# Мелиса
Когда Арден вырвал руку, я не сразу почувствовала боль.
Она пришла позже, вместе с пустотой у запястья.
Сначала был только его голос.
— Не трогай меня.
Страшнее, чем крик.
Я стояла под аркой и смотрела, как он уходит через двор. Шаг у него был ровный, быстрый, почти строевой. Любой другой решил бы, что легат Вейр просто направляется по делу.
Я хотела пойти следом, сделала один шаг, и остановилась.
Командир не бегает за подчинённым через двор после политической казни. Старший легат не хватает легата за рукав на глазах у караульных.
Женщина, которая утром подписывала кровь чужими приказами, не имеет права вечером просить, чтобы её выслушали только потому, что ей стало больно.
Какая удобная дисциплина, всегда находится правило, за которым можно спрятать трусость.
Я сжала пальцы той руки, которой коснулась его запястья. Кожа всё ещё помнила резкий рывок. Он не хотел причинить мне вред. Думаю, не хотел. Но отдёрнулся так, будто прикосновение было не рукой, а раскалённым железом.
Я сама виновата, фраза вернулась сразу.
“А ты стрелял”.
Я произнесла её точно, слишком точно.
В тот момент мне хотелось пробить его упрямую броню, заставить увидеть не только мою папку, мой приказ, мой голос, но и собственную руку. Я выбрала самый короткий путь.
И попала не в броню, в живое.
Я знала это по его лицу.
У Ардена лицо почти никогда не менялось. Он умел молчать так, что даже тишина начинала служить ему. Но после этих слов в глазах мелькнуло что-то такое, что я не должна была видеть и тем более не имела права использовать.
Я переложила на него вес приказа, который сама же принесла.
Нет, не весь. Он действительно стрелял. Он действительно отдал приказ. Он не ребёнок, не невинная фигура на доске, которую передвинули чужой рукой.
Но я знала, как будет построена операция. Видела тайный приказ. Понимала, что Веренхольда оставят чистым, слуг сделают грязными, а Ардену придётся ставить подпись кровью своего звена.
Я могла хотя бы предупредить его раньше. Могла сказать до двора, до белого камня, до лиц слуг, что сегодня устав будет использован против него.
Не сказала, потому что боялась, что он сорвётся до исполнения.
Потому что знала: его удержит приказ, если приказ прозвучит вовремя и при людях.
Получается, я тоже рассчитала его.
Как коридор, как ловушку.
Я стояла под аркой до тех пор, пока один из караульных не начал слишком старательно смотреть в другую сторону. Тогда я развернулась и пошла в западное крыло.
По пути кто-то доложил мне о завершении бумаг Веренхольда. Кто-то спросил, надо ли передать дополнительные копии в Архив. Кто-то сообщил, что Рош снова спорит с медиком, а Кайрен сидит в комнате отдыха и не ест.
Я отвечала, правильно и сухо.
Командирская часть меня работала. Она всегда работала, даже когда внутри хотелось схватить ближайшую папку и швырнуть её в стену.
К ночи пришло распоряжение, которого я ожидала: наше звено временно отстранялось от полевых выходов на сутки. Формулировка была красивая — “для восстановления состава после серии операций и обеспечения полной сверки материалов по делу Веренхольда”. На деле прелаты собирались утрясти грязь, пока она не начала капать с краёв отчёта.
Сутки.
Завтра я смогу поговорить с Арденом, если он позволит.
Если не закроет передо мной дверь так же, как сегодня закрыл лицо.
Я дошла до своей комнаты, посмотрела на идеально заправленную кровать, на чистый стол, на запасную форму, висящую ровно по уставу.
И поняла, что не могу здесь оставаться, комната была слишком правильной.
А я сегодня не заслуживала правильности, Тобиас поднял голову, когда я вошла в бар.
— Лиса! — начал он громко. — Если ты пришла проверять, достаточно ли у меня стульев для военного положения, то сообщаю: один сломан, два морально сомнительны, остальные...
Он замолчал.
Хороший бармен умеет читать лица не хуже дознавателя. Просто использует знание для того, чтобы налить человеку выпить, а не получить признание.
— Понял, — сказал он тише. — Сегодня без стульев.
