~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Сообщение жителя планеты Альтера: №109
Меня жизнь часто проверяет на прочность. Поэтому пришлось стать крепче, чем человеческое тело. Иначе я никогда так и не смогу защитить Хон.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Пирория застыла перед фиолетовым кругом, словно дитя, заворожённое витриной с диковинными игрушками. Глазёнки пылали нетерпением, тонкие рожки подрагивали, а маленькие красные кулачки сжимались в предвкушении, будто вот-вот из сияния вырвется нечто, достойное её «игры».
Она кружила вокруг «портала», её прыгающие шаги оставляли на базальте оплавленные вмятины. Но время тянулось, мучительно медленно. Круг пульсировал лениво, сгущая воздух, но без вспышек, без фанфар. Ничего не происходило.
Её терпение лопнуло, как перегретый паровой клапан. Резко развернувшись ко мне, она исказила личико гримасой обиды, губы надулись, обнажая острые клыки — вышло жутковато и нелепо.
— Это что за обман?! — выпалила она, топая ножкой так, что базальт под ней треснул с сухим хрустом.
Я тяжело выдохнул, и воздух вышел со свистом из пережатых рёбер. Сердце колотилось в горле, но я сдавил себя изнутри: «не провоцируй, Катта. Ты не Хейва, чтобы ломиться напролом. Думай, как Хон: анализируй, выжидай, находи слабость.»
Грудь ныла от свежих побоев, но... боль притупилась? Отступила?
— Не понимаю, о чём ты, — брякнул я, избегая её взгляда. — Это не круг призыва.
— Лжеёёж! — взвизгнула она, и её рожки вспыхнули ослепительно, словно антенны, поймавшие мощный разряд. — Таким же демонов вызывают! Круг, свет и ба-бах! Кто-то является!
Она ткнула пальчиком в сияние, и воздух дрогнул, завихрился, но «портал» оставался пуст. Пока она была занята, я украдкой оценил урон. Кожа горела огнём, ссадины пульсировали, но... они затягивались. Не с фантастической скоростью, но куда быстрее, чем положено человеку. Раны от её кулаков, что должны были разрывать плоть, теперь лишь глухо ныли. Кровь сворачивалась, мышцы стягивались — будто кто-то впрыснул в меня живительный эликсир, похожий на те антидоты, что Хон колдовала в своих склянках.
«Какого чёрта? — пронеслось в голове. — Неужели последнее варево Хон?..»
Пирория уловила моё замешательство. Её глазки-линзы сузились, выискивая слабину с точностью радара Хейвы, чуявшего жареное мясо за версту. Она приблизилась, гордо вскинув подбородок, и её аура, тяжёлая, как гравитация Юпитера, вдавила меня в землю. Ирония: дрищ в два раза меньше меня, а чувствую себя букашкой. Даже от Халакорта не было такого ощущения.
— Вроде высокий, а такой тщедушный, — фыркнула она, скрестив ручки на груди. Её кожа лоснилась жаром, словно раскалённая медь. — До Люси тебе, как до звёзд! И не смей смотреть на меня свысока!
Люси? Люцифер? Или просто её кумир? Но сейчас было не до разгадок её слов. Удар в колено пришёл резко и низко, точно выстрел из пневматики. Боль, острая и яркая, прострелила ногу, заставив подкоситься. Я охнул, но падать было нельзя. Только вот её рука, быстрая как кобра, впилась в волосы, срывая клочья, и со всей дури вмяла моё лицо в базальт. Камень врезался в скулу, пыль забила нос и рот, вкус железа и гари смешался с солоноватой кровью.
«Держись, — взревело внутри меня. — Ради Хон. Ради Акиры. Ради Хейвы. Вставай!»
Следующий удар был в блок. Она замахнулась ногой, способной раскрошить скалу, но я подставил протез. Металл встретил её ступню оглушительным лязгом. Конструкция скрипнула, прогнулась, и вибрация, дикая, рвущая, прокатилась по костям всего остова. Искры, как от болгарки, брызнули во все стороны, опаляя рукав. Но я устоял. Протез выдержал.
