Вскоре после моего разговора с оставшимися членами группы я вышел прогуляться по улице, и рядом со мной шла Кэтрин.
После заявления Винса о том, что пока будем придерживаться первоначального плана, все разбились на пары, а я остался стоять в одиночестве, и лишь Лапуся смотрел на меня снизу вверх у самых моих ног. Нас было девять, поэтому я предполагал, что кто-нибудь просто соберётся с Бенни втроём. К моему удивлению, Кэтрин отказалась составить компанию Генри и Бенни, чтобы пойти в паре со мной.
В итоге пары распределились так: Винс и Сандра, Сара и Ангус, а также мы с Кэтрин, а Генри остался присматривать за Бенни и Лапусей.
И вот теперь я неловко шагал по оживлённому городу рядом с симпатичной девушкой моего возраста, и мы оба молчали. Может, это и выглядело довольно печально — что я, как какой-нибудь подросток, всё ещё теряюсь рядом с девушками, — но у меня в буквальном смысле не было ни единого разговора один на один с девушкой со времён средней школы.
Используя <Сосредоточение>, чтобы совладать с нервозностью, я старался обращать внимание на город вокруг. За время нашего пути вглубь города мы ещё не успели уйти слишком далеко от таверны, но улицы уже стали чуть менее тесными, чем прежде. Обычно в город стекается большой поток из караванов и торговых повозок всевозможных размеров. Можно было бы подумать, что подобных гостей здесь меньше, учитывая, что этот раскинувшийся город — единственный во всей Завесе, но мастер Лирин упоминал на своих разнообразных уроках, что окрестные города жизненно важны для снабжения.
Поскольку из-за непреступности Завесы иная торговля невозможна, отдалённые городки стали ключевыми источниками практически всех потребностей города. Во время первого пути к таверне я этого не осознал, но сельская местность усеяна подобными городками, специализирующимися на всевозможном производстве ради главного центра сосредоточения горожан.
Каменные здания вокруг меня с разнообразными деревянными резными украшениями — остатки зарождающегося города времён до появления Завесы. Их возраст выдавали потускневшие камни и лёгкая эрозия, разъевшая внешние стены, из-за чего владельцам приходилось прикрывать её почти незаметными заплатками. В целом, несмотря на то что они, по предположениям, простояли сотни лет, горожане проделали отличную работу по уходу за ними. Даже таверна, где мы остановились, всё ещё была в превосходном состоянии и оснащена всевозможными удобствами вроде массивов мастера и новых казарм, в которых мы жили.
Я слышал, что центральные кольца города сменяются более новыми постройками, полными крашеного дерева, дорогих мраморных арок и даже массивов, начертанных маной, чисто ради услаждения взора. Впрочем, у самого города, не считая короля, нет настоящей аристократической династии, поэтому искусных ремесленников и владельцев капитала здесь больше, чем в любой производственной земле за пределами города.
Глядя на город, я не мог поверить, как он продолжает жить, сохраняя столь цветущий рост и красоту, учитывая мрачное положение, в котором он пребывает дольше, чем кто-либо знает. Всех, кто здесь живёт, от смерти и разрушения отделяет всего одна оплошность с Завесой.
Я наблюдал, как прошла пара, держась за руки и одаривая друг друга любящими улыбками, — они наслаждались прогулкой по мощёным улицам. Никакая тревога не омрачала их лица, когда молодой человек наклонился, чтобы прошептать спутнице что-то на ухо, отчего на её светлых щеках проступил лёгкий румянец, прежде чем она игриво его оттолкнула.
Эти люди непоколебимо верят в Завесу, а значит, и в своего короля. Никто уже годами ничего не слышал от ученика бога, и всё же они по-прежнему полностью доверяют его способностям, наслаждаясь жизнью, окружённые смертью со всех сторон. Мне ещё не довелось увидеть ни одного монстра по ту сторону стены, но я помнил, как быстро они отреагировали в ту секунду, когда открылись ворота, чтобы я мог пройти.
Одной секунды хватило бы, чтобы они ворвались внутрь и пронеслись смерчем по окрестностям. Уже этого было достаточно, чтобы подорвать выживание города: даже если бы нашествие удалось зачистить силами высокоуровневых бойцов, темпы производства еды и припасов оказались бы срезаны в мгновение.
“Странно, правда?” Раздался голос сбоку от меня.
Я повернулся к Кэтрин, а она продолжала прочёсывать город кофейно-карими глазами. Раньше я как-то особо не замечал, но она была на добрую голову ниже меня, и тёмные круги под её глазами выглядели слегка поблёкшими на фоне её светлой корейской кожи.
“Что именно?” Спросил я.
