Горький чай
Глава 36 из 70
Настройки чтения
18px
1.8
1

Горький чай

Глава 36

Горький чай

# Арден

Когда я вышел из комнаты Мелисы, коридор гостевого здания уже почти спал.

Дежурный у лестницы сделал вид, что не заметил старшего легата, которую несколько минут назад пришлось довести до дивана, снять с неё сапоги и накрыть одеялом. В казарменной жизни умение не замечать иногда спасало лучше доспеха.

На улице было прохладно.

Ночной воздух пах мокрым камнем, угольным дымом, дешёвым алкоголем, который всё ещё держался где-то в ткани моего рукава, и резким цветочным табаком Анастасии. Последний запах раздражал сильнее остальных.

Он цеплялся за память, как её веер за чужие слабости: красиво, дорого, неуместно.

Я пошёл не домой, и ноги сами выбрали старый квартал.

После бара, после разговоров, после Анастасии с её дымом, красным шёлком и историей о семнадцати годах, в голове стало слишком много голосов. Не громких. Просто разных. Они не спорили, не отдавали приказов, не требовали рапорта. Они присутствовали.

Раньше я умел возвращаться в пустую комнату и оставлять день за дверью.

Теперь день входил следом.

Дом Крейда стоял с тёмными окнами, но я всё равно постучал.

Один раз, потом второй, на третьем дверь открылась.

Крейд стоял в домашней тёмной одежде, с распущенными до плеч седыми волосами, которые он, видимо, ещё не успел стянуть лентой.

Свет из прихожей лег на его узкое лицо, на глубокие складки у рта, на старый белый шрам у шеи. Он посмотрел на меня без удивления.

— Арден, — сказал он. — Ты либо решил, что ночь слишком длинная без моего недовольства, либо наконец понял, что твоя берлога плохо приспособлена для людей с мыслями.

— Можно войти?

— Раз ты уже пришёл почти ночью, притворяться воспитанным поздно.

Он отступил, и я вошёл.

В доме пахло привычно: полынь, старая бумага, чуть остывшие угли, сухие травы у окна. Этот запах не обещал покоя, но обещал порядок другого вида.

Не казарменный. Не уставной. Порядок человека, который давно пережил необходимость доказывать стенам собственную правоту.

Крейд закрыл дверь и окинул меня взглядом.

Очень коротким.

— Бар Тобиаса, — сказал он.

— Да.

— Дешёвый алкоголь.

— Не мой.

— Цветочный табак. Дорогой. Вульгарный.

— Анастасия фон Бурди.

— Разумеется. Её трудно перепутать даже по чужой одежде.

Он прошёл к столу, поставил чайник и начал возиться с травами.

Медленно и спокойно.

Как будто я пришёл не среди ночи после странного вечера, а просто опоздал к обычному разговору.

— Мелиса? — спросил он.

Я задержался на секунду.

— Дома. Спит.

— Сама дошла?

— Нет.

Крейд чуть повернул голову.

— Ты проводил.

— Да.

— И поэтому пришёл ко мне, а не к себе.

— Да.

— Прекрасно. Когда-нибудь ты научишься приносить выводы сразу, без трёх лишних шагов по городу.

Он поставил чашку передо мной.

Тёмная жидкость внутри пахла тем самым сбором, который я пил утром, потом у Тобиаса, а теперь, видимо, должен был пить снова, потому что Крейд считал чай отдельной формой мироустройства.

Я посмотрел на чашку.

— Я уже пил ваш сбор сегодня. У Тобиаса.

— И?

Крейд невозмутимо налил себе.

— Если честно, меня от него почти тошнит.

Рука старика замерла над столом.

Он посмотрел на меня так, будто я только что нарушил первый пункт Устава, сжёг приложение к нему и предложил заменить Серое Перо кружком танцев.

— Тошнит от чая? Это всё равно, что тошнит от воздуха!

Он с глухим стуком поставил чашку передо мной.

— Пей. Это у тебя от непривычного количества чужих эмоций изжога, а не от моего сбора.

— Это медицинское заключение?

