Я проснулся от звука, которого в моей квартире быть не должно было.
Короткий удар, скрежет, потом тишина.
Город за окном ещё спал под тяжёлым ночным небом. Рупоры молчали, улица за служебным домом была пуста, и только где-то далеко, за крышами, глухо стучали колёса поздней повозки.
Свеча перед портретом Бога-Императора давно погасла. В комнате пахло холодным воском, чистой тканью и железом, которое всегда оставалось в воздухе там, где жил человек ордена.
Я открыл глаза сразу.
Сон ушёл без остатка.
Рука сама скользнула под край кровати, где лежал запасной пистоль. Не основной, не парадный, без гравировки и знака Серого Пера.
Простой, короткий, надёжный. Для тех случаев, когда смерть приходит не через дверь казармы, а через окно, крышу или открытое крыльцо.
В казармах ходила старая байка о наёмнике из далёких земель, которого прозвали Бабой-Ягой: говорят, он в одиночку вырезал целый синдикат с помощью пистоля, и только из-за того, что они убили его собаку.
Собаки у меня не было, но умирать во сне я всё равно не планировал.
Убийства кардиналов серой морали не были редкостью.
О них не писали в вестниках, не объявляли на площадях и не обсуждали в храмах.
Просто однажды чей-то стол в казармах очищали, форму отправляли на склад, имя переносили в закрытый список, а сослуживцам говорили: “исполнял долг до конца”. Иногда убийцу находили. Иногда находили только нож, засохшую кровь и следы на мокрой крыше.
Поэтому я не стал зажигать лампу.
Сначала сел, послушал, и услышал только тишину.
Потом ещё один звук — тихий, жалобный, почти подавленный.
Не шаг, и не дыхание человека.
Я поднялся с кровати, босыми ногами ступил на холодный пол и медленно подошёл к шкафу. Второй рукой взял клинок, лежавший на верхней полке. Пистоль держал направленным вниз. Палец не лежал на спуске, но был достаточно близко.
Крыльцо выходило во внутренний двор служебного дома. Небольшое, каменное, с низкими перилами и железной решёткой, которую я обычно закрывал на засов. Вечером, видимо, оставил её приоткрытой после проветривания.
Плохая привычка.
В казармах за такое заставили бы читать устав о личной безопасности до рассвета.
Я подошёл к двери сбоку, чтобы не стоять прямо перед стеклом, и медленно отодвинул край шторы.
Сначала увидел только темноту.
Потом перевёрнутую жестяную миску, которую оставляли у служебной стены для дождевой воды.
Потом — два глаза.
Жёлтые.
Неподвижные.
Они смотрели на меня из-под скамьи у крыльца.
Я открыл дверь чуть шире.
На камне лежал чёрный кот.
В старых запрещённых книгах писали, что появление чёрной кошки — это признак того, что мир вокруг ненастоящий, иллюзия, сбой в системе. Но холодный ветер и сырой камень были слишком реальными для иллюзии.
Маленький, мокрый, грязный, с шерстью, слипшейся от дождя и пыли. Он был почти незаметен в ночи, если бы не глаза и не белая тонкая полоска на груди, похожая на случайную царапину кистью.
Переднюю лапу он держал неестественно, прижав к себе. Когда я сделал шаг, кот попытался отползти, но тут же зашипел и замер, дрожа всем телом.
Я опустил пистоль.
— Вот значит как, — сказал я тихо. — Угроза государственной важности.
Кот снова зашипел.
Звук вышел слабый, больше похожий на попытку сохранить достоинство, чем на настоящую угрозу.
Я посмотрел на двор.
Никого.
На крыше напротив тоже не было движения. В окнах служебного дома темно. Ветер гнал по камню сухие листья и обрывок бумаги, застрявший у водостока.
Я убрал пистоль за пояс, клинок положил на маленький столик у двери и присел рядом со скамьёй.
— Если ты замаскированный убийца Северной Вольницы, то метод выбран унизительный.
Кот смотрел на меня недоверчиво.
Я протянул руку медленно, ладонью вниз. Он ударил по ней здоровой лапой, но когти почти не вышли. Сил не было. Либо истощён, либо слишком болит.
Я вздохнул.
— Понял. Переговоры провалились.
Пришлось взять полотенце из ванной. Старое, жёсткое, ещё влажное после вечера. Я набросил его на кота одним движением, пока тот не успел отползти, и осторожно поднял. Он зашипел, дёрнулся, попытался укусить ткань, но быстро обмяк. Весил он почти ничего.
Внутри, при свете лампы, всё стало видно лучше.
Лапа была повреждена. Не от капкана, скорее после падения или удара.
Возможно, когда-то этот уличный бродяга тоже был искателем приключений и вёл свободную жизнь, пока не получил меткий удар по колену. Точнее, в его случае, по передней лапе.
Кость, кажется, не торчала, но сустав распух, на коже под шерстью была ссадина. Кот дрожал, не переставая смотреть на меня так, будто я был обязан в любую секунду доказать худшее.
Странное чувство.
Люди в подвалах смотрели иначе.
