# Арден
Когда я вышел из комнаты Мелисы, коридор гостевого здания уже почти спал.
Дежурный у лестницы сделал вид, что не заметил старшего легата, которую несколько минут назад пришлось довести до дивана, снять с неё сапоги и накрыть одеялом. В казарменной жизни умение не замечать иногда спасало лучше доспеха.
На улице было прохладно.
Ночной воздух пах мокрым камнем, угольным дымом, дешёвым алкоголем, который всё ещё держался где-то в ткани моего рукава, и резким цветочным табаком Анастасии. Последний запах раздражал сильнее остальных.
Он цеплялся за память, как её веер за чужие слабости: красиво, дорого, неуместно.
Я пошёл не домой, и ноги сами выбрали старый квартал.
После бара, после разговоров, после Анастасии с её дымом, красным шёлком и историей о семнадцати годах, в голове стало слишком много голосов. Не громких. Просто разных. Они не спорили, не отдавали приказов, не требовали рапорта. Они присутствовали.
Раньше я умел возвращаться в пустую комнату и оставлять день за дверью.
Теперь день входил следом.
Дом Крейда стоял с тёмными окнами, но я всё равно постучал.
Один раз, потом второй, на третьем дверь открылась.
Крейд стоял в домашней тёмной одежде, с распущенными до плеч седыми волосами, которые он, видимо, ещё не успел стянуть лентой.
Свет из прихожей лег на его узкое лицо, на глубокие складки у рта, на старый белый шрам у шеи. Он посмотрел на меня без удивления.
— Арден, — сказал он. — Ты либо решил, что ночь слишком длинная без моего недовольства, либо наконец понял, что твоя берлога плохо приспособлена для людей с мыслями.
— Можно войти?
— Раз ты уже пришёл почти ночью, притворяться воспитанным поздно.
Он отступил, и я вошёл.
В доме пахло привычно: полынь, старая бумага, чуть остывшие угли, сухие травы у окна. Этот запах не обещал покоя, но обещал порядок другого вида.
Не казарменный. Не уставной. Порядок человека, который давно пережил необходимость доказывать стенам собственную правоту.
Крейд закрыл дверь и окинул меня взглядом.
Очень коротким.
— Бар Тобиаса, — сказал он.
— Да.
— Дешёвый алкоголь.
— Не мой.
— Цветочный табак. Дорогой. Вульгарный.
— Анастасия фон Бурди.
— Разумеется. Её трудно перепутать даже по чужой одежде.
Он прошёл к столу, поставил чайник и начал возиться с травами.
Медленно и спокойно.
Как будто я пришёл не среди ночи после странного вечера, а просто опоздал к обычному разговору.
— Мелиса? — спросил он.
Я задержался на секунду.
— Дома. Спит.
— Сама дошла?
— Нет.
Крейд чуть повернул голову.
— Ты проводил.
— Да.
— И поэтому пришёл ко мне, а не к себе.
— Да.
— Прекрасно. Когда-нибудь ты научишься приносить выводы сразу, без трёх лишних шагов по городу.
Он поставил чашку передо мной.
Тёмная жидкость внутри пахла тем самым сбором, который я пил утром, потом у Тобиаса, а теперь, видимо, должен был пить снова, потому что Крейд считал чай отдельной формой мироустройства.
Я посмотрел на чашку.
— Я уже пил ваш сбор сегодня. У Тобиаса.
— И?
Крейд невозмутимо налил себе.
— Если честно, меня от него почти тошнит.
Рука старика замерла над столом.
Он посмотрел на меня так, будто я только что нарушил первый пункт Устава, сжёг приложение к нему и предложил заменить Серое Перо кружком танцев.
— Тошнит от чая? Это всё равно, что тошнит от воздуха!
Он с глухим стуком поставил чашку передо мной.
— Пей. Это у тебя от непривычного количества чужих эмоций изжога, а не от моего сбора.
— Это медицинское заключение?
— Старческое. Надёжнее медицинского, потому что не требует подписи Церковного лекаря.