— Старческое. Надёжнее медицинского, потому что не требует подписи Церковного лекаря.

Я взял чашку.

Горячая керамика легла в ладони. Запах был горьким, травяным, почти агрессивным.

Организм действительно не радовался.

Но спорить с Крейдом о чае было бессмысленно. Он относился к нему примерно так же, как Грасс к отчётам: с фанатичной верой и готовностью карать сомневающихся взглядом.

Я отпил.

Крейд сел напротив.

— Жив.

— Пока.

— Значит, чай работает.

Я поставил чашку на стол и впервые за вечер позволил себе выдохнуть глубже.

— День был странным.

— В твоём исполнении это почти признание в переживаниях.

— Завтрак с отрядом. Потом тренировка с Мелисой. Потом совместная операция с “Бархатной петлёй”. Потом отчёты. Потом бар. Потом Анастасия рассказывала о прошлом. Потом Мелиса напилась.

— Она позволила себе напиться при тебе?

— Да.

Крейд поднял брови.

— И ты всё ещё называешь день просто странным?

— Как точнее?

— Опасным для твоей прежней версии.

Я молчал.

Крейд не стал давить. Он взял чашку, сделал глоток и некоторое время смотрел на меня поверх края.

— Ты пахнешь чужой жизнью, Арден.

— Это формулировка Анастасии?

— Нет. Она сказала бы неприличнее. Я говорю как старый человек, которому уже не нужно украшать очевидное. Месяц назад ты приходил ко мне после операций с запахом дождя, пороха, крови и вычищенной формы. Сегодня на тебе бар, табак, дешёвое пойло, чужая усталость и какое-то очень осторожное довольство, которое ты пытаешься задушить уставным выражением лица.

— Я не доволен.

— Конечно. У тебя просто уголок губ второй раз за последние дни решил объявить независимость.

Я машинально напряг лицо.

Крейд заметил и усмехнулся.

— Поздно. Я видел.

— Вы слишком много видите.

— Поэтому ещё жив.

Он снова налил мне чая, хотя чашка не была пуста.

Я посмотрел на неё с сомнением.

— Наставник.

— Пей. Тебя сегодня не чай перегрузил.

— А что?

— Люди.

Ответ был простым.

Из-за этого его было сложнее отвергнуть.

Я отпил ещё.

На этот раз горечь показалась терпимее. Или я просто устал сопротивляться.

— Анастасия рассказала о семье, — сказал я. — О матери. О бабушке. О человеке, которого встретила в семнадцать.

— И?

— Она не похожа на то, чем кажется.

— Редкое свойство для человека из разведывательного звена.

— Мелиса тоже.

Крейд кивнул так, будто именно этого и ждал.

— Продолжай.

— Они похожи. Больше, чем хотят признавать. Обе из аристократии, но без той лёгкости, которую я ожидал от такого происхождения. Обе заботятся о матерях и раздражаются на них. Обе выбрали службу, чтобы доказать что-то себе, не только Империи.

— Ты начал видеть в людях больше одной функции.

— Это плохо?

— Для приказов — иногда. Для человека — полезно.

Я сжал чашку пальцами.

— Слишком много стало полезного, что мешает приказам.

— Вот это уже взрослая жалоба.

— Вы рады?

— Чрезвычайно. Месяц назад ты бы выпил яд и просто зафиксировал в журнале время остановки сердца. А сегодня жалуешься на вкус чая и пытаешься разобраться, почему тебе важно, что старший легат напилась не одна.

Я посмотрел на него.

— Вы всё сводите к Мелисе.

— Нет. Ты сам приносишь её в каждый второй разговор, просто заворачиваешь в отчёты, тренировки и барные происшествия.

— Она мой командир.

— Разумеется.

— И человек, которому я доверяю в операции.

— Конечно.

— И...

Я остановился.

Крейд не помог, только смотрел.

— И не только это, — сказал я наконец.

Слова не были громкими.

Но в комнате они прозвучали достаточно ясно.

Крейд опустил взгляд в чашку. На лице у него не было торжества, хотя я знал: где-то внутри он уже празднует так, как позволяют старые колени и плохой характер.

