирожные под скамейку и распределила их по заслугам.
— Это ложь.
— Это правда, просто тебе не досталось последнего, и ты до сих пор обижена.
Мелиса посмотрела на меня.
— Не слушай её.
— Поздно, — сказал я.
Она покраснела сильнее, а Анастасия была довольна.
— Ещё была деревянная сабля.
— Нет.
— О да.
— Анастасия, я запрещаю.
— Ты не мой командир за этим столом.
— К сожалению.
Анастасия наклонилась ко мне.
— В Академии, на первом курсе, Мелиса получила учебную деревянную саблю. Самую обычную. Некрасивую. Тяжёлую. Она решила, что это “первый настоящий инструмент службы”, и ухаживала за ней так, будто это семейная реликвия. Когда сабля треснула на тренировке, она вышла во двор и плакала за старой стеной.
Мелиса закрыла лицо ладонью.
— Я не плакала.
— Ты стояла под дождём и говорила, что вода на лице от погоды. Дождь начался через десять минут после того, как я тебя нашла.
Я посмотрел на Мелису.
В голове с трудом помещалась эта картина: нынешняя Мелиса, холодная, точная, способная командовать казнью и вскрывать ловушки, когда-то стояла у стены Академии и плакала из-за сломанной деревянной сабли.
Она посмотрела на меня через пальцы.
— Если ты скажешь хоть слово, я заставлю тебя переписать все отчёты по “Фавориту” вручную.
— Я ничего не говорил.
— Но подумал.
— Да.
Анастасия мягко рассмеялась.