“Этот город. Люди.” Она слегка повела рукой, глядя на ближайшую тележку с едой, где мужчина сосредоточенно склонился над полной мяса дымящейся жаровней. “Все здесь кажутся такими настоящими, словно каждый из них живёт собственной жизнью и ни сном ни духом не ведает ни о нашем существовании, ни о том, что они находятся внутри Шпиля.”
“Тебе их жалко?” Внимательно следя за её реакцией, я заметил, как её брови слегка сдвинулись, словно я задал очевидный вопрос.
“Любому нормальному человеку было бы их жалко. Они не более чем жертвы этого места. Судя по тому, что мы видели, я не могу не думать о них как о настоящих людях, застрявших в этом месте.”
Я понимал, что она имеет в виду, но не улавливал ни настоящих эмоций, ни призыва к действию в только что расписанной ею дилемме вокруг положения этой толпы. Я не мог понять, просто ли она врёт о своей заботе или происходит что-то другое.
“Эй, Кэтрин?”
“Да?”
“Почему ты решила составить мне компанию?” Спросил я прямо.
К моему удивлению, она, похоже, ждала этого вопроса: по её лицу скользнула мягкая улыбка, и она повернулась ко мне, заправляя прядь коротких волос за ухо.
“Я подумала, что тебе, возможно, приятно будет побыть в компании, раз Уэйду пришлось идти с Никки. Знаю, тебе, наверное, было непросто сблизиться с кем-то ещё, ведь ты в группе вроде белой вороны. Я понимаю, что и Никки вела себя не очень-то любезно, так что решила: вдруг смогу пойти навстречу и помочь тебе почувствовать себя комфортнее.”
Какое-то время я молчал, потому что не ожидал от неё такого ответа. Часть меня была благодарна за то, что она видит мою изолированность и хочет помочь, но выражение её глаз не позволило мне поблагодарить её за старания.
Она выглядела такой усталой.
Эта мысль отдавалась в моей голове громче любых других реакций. Отработанная манера её улыбки, обращённой ко мне, напоминала взрослого, успокаивающего упавшего ребёнка. Я видел, как она с тем же выражением лица ухаживала и за Бенни. Словно её воля к действию — просто вопрос привычки, а не искренней заботы о происходящем.
“Зачем ты всё время предлагаешь помощь, если на самом деле не хочешь?” Спросил я откровенно.
Её лицо на долю секунды поникло, но тут же вернулась прежняя улыбка, а бровь вопросительно изогнулась.
“Что ты имеешь в виду? Конечно, я хочу помочь. Не хочу, чтобы это прозвучало так, будто я тебя жалею или что-то в этом роде, но мне было неприятно из-за того, как с тобой до сих пор обращались, и я хотела помочь.”
“Ты врёшь.” Немедленно уличил я её.
Её ресницы дрогнули, и я заметил, как её губы тронула лёгкая недовольная гримаска, пока она продолжала пытаться убедить меня, что хочет помочь. Впрочем, что бы она ни говорила, я понимал: она мне лжёт. Глаза людей всегда выдают их истинные мысли, и Кэтрин не исключение. Я не думал, что она намеренно пытается втереться ко мне в доверие или что-то в этом духе — просто, по моему мнению, она не хотела предлагать свою помощь, даже если ей и было меня жалко.
Это как когда тебе жалко человека, который, скажем, оказался в тяжёлой ситуации, но на самом деле ты не хочешь вкладывать силы и эмоции, чтобы из кожи вон лезть ради его поддержки. Может, её кто-то принудил? Судя по её реакции, когда я её уличил, я не верил, что это так.
Пока я предавался размышлениям, она продолжала сбивчиво оправдываться, а мы начали ловить на себе странные взгляды прохожих. Наконец до меня дошло, что я, возможно, был слишком резок с женщиной, которая попросту пыталась быть со мной милой; искренне она этого хотела или нет — было уже неважно.
“Кэтрин, ты права, извини, мне не следовало этого говорить. Это не моё дело. Пойдём дальше, люди уже начинают на нас поглядывать.” Поспешно извинился я, жестом подгоняя её вперёд.
Я мягко поманил её за собой, чувствуя себя при этом мудаком, но она не стала раздувать эту тему и просто продолжала идти, глядя в землю с выражением, которое мне было трудно прочитать. После этого наша прогулка продолжилась в том же молчаливом ключе, что и раньше, но теперь, после моих глупых слов, атмосфера стала ещё более неловкой.
Мысленно я вздохнул, досадуя на собственную резкость с этой женщиной. Получается, я жаловался на то, как тяжело мне было добиться доверия остальных, но когда одна из них впервые попыталась проявить доброту, я в итоге назвал её притворщицей.