— Хорошо, — сказал он.

— Это не ответ.

— А я не сказал, что даю ответ. Я сказал, что хорошо. Иногда человеку полезно признать наличие двери до того, как он начнёт спорить, следует ли входить.

— Вы снова говорите так, будто всё понятно.

— Мне многое непонятно. Но то, что ты меняешься, видно даже без хорошего освещения.

Я отвернулся к окну.

За стеклом старый квартал лежал тёмными крышами. Где-то далеко протяжно гудел ночной сигнал. Не тревога. Просто очередной голос города, который не спал из-за войны.

— Я не знаю, что с этим делать.

— Нормально.

— Ненормально.

— Для тебя — впервые. Для остальных людей — обычное состояние.

— Люди плохо справляются.

— Да. Поэтому мир выглядит именно так.

Я почти усмехнулся.

Крейд заметил и снова сделал вид, что не заметил. За эту редкую милость я был ему благодарен.

Разговор постепенно стал тише. Мы коснулись операции, “Бархатной петли”, Анастасии, её манеры превращать любое помещение в ловушку с кружевом, Роша, который наверняка уже сочинил про меня и Мелису что-то неприличное, и Сивера, который, вероятно, завтра будет делать вид, что ничего не слышал, хотя слышал всё.

Крейд слушал больше, чем говорил.

Иногда задавал короткий вопрос.

Иногда уточнял деталь.

Иногда просто наливал чай, пока я не понял, что всё-таки выпил вторую чашку.

— Меня точно будет тошнить, — сказал я.

— От воздуха тоже иногда тошнит, если человек слишком долго сидел в подвале.

— Это должно было прозвучать мудро?

— Нет. Это было предупреждение: чаще выходи наверх.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вы говорите о крышах?

— Я говорю о жизни, Арден. Но если тебе проще начать с крыш — начни с крыш.

Поздно стало настолько, что даже Крейд перестал притворяться, будто старость не требует сна. Он поднялся, убрал чашки и проводил меня к двери.

— Иди домой.

— Да.

— Спи.

— Постараюсь.

— Не “постараюсь”. Спи. Завтра Империя снова найдёт способ испортить тебе утро.

— Это прогноз?

— Опыт.

У порога я задержался.

— Благодарю за чай.

Крейд посмотрел на меня с подозрением.

— Ты действительно меняешься. Раньше ты благодарил за советы, которые ненавидел. Теперь благодаришь за чай, от которого тебя тошнит.

— Это вежливость.

— Это прогресс.

Я вышел.

Старик закрыл дверь не сразу. Я почувствовал его взгляд в спину, пока спускался с крыльца. Потом щёлкнул замок, и дом Крейда снова стал частью тёмной улицы.

До своей квартиры я дошёл медленно.

Не потому, что устал.

Хотя устал.

Просто ночь впервые за долгое время не толкала меня в спину. Город шумел где-то далеко, война шевелилась в складах и приказах, уличные фонари дрожали в лужах, а на языке всё ещё держалась горечь чая.

Я думал о Мелисе на диване, о том, как она сказала своё имя вместо звания.

О Крейде, который слишком много видит. Об Анастасии, чьё прошлое оказалось не легче её улыбки. О том, что отряд постепенно перестаёт быть просто схемой боевых единиц.

Дома было холодно и чисто.

Берлога встретила меня молчанием, к которому я привык.

Я снял форму, аккуратно повесил китель, проверил оружие, поставил сапоги на место. На столе, внутри шахматной коробки, лежала записка Мелисы. Я не открывал её. Просто знал, что она там.

Лёг я уже ближе к рассвету.

Потолок был серым от раннего света.

Странно, но день, несмотря на всё, показался почти правильным. Не лёгким. Не чистым. Просто таким, после которого человек может лечь и решить, что завтра он разберётся с остальным.

Это было глупое чувство.

Но я позволил ему остаться.

Сон пришёл быстро, и я уснул.

назадназад
1 ... 34 35 36 37 38 ... 70
впередвперед