— Что, не осилила какую-то железку? — я сипил сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как протез судорожно дёргается, словно двигатель «Фисташки» на пределе. — А так кичилась своей силёнкой.
Лицо Пирории исказилось. Это была уже не детская обида, а чистое, немыслимое отвращение, будто она разглядела в моей крови нечто мерзостное, недостойное существования. Её брови сошлись, губы скривились в оскале, а рожки вспыхнули с такой яростью, что их отсвет заставил плясать на камне гротескные тени. Она смотрела на меня свысока, её аура сжимала горло, выкачивая воздух, как насос, делая каждый вдох мучительной победой.
— Ну и зануда же ты, кусок дерьма, — прошипела она, и её голосок, обычно детский, прозвучал с ноткой древней, бездонной злобы. — Только подумаешь, что из тебя выйдет сносный питомец, как ты сразу же расстраиваешь. Жалкий смертный, ты даже не понял своего счастья, что выжить после битвы со мной — уже везение.
Слова вонзились в самое нутро, точно осколки шрапнели, оживляя старые шрамы, но сейчас это не сломает. Я перерос прошлое и всё, что мне оставалось — двигаться вперёд.
Вытянув протез, схватил её за тонкую, но твёрдую, как адамантитовый сплав, лодыжку, и рванул на себя. Она, не ожидавшая такой наглости, пошатнулась, глаза на миг округлились от изумления. Этого мига хватило. Я уже наводил дуло, чувствуя, как энергия накапливается в его узлах с угрожающим гудением.
— Моё счастье — это быть рядом с Хон! — выкрикнул я.
Выстрел: пуля вырвалась с шипением точно в лоб... И… бесследно испарилась на её коже, как вода на раскалённом камне, испаряясь без следа, не оставив даже царапины. Дымок поднялся, и всё — ее лоб блестел, нетронутый, как полированный обсидиан.
Выражение её лица не изменилось. Оно стало лишь ещё пустыннее, подобно потухшему экрану терминала — ни искры интереса, ни тени эмоций. Я, всей массой навалившись на неё, прижимал её к базальту, а эффект «Вана» всё ещё замедлял воздух, превращая его в вязкую патоку. Но она, словно не замечая этого, просто подняла торс — медленно, неумолимо, с титанической силой прилива, ломающего гравитацию. Её мускулы взбугрились под алой кожей, и один небрежный, почти ленивый удар — точь-в-точь как Хейва отшвыривает пустую банку — отправил меня в полёт.
Я врезался в базальтовый утёс. Удар прогремел, как столкновение двух кораблей на орбите. Костный хруст, взрыв боли. Тёплая, металлическая кровь фонтаном хлестнула изо рта, будто топливо из пробитого трубопровода, окрашивая всё вокруг в багровый цвет. Я пролетел с полсотни метров, оставляя в базальте глубокую борозду из пыли и кровавой жижи, но... устоял на ногах. Ноги дрожали, как в лихорадке, но держали. Эта странная регенерация — или что это было? — работала на износ, зашивая разорванную плоть с пугающей скоростью. Я выставил вперёд протез, не давая себе рухнуть, и открыл шквальный огонь. Очередь обычных, металлических пуль, чередовалась с энергетическими залпами. Они неслись к ней настоящим ливнем, словно обломки астероидов в поясе, целясь в голову, грудь, рожки, да хоть в какую-то уязвимое точку.
Бесполезно. Свинец плавился и испарялся, энергетические заряды гасли, как сгоревшие метеоры в атмосфере. Её кожа поглощала всё, как сингулярность поглощает свет. Без следа. Без усилий. Она шла вперёд неспешной, уверенной походкой неотвратимой гибели.
— И ты правда думал, что это меня возьмёт? Дочь самого Люцифера? Смертный, ты, кажется, так и не осознал, куда попал.
Она сделала короткий, шипящий вдох — словно втянула в себя весь окружающий воздух, — и в следующий миг оказалась за моей спиной. Не движение, а чистая телепортация. Воздух дрогнул, жар опалил затылок. Её пальцы, холодные, несмотря на пылающее нутро, сомкнулись на моём протезе. Один точный, почти небрежный нажим — и металл, выдерживавший удары чудовищ, хрустнул и порвался, как жесть. Искры посыпались дождём, словно звёзды из разорванной туманности.