Я взял чашку.
Горячая керамика легла в ладони. Запах был горьким, травяным, почти агрессивным.
Организм действительно не радовался.
Но спорить с Крейдом о чае было бессмысленно. Он относился к нему примерно так же, как Грасс к отчётам: с фанатичной верой и готовностью карать сомневающихся взглядом.
Я отпил.
Крейд сел напротив.
— Жив.
— Пока.
— Значит, чай работает.
Я поставил чашку на стол и впервые за вечер позволил себе выдохнуть глубже.
— День был странным.
— В твоём исполнении это почти признание в переживаниях.
— Завтрак с отрядом. Потом тренировка с Мелисой. Потом совместная операция с “Бархатной петлёй”. Потом отчёты. Потом бар. Потом Анастасия рассказывала о прошлом. Потом Мелиса напилась.
— Она позволила себе напиться при тебе?
— Да.
Крейд поднял брови.
— И ты всё ещё называешь день просто странным?
— Как точнее?
— Опасным для твоей прежней версии.
Я молчал.
Крейд не стал давить. Он взял чашку, сделал глоток и некоторое время смотрел на меня поверх края.
— Ты пахнешь чужой жизнью, Арден.
— Это формулировка Анастасии?
— Нет. Она сказала бы неприличнее. Я говорю как старый человек, которому уже не нужно украшать очевидное. Месяц назад ты приходил ко мне после операций с запахом дождя, пороха, крови и вычищенной формы. Сегодня на тебе бар, табак, дешёвое пойло, чужая усталость и какое-то очень осторожное довольство, которое ты пытаешься задушить уставным выражением лица.
— Я не доволен.
— Конечно. У тебя просто уголок губ второй раз за последние дни решил объявить независимость.
Я машинально напряг лицо.
Крейд заметил и усмехнулся.
— Поздно. Я видел.
— Вы слишком много видите.
— Поэтому ещё жив.
Он снова налил мне чая, хотя чашка не была пуста.
Я посмотрел на неё с сомнением.
— Наставник.
— Пей. Тебя сегодня не чай перегрузил.
— А что?
— Люди.
Ответ был простым.
Из-за этого его было сложнее отвергнуть.
Я отпил ещё.
На этот раз горечь показалась терпимее. Или я просто устал сопротивляться.
— Анастасия рассказала о семье, — сказал я. — О матери. О бабушке. О человеке, которого встретила в семнадцать.
— И?
— Она не похожа на то, чем кажется.
— Редкое свойство для человека из разведывательного звена.
— Мелиса тоже.
Крейд кивнул так, будто именно этого и ждал.
— Продолжай.
— Они похожи. Больше, чем хотят признавать. Обе из аристократии, но без той лёгкости, которую я ожидал от такого происхождения. Обе заботятся о матерях и раздражаются на них. Обе выбрали службу, чтобы доказать что-то себе, не только Империи.
— Ты начал видеть в людях больше одной функции.
— Это плохо?
— Для приказов — иногда. Для человека — полезно.
Я сжал чашку пальцами.
— Слишком много стало полезного, что мешает приказам.
— Вот это уже взрослая жалоба.
— Вы рады?
— Чрезвычайно. Месяц назад ты бы выпил яд и просто зафиксировал в журнале время остановки сердца. А сегодня жалуешься на вкус чая и пытаешься разобраться, почему тебе важно, что старший легат напилась не одна.
Я посмотрел на него.
— Вы всё сводите к Мелисе.
— Нет. Ты сам приносишь её в каждый второй разговор, просто заворачиваешь в отчёты, тренировки и барные происшествия.
— Она мой командир.
— Разумеется.
— И человек, которому я доверяю в операции.
— Конечно.
— И...
Я остановился.
Крейд не помог, только смотрел.
— И не только это, — сказал я наконец.
Слова не были громкими.
Но в комнате они прозвучали достаточно ясно.
Крейд опустил взгляд в чашку. На лице у него не было торжества, хотя я знал: где-то внутри он уже празднует так, как позволяют старые колени и плохой характер.
