Бумажная работа закончилась позже, чем операция.
Такое тоже стало привычным.
Людей задерживали быстрее, чем описывали. Сейфы вскрывали быстрее, чем составляли перечень содержимого. Охранник в коридоре падал за секунду, а строка о нём требовала точной формулировки, подписи, времени, места, причины и подтверждения, что его смерть была не ошибкой, а частью установленного порядка.
К полуночи отчёты по “Фавориту” наконец разложили по папкам.
Хест выглядел почти довольным. Для него это, вероятно, было формой счастья: документы лежали ровно, чернила высохли, печати поставлены, спорные строки отмечены тонкими закладками.
Рош назвал это “кладбищем, где трупы хотя бы не пахнут”. Хест посмотрел на него так, будто мысленно выбрал отдельную папку для его будущей смерти.
У ворот казарм наши звенья начали расходиться.
“Бархатная петля” уходила легко, как люди, которые даже после ночной операции умели выглядеть так, будто просто задержались на балу. Их портниха-агент несла свёрток с платьями, в которых, вероятно, было спрятано больше доказательств, чем ткани. Молодой человек с улыбкой певца что-то тихо говорил девушке с подносом, и оба смеялись почти беззвучно. Анастасии среди них не было.
“Стальной Коготь” расходился иначе.
Орвел первым заявил, что пойдёт спать и будет считать предателем любого, кто произнесёт рядом слово “рапорт”. Нерис направилась к стрелковому двору, хотя уже была ночь. Лиан исчез к крышам, потому что, по его словам, после залов Восточного округа ему требовался воздух, в котором меньше духов и чужого вранья. Сивер собирался отвести Кайрена в казарменную столовую и заставить поесть.
Кайрен шёл рядом с ним тихо.
Я проводил его взглядом, и мои собственные слова снова вернулись из вчерашнего коридора чужим голосом.
“Я усвоил урок, легат”.
— Арден.
Мелиса стояла у лестницы западного корпуса с двумя папками в руках. На лице — усталость, в голосе — та самая рабочая ясность, которая не оставляла места спорам.
— Подожди меня у ворот. Я отнесу отчёты по папкам и вернусь. После такого дня нужен бар.
— У Тобиаса?
— Разумеется. В приличные места нас уже поздно пускать.
Рош, проходивший мимо, тут же оживился.
— Старший легат, если вы называете бар Тобиаса неприличным, он будет гордиться.
— Если ты останешься ещё на минуту, Сивер лично отнесёт тебя к медикам.
Рош посмотрел на Сивера.
Сивер молча подтвердил взглядом.
— Ухожу. Жестокие люди. Никакого уважения к раненой душе.
— У тебя ранен бок, — сказал Сивер.
— Душа рядом.
Они ушли.
Мелиса кивнула мне в сторону ворот.
— Иди вперёд.
Я так и сделал.
Ворота казарм ночью казались выше. Фонари горели ровно, отражаясь на мокром камне. После операции, отчётов и чужих разговоров воздух у входа показался почти пустым.
Караульные стояли на местах, но не мешали тишине.
Где-то вдалеке рупор объявлял новые списки для мобилизационных складов, однако слова сюда доходили смазанно.
Я остановился под аркой и стал ждать.
Долго ждать не пришлось.
Сначала я почувствовал тепло у плеча и запах резких цветочных духов, а уже потом понял, что не слышал шагов.
Тело отреагировало раньше мысли: смещение центра тяжести, шаг назад, разворот на полкорпуса, оценка дистанции, свободная рука ближе к скрытому оружию.
Угроза стояла слишком близко.
Угроза была одета в красное платье.
Анастасия фон Бурди улыбалась в нескольких ладонях от моего лица, будто именно такой реакции и добивалась.
Платье было глубокого тёмно-красного оттенка, почти винного, из гладкого шёлка, который ловил свет фонарей мягкими переливами. Вырез открывал шею, ключицы и часть груди настолько откровенно, что любой встречный удар клинком стал бы для неё смертельным ещё до начала боя.
Длинные волосы лежали по плечам золотисто-русыми прядями, металлическое кольцо в носу поблёскивало, а на губах держалась улыбка человека, который пришёл не извиняться.
— Какая прекрасная реакция, — сказала она. — Почти приятно, когда мужчина отскакивает от тебя так профессионально.
— Я не отскакивал.
— Конечно. Ты совершил уставной побег от декольте.
— Я разорвал дистанцию.
— Так это теперь называется?
Она скользнула взглядом по моей форме, потом по воротам за спиной.
— Ждёшь кого-то?
— Старшего легата фон Кальйонджу.
— Мел? Как трогательно. Куда идёте?