— Сегодня с ними можно делать всё что угодно.
— Плохой день?
Я сняла перчатки.
Пальцы дрожали едва заметно. Я сразу спрятала их под ладонями на стойке, но Тобиас, конечно, увидел.
Не прокомментировал.
За это я любила его заведение сильнее, чем стоило бы кардиналу Серого Пера.
— Крепкое, — сказала я. — Не пиво.
Он поднял брови.
— Насколько крепкое?
— Настолько, чтобы я пожалела утром и не спорила с причиной.
— Это уже почти просьба о самоубийстве через счёт.
— И сладкое.
— Тут я узнаю свою Лису.
— Много сладкого.
— Насколько много?
Я посмотрела на него.
Тобиас вздохнул.
— Чердак свободен. Постелю наверху. Но если ты устроишь там государственный переворот против подушек, я включу уборку в счёт.
— Включай.
Он поставил передо мной маленькую рюмку тёмного напитка. Запах ударил сразу: спирт, вишня, горькие травы.
— Пей медленно.
— Я кардинал Серого Пера.
— Именно поэтому говорю как человеку, который привык выполнять плохие приказы быстро.
Я взяла рюмку и выпила, горло обожгло.
В груди стало жарко, почти больно. Хорошо. Физическая боль хотя бы не притворялась нравственным вопросом.
— Ещё.
Тобиас посмотрел внимательно, но налил.
— Сначала еда.
— Сладкое.
— Нормальная еда.
— Сладкое, Тобиас.
— Ты споришь с человеком, у которого доступ к пирогам.
— У тебя нет полномочий.
— У меня есть ключ от кухни.
Я уставилась на него.
Он выдержал взгляд секунд пять, потом поднял руки.
— Ладно. Сначала сладкое, потом что-нибудь с мясом, чтобы завтра ты не умерла на моём чердаке и не испортила репутацию заведения.
На стойку поставили медовый пирог, кусок шоколадного торта, маленькие ягодные пирожные и тарелку орехового печенья. Обычно это выглядело бы как праздник. Сегодня — как осада.
Я взяла вилку, первые куски почти не чувствовала.
Сладость забивала язык, алкоголь грел грудь, шум бара постепенно отдалялся. За столами говорили о войне. О мобилизации. О ценах. О том, что Вельтмар падёт быстро. О том, что быстро ничего не бывает, если у тебя сын в списке. Кто-то смеялся слишком громко. Кто-то молчал над кружкой так долго, что пена успела осесть.
Я слушала всё сразу и ничего отдельно, Перед глазами снова стоял двор Веренхольда.
Белый камень, Слуги, Арден, поднимающий руку.
Кайрен, у которого дала осечка, Мой приказ в кармане.
Лорд у окна с бокалом вина, Я должна была убить его.
Вот простая, бесполезная правда.
По уставу, по справедливости, по той детской версии Империи, которую нам рисовали до того, как показали настоящие карты. Но настоящая карта сказала другое: Веренхольд нужен. Его зерно нужно. Его металл нужен. Его лошади нужны. Его грехи можно оставить на чужих телах, потому что армия любит чистые дороги и полные склады больше, чем честные приговоры.
Я знала это, приняла, и исполнила.
А потом ещё имела наглость ранить Ардена фразой, которую нельзя было забирать назад.
— Тобиас.
— М-м?
— Я плохой человек?
Он замер с бутылкой в руке.
— Опасный вопрос для бармена. Ответишь честно — потеряешь клиента. Соврёшь — потеряешь уважение к себе. Уклониться — получишь вилкой.
— Отвечай.
Он поставил бутылку.
— Ты человек, который сегодня сделал что-то плохое?
Я засмеялась, коротко и некрасиво.
— Великолепно. Даже бармены стали задавать вопросы как наставники.
— Значит, ответ “да”.
Я взяла печенье, разломила его и зачем-то начала крошить на тарелку.
— Я хотела быть умнее этого.
— Умнее чего?
— Грязи.
Тобиас опёрся локтями о стойку.
— Люди в чёрной форме часто заходят сюда с таким лицом, будто грязь — это то, что случается с другими.
— А потом?