Может быть, начатое мной расследование в отношении группы заставило меня слишком зациклиться на смысле, скрытом за словами, а не на самих словах. Не у всякого за словами или поступками должен скрываться тайный умысел. В действительности Кэтрин, скорее всего, вовсе не хотелось помогать мне, предлагая прогуляться в паре, но сам факт, что она всё равно это сделала, говорит о её доброте.
Пытаясь забыть об этой досадной ситуации, я снова повернулся к городу, стараясь не замечать того факта, что мой первый разговор с симпатичной девушкой моего возраста закончился оскорблением её характера, после чего я ещё и решительно отклонил её предложение быть друзьями.
*****
Флешбек: Три Года Назад - POV: ????
“Твой новый доктор скоро будет здесь. Он считается специалистом в области лучевой терапии. Говорят, что у него больше шансов удалить твою опухоль, чем у кого-либо ещё в мире.” Сказала медсестра, взбивая жёсткую больничную подушку под бритой головой юного пациента.
Мальчик ничего не сказал, а лишь рассеянно кивнул, не отрывая бледно-зелёных глаз от стоявшего неподалёку телевизора. Она глянула на телевизор, но не узнала передачу, которая шла на экране, — судя по всему, какой-то документальный фильм. Хотя она и не знала, что это за канал, ей было известно, что это любимая программа мальчика, поскольку в прошлый раз, когда она попыталась его переключить, он попросил её этого не делать.
На миг поправив медицинскую маску, она убрала тазик мальчика и ещё кое-что в палате, пока тот лежал, прикованный взглядом к экрану. Он почти на неё не смотрел — если быть точным, медсестра встретилась с ним глазами лишь однажды, когда только начала за ним ухаживать, и после этого он отказывался делать это вновь.
Несколько минут спустя в дверь палаты раздался стук, и медсестра, закончив менять подвешенную капельницу, подключённую к руке пациента, подошла встретить ожидаемого гостя.
“Рада наконец познакомиться с вами, доктор. Пациент прямо внутри.”
Мальчик рассеянно отметил, как в маленькую, скудно обставленную больничную палату вошёл новый человек. Медсестра и, как он предположил, новый доктор обменялись парой фраз, после чего мужчина взмахнул в воздухе рукой в латексной перчатке.
“Здравствуй, Себастьян. Меня зовут доктор Клинт; отныне твоим лечением буду заниматься я. Приятно познакомиться!”
Голос мужчины звучал легковесно и раздражающе, так что мальчик даже не потрудился на него взглянуть, продолжая смотреть на телевизор-ящик в углу палаты.
“Не мог бы ты поприветствовать доктора, Себастьян? Он друг твоих родителей, и он был настолько любезен, что перевёл тебя в свою личную клинику.” Проговорила медсестра из-за спины доктора Клинта чуть ли не умоляющим тоном.
“Тогда где мои родители?”
Медсестра больше ничего не сказала: она знала, что выдумывать истории для мальчика не стоило. Его положили в местную клинику почти два года назад и перевели в нынешнюю больницу для стационарного лечения из-за тяжести опухоли в почке. С момента его поступления родители так и не пришли навестить пациента и даже не отправили письма, оставив мальчика в одиночку проходить лечение.
“Почему бы вам не дать нам минутку поговорить. Вас это устроит, медсестра Линда?”
“Конечно, доктор. А пока я приведу в порядок его документы на перевод.”
Медсестра напоследок бросила на бедного мальчика жалостливый взгляд, после чего вышла из палаты и направилась к стойке регистрации. В палате воцарилась тишина: пациент продолжал смотреть в экран, а доктор неспешно подошёл к кровати, пододвинул стул и уселся прямо перед больничной койкой.
“Здесь довольно тепло. Ты любишь тепло, Себастьян?” Спросил пожилой мужчина тем странным легковесным тоном, будто обдумывал шутку, известную ему одному.
Не найдя причин не отвечать, мальчик кивнул. Ему и правда нравилось тепло в палате. Он просил медсестру поднимать его настолько, насколько позволяли, ведь тёплое ощущение разгоняет болезненный ледяной озноб, который расползается в груди после каждого дня, проведённого в этой безжизненной больнице.
“Это хорошо. Это очень хорошо. Знаешь, люди поклонялись теплу с самого начала времён. А ты знал об этом?”
Себастьян слегка покачал головой, сбитый с толку странным фактом, которым поделился доктор.
“Это правда. Древние люди, жившие так давно, верили в целебные свойства солнца и его тепла. Конечно, тогда они не знали, что это одна из форм радиации, но и сегодня мы по-прежнему используем тот же принцип в современной медицинской практике. Радиацию действительно можно использовать для исцеления! Разве не интересно?”
