Капли пота застыли ледяными слезами на висках, когда я резко села на койке. Опять этот сон. Всё тот же проклятый дождь, тот оглушительный хлопок выстрела, те самые мозги, размазанные по грязной стене подъезда. Пальцы сами нащупали холодную рукоять «Клыка» под измятой подушкой – мой верный спутник, единственное, что приносит хоть каплю успокоения.
Мини-коммутатор на руке мигал назойливо: 05:00 по земному. Четыре часа сна. Опять четыре чёртовых часа.
- Блядь… - прошипела я сквозь стиснутые зубы, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Эти проклятые видения… Я думала, что оставила там, в земных трущобах, но оно вцепилось в глотку, как голодный пёс, и не отпускает. Возвращается снова и снова, моё личное проклятие.
Перед глазами снова всплыли картины: ледяной дождь, въедливый запах дезинфектора, крики матери: «Берите деньги, только не…». Два выстрела. Я, семилетняя, сжимаю в кулачках отцовский нож, а передо мной – этот мерзкий узор из крови и мозгов на грязной плитке подъезда. Красивый, чёрт возьми, красивый, как паутина смерти. Он даже не удостоили меня взглядом – маленькая рыжая девчонка в поношенном платьице не заслуживала его внимания.
Роковая ошибка. Последняя.
Сейчас мой дом – каюта три на три метра. Прожжённый матрас (напоминание о том неудачном покушении, когда Дурак меня спас – единственный раз, когда я позволила ему это). Сейф с коллекций: зубы предателей, бокал из черепа того наглого имперского офицера. Фотография 14-летней меня на фоне «Варяга» - моего первого корабля, первого настоящего дома.
И моя особая гордость – кожаный ковёр у койки. Не просто трофей, а настоящее произведение искусства – сшит из кожи тех, кого я сочла достойный этой чести. Каждый лоскут – автограф, напоминание о телах, через которые я прошла к своему трону.
Скрип двери санузла заставила вздрогнуть. В зеркале на меня смотрела незнакомка с глазами мертвеца. Рыжие волосы – в мать. Шрамы на лице – как отцовские морщины, только куда мене мирные. И эти глаза… Холодные. Пустые. Видевшие слишком много, чтобы ещё что-то чувствовать.
Ледяная вода обожгла лицо. Хорошо. Боль – единственное, что ещё напоминает: я жива. По крайней мере, физически.
Коридоры Кровавой Розы стонали под напором гипердвигателей, как раненый зверь, но держались. Как и я. Сквозь гул пробивался смех команды – эти идиоты уже забыли вчерашний разгром от Ярша. Забыли, как мы еле унесли ноги. Забыли ту беловолосую стерву с её командой выскочек.
Но я не забуду. Клянусь своим кожаным ковром, я вырежу её сердце и подниму тост из того самого бокала. Медленно. Со вкусом.
Мой корабль – это я, вывернутая наизнанку. Обшивка в шрамах – каждый порез, каждый ожог имеет свою историю. Двигатели с перебитыми серийными номерами (благополучно «позаимствованными» с великобританской военной верфи) – как моя собственная биография, которую пришлось выгрызать зубами. Стены в засохшей крови – мой личный Лувр, где каждый брызг это шедевр, написанный порохом и болью.
Оружейная – моё святилище. Здесь пахнет оружейной смазкой и страхом – сладковатый запах пота новичков, проходящих «экзамены». Они дрожащими руками разбирают стволы, зная, что один неверный шаг – и их кишки станут новым «натюрмортом» на полу.
Камеры Фауста… Чёртов старик. Дверь с запотевшим глазком, за которым слышно то ли бульканье, то ли чьё-то хриплое дыхание. Иногда – собачий лай, хотя собак здесь нет уже лет пять. Наши отношения просты: Он делает своё чернокнижное дерьмо, я получаю преимущество. Попробует предать – пристрелю без разговоров.
Столовая. На потолке – замысловатый узор из бурых пятен. Напоминание о том, что случилось с последними идиотами, решившими, что демократия возможна на моём корабле. Теперь в каютах просторнее – пятьдесят коек освободилось после того «разговора».