Я инстинктивно рванулся прочь, занося ногу для удара по челюсти — отработанный приём Хейвы, что я подчерпнул из нашего с ней боя. Но Пирория лишь повернула голову. Её пасть распахнулась, обнажив клыки, острые, как наточенные скальпели. Зубы вонзились в голень с мокрым хрустом. Боль, острая и всепоглощающая, как взрыв сверхновой, пронзила всё тело. Она оторвала кусок плоти, мясо хрустнуло, кровь хлестнула на базальт. И проглотила. Не моргнув. С тем же небрежным удовольствием, с каким Хейва уплетает свой обед.
Я отполз, зашипев от боли. Нога онемела и горела, каждое микродвижение отзывалось в мозгу белым калением, будто я ступал по раскалённому песку. Но я осклабился — этот искажённый усмешкой оскал был последним щитом перед тем, чтобы завыть от безумного ужаса.
— Ну как? — хрипло выплюнул я сгусток крови, волокна слюны растянулись в багровую нить. — Пришёлся по вкусу этот кусок «мусора»? А я-то думал, кроме Хейвы, меня никто не переварит.
Она лишь усмехнулась и в следующие секунду оказалась у моего лица. Её коленка врезалась в мой висок, резкая и твёрдая, как таран. Это был звук — глухой, влажный хруст ломающейся керамики.
Мой череп.
Внутри головы что-то ёмко и необратимо сломалось. Боль, острая и яркая, как дуговой разряд, прошила мозг. Мир поплыл маревом, вывернулся наизнанку тошнотой. Я почувствовал тёплую струйку крови, вытекающую из уха.
Пальцы, раскалённые докрасна, впились в моё лицо. Не просто впились — они вошли в плоть, пробив щёки и найдя опору на скуловых костях. Хрящ носа сдался с отвратительным хрустом. Она потащила меня.
Грудь встретила базальт.
Не царапины — это было сдирание. Острые выступы камня срывали кожу лоскутами, как жёсткой наждачкой. Я чувствовал, как обнажаются мышцы, как они трутся о шершавый камень, оставляя на нём влажные алые полосы. За нами тянулся не след — жидкая дорожка из крови, кусочков кожи и мышечных волокон.
Затем — удар о дерево, отдающийся по позвоночнику. Моё бедро, уже треснутое, сложилось под неестественным углом. Кость, зазубренная и белая, как обломок мела, вырвалась из разорванной плоти, обнажив пульсирующую артерию. Кровь хлестнула не струёй, а толчками — тёплыми, густыми, синхронно с бешеным стуком того, что ещё оставалось моим сердцем. Моя нога. Боль была настолько всепоглощающей, что на секунду я увидел лишь чёрное пятно и услышал собственный хриплый, нечеловеческий вопль.
Тошнота накатила снова, желчь подкатила к горлу, смешанная с кровью из разбитого черепа, я харкнул ею на землю — густой, темной сгусток, с кусочками зубов, что вылетели от предыдущего удара.
Эта садистка наклонилась, и её челюсти, казалось, разошлись до нечеловеческих пределов. Клыки не просто пронзили мышцы — они методично, как гильотина, перемалывали плоть, скребя по ключице с таким скрежетом, что он отдавался в моих зубах. Рывок — и кусок тела размером с её собственный кулак был вырван с корнем. Я не просто видел, как она жуёт — я слышал, как хрустят мои собственные сухожилия между её зубами, видел, как она проглатывает, и её горло содрогается от спазма удовольствия. Слюна, густая от моей крови, стекала с её подбородка каплями, падая мне на лицо. В плече зияла дыра, и на её дне, среди рваных краёв мышц, тускло белела ключица, испещрённая царапинами от клыков.