Себастьян пожал плечами, уже отключившись от разговора. Доктор был странным. Его шутливый тон и ‘интересные’ факты просто раздражали мальчика. Он уже навидался всяких медсестёр и докторов, которые пытались шутить или донимать его занимательными фактами, чтобы привлечь внимание. Но ему было на это плевать; он просто хотел, чтобы его вылечили. Чтобы вылечили этот дурацкий раковый нарост в животе, который не даёт родителям его повидать.
“Знаешь, несмотря на способность радиации исцелять, она может причинять и боль — ты, я уверен, уже в этом убедился на собственном лечении до сих пор. Ты знаешь, почему так происходит?”
Себастьян, конечно, знал, поскольку концепцию лучевой терапии ему уже не раз вдалбливали в прошлом.
“Больно, потому что радиация убивает рак, одновременно повреждая твои клетки. Поэтому и случаются такие симптомы, как ожоги на коже, и всё такое.” Парировал мальчик, надеясь увернуться от очередной пространной лекции о достоинствах и недостатках его лечения.
“Ты прав лишь наполовину. С технической точки зрения твоё объяснение точь-в-точь. Но причина того, что радиация причиняет боль, не только в этом.” Доктор замолчал; брови пациента сдвинулись, но он по-прежнему не потрудился посмотреть на доктора, пока тот менял позу на стуле.
“Радиация причиняет боль, потому что это необходимость, а не побочный эффект.”
На миг поднявшись, доктор, чьё имя Себастьян уже успел позабыть, широким шагом подошёл к прикроватному столику и выключил телевизор лежавшим там пультом. Раздражение мальчика росло, и он наконец посмотрел на высокого худого мужчину в длинном белом халате.
Однако прежде чем он успел разглядеть его лицо, пожилой мужчина положил пульт и медленно прошёл к обогревателю в углу палаты, оставив в распоряжении мальчика лишь свою спину.
“Себастьян, ты будешь испытывать боль, потому что это необходимость на пути к чему-то большему. Точно так же, как люди на протяжении всей истории испытывали боль, чтобы приспособиться и превозмочь свои изъяны, ты тоже эволюционируешь.”
Доктор уже и не звучал так, будто говорит с Себастьяном, — скорее, с самим собой. Его руки были сцеплены за спиной, пока он взирал на обогреватель, наполнявший палату мальчика теплом.
“Я понял: побочные эффекты лечения будут причинять боль. Не нужно считать меня идиотом, я знаю, что легко не будет. Твою ж мать, я уже почти два года этим занимаюсь! Я уже слышал эту дурацкую песню про то, что надо быть сильным, и прочую муть. Медсестра сказала, что тебя прислали мои родители, так? Тогда, блядь, вылечи меня наконец, как тебя сюда и прислали!” Чуть ли не кричал на доктора мальчик, выпуская часть накопившейся злости, пока пожилой мужчина тянулся выключить прибор, даривший Себастьяну единственное утешение.
“Я рад, что ты готов. Я сделаю больше, чем ты думаешь, ради чего твои родители отправили меня сюда, Себастьян. К тому времени, как ты завершишь своё лечение, ты станешь даже лучше, чем прежде.”
Наконец мужчина повернулся, явив лицо, наполовину скрытое стандартной хирургической маской, а его гладкая голова была скрыта под синей медицинской шапочкой.
За время в больнице Себастьян перевидал всевозможных людей. У всех у них были разные лица, черты, голоса и куча всего прочего, что невозможно каталогизировать за то короткое время, пока он успевал с ними познакомиться, прежде чем они исчезали.
Единственное, что он всегда запоминал в человеке, — это глаза. Он слышал, как отец говорил ему, что ‘глаза — это окна в душу человека,’ и Себастьян принял эти слова близко к сердцу за время пребывания под опекой врачей.
Самыми частыми эмоциями, которые он в них видел, были жалость, страх, апатия и безнадёжность. Обречённые пациенты, с которыми он делил палаты, смотрели на родных и уверяли их, что всё в порядке, тогда как их глаза таили страх и безнадёжность.
Доктора с жалостью в глазах констатировали смерть пациента и накрывали лицо усопшего ради окружающих.
Сидевшие поблизости люди, ожидавшие собственной смерти, источали апатию из безжизненных зрачков, наблюдая, как ещё одного из их приятелей увозят прочь на каталке.
Когда доктор наконец обернулся и посмотрел на него, глаза мужчины выдали его истинные чувства, как это бывает с любым человеком. А в них таилась эмоция, которую мальчик не видел ни разу за всё своё время в больнице.
Это была чистая, ничем не разбавленная радость.