— В бар.
— К Тобиасу?
Я не ответил сразу.
Анастасия восприняла молчание как подтверждение.
— Великолепно. Я с вами.
— Нет, — сказала Мелиса за её спиной.
Анастасия даже не вздрогнула.
Мелиса стояла у выхода из западного корпуса с пустыми руками. Папки, видимо, уже заняли своё место в канцелярском аду. На лице у неё было спокойствие, которое обычно предшествовало дисциплинарному взысканию. Взгляд остановился на красном платье, задержался на вырезе, потом поднялся к глазам Анастасии.
— Фон Бурди. Я вижу, ты перепутала ворота казарм с входом в бордель Восточного округа.
Анастасия приложила ладонь к груди, отчего платье стало выглядеть ещё менее уставно.
— Мел, это шёлк из южных провинций. Он стоит больше, чем всё годовое жалование твоего любимого адъютанта.
— Он не мой любимый адъютант.
— Ты даже не уточнила, какого именно. Любопытно.
— Ты не идёшь с нами.
— Почему?
— Потому что я хочу спокойно выпить.
— Я умею спокойно пить.
Мелиса посмотрела на неё.
— Ты умеешь превращать любой стол в придворный скандал с гарниром из чужого стыда.
— Зато потом есть что вспомнить.
— Нет.
Анастасия раскрыла маленький красный веер, который каким-то образом подходил к платью и всё равно выглядел оружием.
— Дорогая, ты уверена, что можешь позволить себе отказываться от моей компании? После последнего визита к Тобиасу твой счёт, вероятно, напоминает маленькую военную кампанию.
Мелиса замерла.
— Откуда ты знаешь?
Улыбка Анастасии стала шире.
— Потому что в Академии ты воровала сладости у меня с таким лицом, будто проводишь секретную операцию под покровом ночи. К сожалению, Мел, когда человек прячет медовые конфеты в рукав формы, а потом оставляет липкий след на учебнике по стратегии, это трудно назвать незаметным.
Мелиса покраснела.
Сначала едва заметно, а потом сильнее.
— Замолчи.
— Ты ещё пыталась утверждать, что это следы воска.
— Анастасия.
— У тебя был целый тайный склад под третьей полкой шкафа.
— Я сказала, замолчи.
— И записная книжка с распределением пирожных по дням.
Мелиса закрыла глаза.
— Ты идёшь с нами только потому, что я не желаю обсуждать это у ворот.
— Как мило. Шантаж снова спасает дружбу.
— Это не дружба.
— Конечно, дорогая. Это многолетнее дисциплинарное недопонимание.
Я посмотрел на Мелису.
— У вас действительно была записная книжка?
— Арден.
— Понял.
Анастасия засмеялась и взяла нас под руки так быстро, что Мелиса не успела отступить, а я успел только отметить новый критический уровень дистанции. Слева Мелиса. Справа Анастасия. Красное платье, чёрная форма, ночная столица и я между ними, как человек, которому не выдали инструкцию по выживанию в подобных условиях.
— Уберите руку, — сказала Мелиса.
— С какой стороны?
— С моей.
— Арден, тебе мешает?
— Да.
— Видишь, Мел, он честнее тебя.
— Ему мешают все неуставные прикосновения.
— Значит, ты тоже мешаешь?
Мелиса снова покраснела, но на этот раз от злости.
— Ещё слово.
— Вы обе мешаете движению, — сказал я.
Анастасия рассмеялась громче.
Мы пошли к бару Тобиаса.
Город жил ночной военной жизнью. После объявления мобилизации улицы не стали пустыми. Напротив, людей будто стало больше: посыльные, складские рабочие, солдаты в коротком отпуске перед отправкой, торговцы, которые пытались успеть продать дорого то, что утром могли забрать под армейские нужды.
На стенах появились свежие листы с приказами и списками. В витринах горели лампы, но многие товары уже убрали вглубь лавок.
На площади у старого фонтана собралась толпа.
Небольшая, но плотная.
В центре стоял мужчина на перевёрнутом ящике. Лет сорока, с громким голосом, в дешёвом сером плаще и с красно-золотой лентой на рукаве. Он говорил красиво, выученно, с правильными паузами.
— Граждане! Победа на фронте близка! Наши гвардейские части уже заняли ключевые переправы, а вельтмарские трусы бегут, бросая склады и дороги! Империя откроет новые рабочие места для каждого верного человека! Заводы расширятся, кузни запоют, обозы пойдут через новые земли! Уголь Вельтмара будет греть наши плавильни, его леса станут кораблями Империи, его порты — нашими воротами к богатству!
Толпа слушала жадно.
Кто-то кивал.