В них было больше смысла.
Больше обвинения.
Больше слов, даже если они молчали.
У этого было только больное тело и желание не быть тронутым.
Я нашёл в маленьком холодильном ящике остаток варёного мяса, оставленный с ужина, и немного холодной воды. Мясо разорвал на мелкие куски и положил на блюдце. Воду налил в низкую чашку.
Кот сначала не двигался.
Потом нос дрогнул.
Ещё через несколько секунд он осторожно потянулся к мясу и начал есть — быстро, жадно, но всё равно настороженно. Между каждым куском поднимал голову и смотрел на меня.
— Разумная привычка, — сказал я. — Еда редко бывает бесплатной.
Я достал из ящика чистую ткань, ножницы и перевязочную ленту. Врачебных навыков у меня было достаточно, чтобы остановить кровь, наложить жгут, перебинтовать порез и не дать человеку умереть до допроса. Кошачья лапа в уставе Серого Пера не упоминалась.
Пришлось действовать по здравому смыслу.
Кота я снова завернул в полотенце, оставив наружу только повреждённую лапу. Он сопротивлялся сильнее, чем некоторые задержанные после первого удара.
Один раз всё-таки прокусил мне палец. Неглубоко. Я промыл ссадину водой, потом промыл его рану, убрал грязь, наложил мягкую повязку и зафиксировал лапу так, чтобы он не мог сразу сорвать ткань.
Кот дышал часто.
Я тоже почему-то заметил собственное дыхание.
Когда всё закончилось, я поставил его на старое полотенце у печи. Он тут же попытался подняться, сделал два неровных шага, понял, что лапа не слушается, и сел, прижав уши.
— Не геройствуй, — сказал я. — Это редко улучшает состояние раненого.
Он посмотрел на меня с таким выражением, будто устав у него был другой.
Я оставил рядом блюдце с мясом и воду. Потом немного подумал, достал из шкафа старую рубаху и свернул её в подобие подстилки. Рубаха была чистой, но уже не годилась под форму. Слишком мягкая. Слишком потерявшая вид.
Кот осторожно лёг на неё.
Не сразу.
Сначала обнюхал, а потом посмотрел на меня.
Потом всё-таки опустился, свернулся чёрным комком и спрятал нос под хвостом.
Я стоял рядом ещё несколько секунд.
Глупо.
Он был просто котом, просто маленьким грязным зверем, который упал на моё крыльцо и не смог уйти.
Я погасил лампу не сразу, почему-то не хотелось оставлять его в полной темноте.
В итоге я поставил маленькую свечу на стол подальше от пола, чтобы он не опрокинул её, и вернулся в кровать. Пистоль снова положил под край матраса. Клинок оставил рядом.
Дверь на крыльцо я прикрыл, но не запер.
Если зверь решит уйти, пусть уходит.
Задерживать раненых без причины — дело дознавателей.
Я уснул не сразу.
Несколько раз слышал, как кот шевелится у печи, как тихо звякает блюдце, как он пьёт воду короткими осторожными движениями.
Странно.
Этот звук не мешал.
Утром меня разбудил не рупор, а тишина.
Я сел на кровати и посмотрел к печи.
Подстилка была пуста.
Блюдце вылизано почти чисто. В чашке осталось немного воды. Повязочной ткани на полу не было, значит, кот ушёл вместе с ней или сорвал уже снаружи.
Дверь на крыльцо была приоткрыта, как я и оставил.
На камне виднелись мокрые следы маленьких лап, уходящие к перилам.
Он исчез во мраке так же бесшумно, как и появился. Маленький тёмный рыцарь, которого этот двор заслуживал, но который был ему сейчас совершенно не нужен.
Я подошёл к двери и посмотрел во двор.
Никого.
Только серое утро, влажный камень и несколько чёрных шерстинок на краю скамьи.
— Прекрасно, — сказал я. — Проснулся на звук возможного нападения и забыл закрыть крыльцо от возможных угроз.
В комнате никто не оценил шутку.
Крейд, вероятно, сказал бы, что подача всё ещё страдает.
Я закрыл дверь, на этот раз на засов, и вернулся к обычному порядку утра.
Умылся холодной водой. Перевязал прокушенный палец. Проверил форму. Надел рубаху, китель, ремни, сапоги и перчатки. Пепельное перо на воротнике легло ровно.
В зеркале на меня снова смотрел кардинал-легат Арден Вейр: собранный, чистый, спокойный.
Только на правом указательном пальце под перчаткой немного ныло место укуса.
Я посмотрел на пустую рубаху у печи, на которой ночью спал кот.
Потом поднял её, встряхнул, сложил и убрал в нижний ящик.
Зачем — не знал.
Возможно, ткань ещё могла пригодиться.
Возможно, нет.
Я взял конверт с новыми адресами Северной Вольницы, погасил свечу перед портретом Бога-Императора и вышел из комнаты.
Смотритель у входа, как всегда, приложил кулак к груди.
— Ради Империи, легат.
Я ответил сразу:
— Ради Империи.
На улице уже начинался утренний гимн.
Я пошёл к казармам.