Но этого ей было мало. Её пальцы, горящие, как угли, впились в лодыжку моей сломанной ноги. Она не просто крутанула — она начала методично выворачивать сустав, пока связки не начали отрываться от кости с серией влажных, щелкающих звуков. Кость, уже сломанная, вылезла из раны, торча под неестественным углом, обмотанная клочьями окровавленных мышц. Агония, острая и невыносимая, пронзила меня от паха до кончиков пальцев, заставив тело выгнуться в немой судороге.
Она перешла ко второй ноге. Её пальцы погрузились в икру, в ещё не тронутые, но уже обречённые мышцы. И она не просто провернула — она начала давить, медленно, с наслаждением, пока не раздался тот самый скрежет — звук ломающейся большеберцовой кости, смешанный с хлюпаньем раздавливаемой мышечной ткани. Нога превратилась в бесформенный мешок с острыми осколками костей, которые выпирали из-под кожи. Из моего горла вырвался не крик, а лишь хриплый, пузырящийся звук, будто я тонул в собственной крови.
Прекрати! Ради всего святого, просто убей!
Но регенерация, эта проклятая, неуклюжая пародия на исцеление, уже делала своё чёрное дело. В ране на плече я чувствовал, как обнажённые нервные окончания, будто раскалённые провода, начинали срастаться, посылая в мозг новые импульсы боли. Костные осколки в ногах шевелились, пытаясь найти друг друга, царапая изнутри и без того разорванные мышцы. Она не давала мне умереть — она заставляла меня чувствовать каждый момент этого превращения в фарш. Сделала наблюдателем в собственном кошмаре. Ни двинуться, ни выкрикнуть хоть что-то. Только бредить…
«Умри же, — завывал изнутри обезумевший от боли разум. — Разорвись, сердце, остановись, просто ОСТАНОВИСЬ!»
В ответ она пнула меня в уже уничтоженное бедро. Ботинок погрузился в кровавую кашу, раздавив что-то мягкое и хрящеватое. Новая волна тошноты вывернула меня наизнанку, и я изрыгнул на её ногу поток жёлтой желчи, смешанной с тёмными сгустками крови. Она лишь усмехнулась — беззвучно, безэмоционально — и нанесла удар кулаком в грудную клетку. Рёбра поддались с душераздирающим хрустом. Воздух с шипением вырвался из проколотого лёгкого, и мой рот заполнился тёплой, солёной кровью. Внутри что-то оборвалось — печень или селезёнка, и по животу разлилось теплое, густое пятно внутреннего кровотечения.
Сознание, доведённое до предела, умоляло о пощаде.
«Довольно! Дай мне умереть!» — кричало оно в такт пульсирующей боли.
Но воля, словно заржавевший якорь, всё ещё цеплялась за образы Хон и Акиры. С каждым новым укусом, с каждым оторванным куском плоти, надежда таяла, оставляя после себя лишь ледяную, всепоглощающую пустоту. Базальт подо мной стал скользким от моей крови, каждый рывок — новая волна агонии, плоть сдиралась до мышц, обнажая нервы, что кричали от трения, а она продолжала, её глаза — пустые, видящие только развлечение в моей муке.
Кусок за куском: плечо, бедро, теперь предплечье — она отрывала мясо с хрустом, жевала с наслаждением, её клыки мелькали, окрашенные алым, а я чувствовал, как жизнь утекает, тёплая и липкая, где отражались мои искажённые мукой глаза. Боль была всепоглощающей — не просто жжение, а симфония агонии: нервы визжали, как перегруженные цепи, кости скрипели под давлением, внутренности скручивало, тошнота выворачивала наизнанку, выплескивая кровь и содержимое желудка в грязное месиво.
И когда её пасть сомкнулась на моей икре, разрывая последние сухожилия с треском рвущихся кабелей, а плоть оторвалась с фонтаном крови, обнажив кость, блестящую от слизи и крови, — она остановилась.
Несколько мгновений благословенной пустоты, где боль отступила, став далёким эхом.
— Повезло тебе... — прошипела она, пережёвывая очередную часть меня, и её дыхание обожгло свежую рану, как кислота. — Его приказ — единственное, что оставляет тебя живым куском. Иначе я бы сложила твои кишки в узор куда красивее твоей души.