— Хорошо, — сказал он.
— Это не ответ.
— А я не сказал, что даю ответ. Я сказал, что хорошо. Иногда человеку полезно признать наличие двери до того, как он начнёт спорить, следует ли входить.
— Вы снова говорите так, будто всё понятно.
— Мне многое непонятно. Но то, что ты меняешься, видно даже без хорошего освещения.
Я отвернулся к окну.
За стеклом старый квартал лежал тёмными крышами. Где-то далеко протяжно гудел ночной сигнал. Не тревога. Просто очередной голос города, который не спал из-за войны.
— Я не знаю, что с этим делать.
— Нормально.
— Ненормально.
— Для тебя — впервые. Для остальных людей — обычное состояние.
— Люди плохо справляются.
— Да. Поэтому мир выглядит именно так.
Я почти усмехнулся.
Крейд заметил и снова сделал вид, что не заметил. За эту редкую милость я был ему благодарен.
Разговор постепенно стал тише. Мы коснулись операции, “Бархатной петли”, Анастасии, её манеры превращать любое помещение в ловушку с кружевом, Роша, который наверняка уже сочинил про меня и Мелису что-то неприличное, и Сивера, который, вероятно, завтра будет делать вид, что ничего не слышал, хотя слышал всё.
Крейд слушал больше, чем говорил.
Иногда задавал короткий вопрос.
Иногда уточнял деталь.
Иногда просто наливал чай, пока я не понял, что всё-таки выпил вторую чашку.
— Меня точно будет тошнить, — сказал я.
— От воздуха тоже иногда тошнит, если человек слишком долго сидел в подвале.
— Это должно было прозвучать мудро?
— Нет. Это было предупреждение: чаще выходи наверх.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Вы говорите о крышах?
— Я говорю о жизни, Арден. Но если тебе проще начать с крыш — начни с крыш.
Поздно стало настолько, что даже Крейд перестал притворяться, будто старость не требует сна. Он поднялся, убрал чашки и проводил меня к двери.
— Иди домой.
— Да.
— Спи.
— Постараюсь.
— Не “постараюсь”. Спи. Завтра Империя снова найдёт способ испортить тебе утро.
— Это прогноз?
— Опыт.
У порога я задержался.
— Благодарю за чай.
Крейд посмотрел на меня с подозрением.
— Ты действительно меняешься. Раньше ты благодарил за советы, которые ненавидел. Теперь благодаришь за чай, от которого тебя тошнит.
— Это вежливость.
— Это прогресс.
Я вышел.
Старик закрыл дверь не сразу. Я почувствовал его взгляд в спину, пока спускался с крыльца. Потом щёлкнул замок, и дом Крейда снова стал частью тёмной улицы.
До своей квартиры я дошёл медленно.
Не потому, что устал.
Хотя устал.
Просто ночь впервые за долгое время не толкала меня в спину. Город шумел где-то далеко, война шевелилась в складах и приказах, уличные фонари дрожали в лужах, а на языке всё ещё держалась горечь чая.
Я думал о Мелисе на диване, о том, как она сказала своё имя вместо звания.
О Крейде, который слишком много видит. Об Анастасии, чьё прошлое оказалось не легче её улыбки. О том, что отряд постепенно перестаёт быть просто схемой боевых единиц.
Дома было холодно и чисто.
Берлога встретила меня молчанием, к которому я привык.
Я снял форму, аккуратно повесил китель, проверил оружие, поставил сапоги на место. На столе, внутри шахматной коробки, лежала записка Мелисы. Я не открывал её. Просто знал, что она там.
Лёг я уже ближе к рассвету.
Потолок был серым от раннего света.
Странно, но день, несмотря на всё, показался почти правильным. Не лёгким. Не чистым. Просто таким, после которого человек может лечь и решить, что завтра он разберётся с остальным.
Это было глупое чувство.
Но я позволил ему остаться.
Сон пришёл быстро, и я уснул.