Каждый шаг по скрипучим палубам – как прогулка по кладбищу воспоминаний:
Семь лет. Бункер-город Москва-3. Я, тощая как щепка, мчусь по коридору, прижимая к груди украденную буханку. За спиной – крики охранников. Первый урок: в этом мире еду нужно заслужить кровью.
Россия. Проклятая гипермилитаризированная помойка. Здесь дети учатся убивать раньше, чем читать. Здесь слабых либо ломают, либо выбрасывают в трубы отходов. После смерти родителей выбор был прост: приют (считай – рабство) или банда.
Выбрала банду. Быстро научилась красить губы краской от разбитых машин и резать ножом так, чтобы кишки вываливались красиво. «Рыжая крыса» - смешная кличка для того, кто в четырнадцать перерезал глотку главарю. Его последний взгляд – смесь удивления и уважения – до сих пор греет душу.
Первый корабль мы взяли нахрапом. Двадцать пацанов против космопортной охраны. Из двадцати выжило семеро. Из двух захваченных кораблей улетел один – мой. «Лучше другой, чем я» - не жестокость, а закон выживания. Те, кто не понял – удобрил землю у стартовых площадок.
Скрип. Из темноты выползает Дурак, потирая сломанный недавно мной нос:
- Капитан, двигатель…
- Чини.
Он знает – утром после боя я не терплю болтовни. Особенно сегодня, когда затылок ещё гудит от вчерашнего боя с Яршем, а в висках стучит: «Хейва… Хейва… Хейва…»
Взойдя на мостик, первой всегда бросалась в глаза та самая трещина на главном визоре – зияющий шрам, через который сейчас виднелся пояс астероидов. Такой же, как в день, когда мы с гнилыми отбросами, что называли себя моей первой командой, угнали танкер. Гришка… Предал за жалкие два миллиона. Его последние минуты стали учебным пособием для новых рекрутов. Я оставила его пристёгнутым к плазменному двигателю – его плоть пузырилась, как воск, а глаза лопались от жара раньше, чем успел сгореть язык.
«Капитан, прости…»
Его последние слова до сих пор веселят. Словно «прости» что-то значило в мире, где каждый глоток воздуха нужно вырвать с мясом.
Дурак – единственный ублюдок, прошедший со мной весь путь от земных трущоб до этой позорной ничьёй с Бразаргинцами. Остальные… Надеюсь, их души горят в аду вместе с теми солдатами, что мы отправили на тот свет.
Приборы мигали алыми предупреждениями. Ещё один удар кулаком по панели – привычный жест, доставшийся в наследство от отца. Только он лупил по радиоприёмнику, слушая бредни о «великой России», а я вымещала ярость на дорогостоящем оборудовании. Вмятины на панели уже составляли собственный рельеф. Естественный отбор – кто не выдерживал моего нрава, того выбраковывали лично. Вселенная любит сильных.
Два десятка моих ублюдков замерли, будто кролики перед удавом. Они знают: после боя я – граната без чеки.
- Вывести на экран эту беловолосую мразь!
Монитор вспыхивает. Хейва Арэ. Если это действительно сестра японской императрицы… Мои пальцы сами потянулись к ножу у пояса. О, как же сладко будет вписать своё имя в историю, перерезав ей глотку.
- Остро язычком щебечет… - лезвие скользнуло по экрану, оставляя царапину точно на её губах. – Скоро будешь украшать мою коллекцию, милашка.
Эта беловолосая стервеца воображает, будто космос – её личный астро-парк развлечений. Принцесска на прогулке, не знающая, как пахнет настоящая война – когда пороховая гарь въедается в поры, а чужая кровь становится твоим парфюмом.
Вонь ударила в ноздри раньше, чем раздался этот противный скрипучий голос. Фауст вынырнул из темноты коридора, как дохлая рыба, всплывающая в мутной воде. Его борода, заплетённые в три грязные косы, шевельнулась, будто отдельные твари, живущие собственной жизнью.
- Мария, у меня плохие новости.
Мои пальцы сжали «Клык» так, что рукоять затрещала. Этот старый червь ещё дышит только потому, что его демоньи штучки пока приносят пользу.
- На сигнале нашли только пустой ошейник.