Кто-то улыбался с облегчением.
Кто-то держался за такие слова, как за поручень над пропастью.
— Каждый, кто трудится, получит место! Каждый, кто отдаёт сына фронту, получит гордость! Каждый, кто верен, увидит, как Империя вознаграждает стойкость!
Мелиса остановилась на краю толпы.
Я тоже.
Анастасия не стала смеяться.
Это сразу изменило её лицо. С него словно сняли слой красного шёлка и дерзкой улыбки. Остались глаза — спокойные, внимательные, холодно оценивающие.
— Министерство Морали, — сказала она тихо.
— Вы уверены? — спросил я.
— Смотри на ленту. Красный с золотом, но ткань тонкая, выдаётся агитаторам второго круга. Первому кругу дают вышивку, а не краску. Он не чиновник, скорее наёмный голос.
Оратор тем временем продолжал:
— Новые фабрики ждут рабочих рук! Женщины и юноши смогут служить Империи у станков, пока наши храбрые мужчины несут свет к границе!
Анастасия склонилась чуть ближе ко мне, но на этот раз прикосновения не было.
— Смотри на его сапоги, легат. Прессованная бумага и тонкая подошва. Кожа ушла на армейские седла и ремни, даже агитаторам выдают дрянь. А “новые рабочие места” — это места тех, кого вчера забрали в третью волну мобилизации. Империя не строит столько новых заводов за одну ночь. Она освобождает старые станки от людей, которых отправила к границе.
Мелиса смотрела на оратора, не перебивая.
— Две серебряные монеты за час крика, — продолжила Анастасия. — Возможно, три, если голос продержится до конца смены. Фразы про уголь, лес и порты добавили сегодня утром. Видишь, он запинается на “портах”? Текст свежий. Он не успел его выучить как следует.
Оратор поднял руку.
— Вельтмарские богатства станут богатствами каждого верного гражданина!
Анастасия тихо фыркнула.
— Каждого, кто владеет плавильней, дорогами или долей в армейских поставках. Остальные получат возможность работать дольше за право не голодать. Очень щедро.
Я посмотрел на неё.
До этого она казалась слишком яркой, слишком вызывающей, слишком занятой чужими реакциями. Сейчас стало видно другое: за веером и красным платьем стоял человек, который считывал город как документ.
Ткань, обувь, пауза в речи, качество краски на ленте, свежесть лозунга — всё становилось строками одного отчёта.
— Вы знали это заранее? — спросил я.
— Часть. Остальное видно.
— По сапогам?
— По сапогам, рукам, запаху бумаги, цене лжи и тому, кто её произносит. Высшее общество врёт тоньше, но смысл тот же.
Мелиса наконец повернулась к ней.
— Ты могла бы работать в аналитическом отделе.
— И умереть среди людей, которые считают страсть к цвету чернил личностью? Нет, спасибо.
— Там меньше риска.
— Там меньше жизни.
Это прозвучало легко, даже почти как шутка.
Но в голосе Анастасии было что-то такое, что заставило Мелису замолчать.
Толпа начала расходиться. Оратор продолжал кричать, но уже смотрел не на людей, а поверх них, туда, где стоял мальчишка с мешочком денег. Оплата после смены. Анастасия оказалась права.
Мы пошли дальше.
Некоторое время никто не говорил.
Потом Мелиса произнесла:
— Ты всё ещё невыносима.
— Зато полезна.
— Это не всегда оправдание.
Анастасия улыбнулась.
— В Империи? Почти всегда.
После Веренхольда эта фраза снова задела воздух.
Мелиса бросила на меня быстрый взгляд, а я сделал вид, что смотрю на дорогу.
Бар Тобиаса оказался оживлённым ещё с улицы.
Изнутри лился свет, слышались голоса, смех, стук кружек, чей-то спор о фронте и песня, которую несколько человек пытались начать одновременно в разных тональностях.
У входа стояли двое резервистов с уже пустыми лицами людей, которым утром являться на сбор. На подоконнике кто-то оставил букет полевых цветов, перевязанный армейской лентой.
Тобиас увидел нас через окно.
Сначала Мелису.
Потом меня.
Потом Анастасию в красном платье.
Его лицо приняло выражение человека, который только что понял: вечер будет прибыльным, шумным и опасным для мебели.
Анастасия раскрыла веер.
— Ну что, дорогие. Посмотрим, кто сегодня первым испортит Тобиасу жизнь?
Мелиса взялась за дверную ручку.
— Если начнёшь с моего академического прошлого, я испорчу твою.
— Значит, начнём со счёта за сладости.
— Анастасия.
Я открыл дверь первым.
Тёплый шум бара ударил навстречу.
И мы вошли.