— Потом пьют. Кто-то молча. Кто-то рассказывает слишком много. Кто-то заказывает торт и делает вид, что сахар способен договориться с совестью.
— Работает?
— Счёт растёт. Совесть обычно упрямее.
Я посмотрела на тарелки.
Половина торта исчезла. Пирог почти тоже. Рюмка снова была пустой.
— Ещё.
— Медленнее.
— Тобиас.
— Лиса.
Мы посмотрели друг на друга.
Он налил меньше.
Я не стала спорить.
Наверное, это уже считалось поражением.
Алкоголь добрался до головы постепенно. Сначала стало теплее. Потом громче. Потом мир чуть смягчил края, но мысли, как назло, остались острыми.
Я представила Ардена у Крейда.
Почти наверняка он пошёл туда. Куда ещё? Не домой. Не в казарменную столовую. Не к Рошу и Сиверу. Когда его мир трескается, он идёт к единственному человеку.
Завтра я должна извиниться, не объяснить и не защитить приказ.
Не доказать, что у меня не было выбора.
Сначала извиниться.
Я уронила лоб на ладонь.
— Я идиотка.
Тобиас осторожно убрал от меня пустую тарелку.
— Дорогая идиотка. Судя по количеству сладкого.
— Запиши.
— Уже пишу. Но впервые сомневаюсь, что даже старший легат фон Кальйонджу сможет оплатить всё, что пытается съесть её чувство вины.
Я подняла голову.
— Я всегда плачу.
— Да. Просто обычно деньгами.
Почему-то это оказалось смешно.
Я рассмеялась, и смех почти сразу стал похож на всхлип. Я закрыла рот ладонью, злясь на себя за эту слабость, за бар, за слуг, за Ардена, за Веренхольда, за все правильные решения, после которых хочется содрать с себя кожу вместе с формой.
Тобиас отвёл взгляд.
Сделал вид, что протирает стойку, спасибо ему за это.
Позже он всё-таки принёс мясо.
Я съела два куска только потому, что он стоял рядом и молча ждал. Потом снова потянулась к печенью. Потом к маленькому пирожному с кремом. Потом к рюмке, которую он отодвинул чуть дальше.
— Чердак, — сказал он.
— Я ещё не закончила.
— Закончила. Просто ещё не согласилась.
— Ты груб.
— Я живу среди пьяных людей. Это профессиональное.
Я попыталась встать достойно.
Получилось почти.
Стул, правда, решил отойти в сторону раньше, чем я рассчитала. Тобиас поймал его ногой, меня — за локоть, и очень мудро ничего не сказал.
— Если завтра я спрошу, — сказала я, поднимаясь по узкой лестнице на чердак, — ты скажешь, что я держалась великолепно.
— Я скажу, что ты не проиграла лестнице.
— Это слабо.
— Зато правдоподобно.
Чердак у него был маленький, низкий, с косой крышей и узким окном. Там пахло сухим деревом, старыми мешками с мукой, пылью и яблоками. В углу стояла простая кровать, рядом стул, кувшин с водой и таз. Тобиас действительно постелил заранее. Или всегда держал место для тех, кого бар отпускал не сразу.
Я сняла сапоги с трудом.
Китель расстегнула, но не сняла полностью. Перчатки бросила на стул и сразу пожалела: утром они будут лежать криво. Арден бы заметил. От этой мысли грудь снова сжалась.
Завтра.
Я легла на бок, подтянула одеяло к плечу и посмотрела в узкое окно. За стеклом город был тёмным, мокрым, готовящимся к войне. Где-то там Крейд, наверное, заваривает чай и задаёт Ардену вопросы, от которых хочется бросить чашку в стену. Где-то там Веренхольд спит в своём чистом доме. Где-то под серой тканью лежат люди, чьи имена завтра станут строкой в отчёте.
Я закрыла глаза.
Перед самым сном снова увидела руку Ардена, вырывающуюся из моей.
— Прости, — прошептала я.
Слово осталось на чердаке, среди пыли, дерева и запаха сладкого алкоголя.
Сон пришёл тяжело, с горечью на языке и сахаром в крови.
Я уснула, так и не решив, что болит сильнее: голова, совесть или место, где его запястье исчезло из моей руки.