Кисть дрогнула. Не от страха – от ярости, которая вскипела в жилах, как расплавленный свинец.
- Иди на хуй со своими новостями, старый кретин! – выдавила я сквозь зубы, оставляя глубокие царапины на панели управления. – Ты клялся, что они сдохнут в муках!
Перед глазами всплыли картинки: Хейва и её шайка – как они дёргаются в агонии, синеют, задыхаются… А получила всратую железяку. Как плевок в лицо. Везучие выблядки.
Фауст лишь пожал плечами, и его пергаментная кожа заскрипела, словно старый переплёт:
- Детишки оказались… изобретательны.
Мой револьвер упёрся в его висок прежде, чем я успела подумать. Палец на спуске. Дрожит. Всего полмиллиметра…
Но… чёрт подери.
Резким движением опустила ствол. Он ещё полезен. Пока нужен.
- Следующий провал – последний. Понял, уёбок? – лезвие само прошлось по его щеке, оставив тонкую алую нить.
Ответом была лишь та же мерзкая усмешка, с которой он растворился в темноте. Как же хотелось разрядить весь барабан ему в спину… Но планы важнее.
Терпение, Мария… Его время придёт. Время всех этих ублюдков непременно настанет.
Мой кулак обрушился на коммуникатор – экран треснул паутиной, но система послушно ожила. Хорошая техника – ломается ровно настолько, насколько мне нужно.
- ВСЕ НА МОСТИК! – мой голос разорвал корабельную тишину, как пушечный залп.
Они сбежались как перепуганные тараканы – веки подрагивают, пот стекает по грязным шеям. Мои пальцы впились в подлокотники кресла, и металл застонал, податливо прогибаясь под стальными когтями.
- Курс на Землю! Шесть часов – и я хочу видеть эту голубую мразь в прицеле!
Мой смех, резкий и ломанный, покатился по мостику, заставляя самых молодых рекрутов непроизвольно мочиться в штаны. Их страх был осязаем – густой, как смог в земных трущобах.
– Сделаем грязную работёнку для правительственных крыс, а потом, - я обвела их взглядом, видя, как глотки судорожно сжимаются, - …на Анималис за свежим «товаром»!
Команда взревела в ответ, как стая голодных гиен, почуявших кровь. Идиоты. Они не понимали простой истины – половина этих мясных мешков станет расходным материалом, удобрением для моих амбиций.
Штурман – этот тощий крысёныш с вечно трясущимися руками – сделал роковой шаг вперёд. Его голос сорвался на противный визг:
- Капитан, а если…
Рука медленно потянулась к регулятору громкости. Холодный металл. Плавный поворот. Ещё один. До упора.
Обратная связь взвыла, как раненый зверь. Один из инженеров рухнул на колени, из его ушей сочилась алая струйка.
- ЕЩЁ ВОПРОСЫ БУДУТ?! – я оскалилась, вдыхая запах их страха.
Он был сладок. Так сладок… Как тот единственный кусочек шоколада «Алёнка», что мама принесла за день до своей смерти. Последний подарок последнего доброго человека в моей проклятой жизни.
Губы сами облизали лезвие ножа – привычный железный привкус перебил воспоминания. Ностальгия – яд для таких, как я. Роскошь для тех, кто может позволить себе слабость.
Я плюнула на палубу – густая слюна смешалась с ржавчиной и въевшейся кровью. Пора творить историю. Не пером летописца, не красивыми речами политиков – своими руками, перепачканными в порохе и дерьме. Своей кровью, которая уже давно перестала быть просто кровью, а стала чернилами, которыми я подпишу их смертные приговоры.
Корабль застонал подо мной, будто чувствуя мой гнев. Где-то внизу, в трюмах, зашевелились новые пушечные мясца – те, кто ещё не знает, что их ждёт. Те, кто ещё верит, что могут выжить рядом со мной. Глупцы.
Револьвер с гравировкой «Лучше ты, чем я» лязгнул, вставая в кобуру. Сегодня он будет пировать. Как и я.
Клинок ножа скользнул по большому пальцы, оставляя каплю крови на гравировке – наш древний ритуал перед охотой. «Клык» всегда получал свою долю первым.