Она встала во весь рост, маленькая и подавляющая, как сингулярность. Её взгляд, полный отстранённого презрения, скользнул по моему изувеченному телу и устремился к лесу, где ветви плакучих ив шевелились, словно щупальца.
— Это и правда Дитя Разрушений? Хотя Сатана бы не ошибся. Он знает её лучше всех. А это значит...
Пирория маниакально улыбнулась. Её губы растянулись в безумном оскале, клыки, запекшиеся моей кровью, блестели в свете рожек, а глаза пылали фиолетовым пламенем абсолютной, нечеловеческой жаждой разрушения.
Это и стало последним кадром, застрявшим в сознании, прежде чем черная бездна окончательно поглотила меня. Последним, что я услышал, был ее шепот, пропитанный нетерпеливой жаждой:
— Сколько я ждала возможности сразиться с ней...
Я не знал, кто это Дитя Разрушений. Но если выживу — буду вечно благодарен тому, кто отвлёк эту демонессу. Хотя после этого — нескончаемых рек крови, что вытекли из меня, оставивших тело холодным и судорожно подрагивающим, после обнажённых костей и пульсирующих рваных ран, — будет настоящим чудом свыше.
Пирория нанесла последний удар. Её нога врезалась в живот с силой тарана, ломающего шпангоуты корабля. Рёбра сложились с сухим, оглушительным хрустом. Внутренности, смещённые чудовищным давлением, выплеснули наружу фонтан крови, клочья плоти, осколки зубов и желчь. Моё тело отбросило, кувыркающимся месивом, по грубому базальту, сдирая с костей кожу и мясо новыми лоскутами, оставляя за собой кровавый след. Удар выжег воздух из лёгких, а мир взорвался вихрем боли — острой, всепоглощающей, как плазменный разряд в мозг. И я рухнул в небытие, где последним воспоминанием пульсировал образ Хон, её улыбка.
***
Сознание возвращалось обрывками. Вспышки в темноте, каждая из которых тащила за собой шквал боли, накатывающая волной, сжимающий череп и выжимающий последние капли воли.
Первый образ: Акира в своей третьей форме стоял напротив меня с шокированными глазами. На его спине кто-то был, но разглядеть не удалось. Тьма победила.
Затем — тёплая васильковая шерсть, мягкая, как облака, но с едким запахом крови, пота и чего-то ужасного, въевшимся после моего боя. Тряска сделала своё дело, отправив в новый нокаут.
Третий: крепость, та, что мы выдели на вулкане — массивная, с башнями, царапающими небо.
Бездна наконец отступила, вытолкнув сознание на берег, как выброшенный штормом обломок. Оно загружалось медленно, с помехами — словно система после аварийного перезапуска, когда каждый процесс даётся с скрипом. Я увидел: сырой полумрак, пропахший озоном и вековой пылью. Единственный луч света сочился из-за приоткрытой двери, тусклый и холодный, как свет умирающей звезды. Он скользил по стенам, покрытым паутиной трещин и серебристой плесенью, отбрасывая на них длинные, искажённые тени — призрачный балет в гробовой тишине.
— Хозяин? Как ты? — тут же пропищал Акира.
Из мрака возникла знакомая мордочка. Угольки-глаза Акиры лихорадочно блестели, уши были плотно прижаты, а каждый волосок на его шёрстке вибрировал от напряжения.
Я попытался моргнуть, собрать расползающиеся мысли в кучу. Тело ответило на эту дерзкую попытку глухой, пульсирующей болью, приглушённой, но всё ещё жгучей, как радиационный ожог после близкого взрыва.
— Бывало и лучше, — прохрипел я, и горло засаднило — привкус крови, пыли и горечи.
Инстинктивное желание осмотреть себя оказалось роковой ошибкой. Едва повернул голову — в шее что-то щёлкнуло, коротко и сухо, словно лопнула шестерёнка в точном механизме. Адская боль, острая, как электрический разряд, пронзила от затылка до копчика, заставив зашипеть и замереть в неестественной, скрюченной позе.
— Акира, — выдавил я, боясь пошевелиться, — что с моим состоянием? Не могу... голову опустить.
— Ужасно, — его голосок дрожал, и эта дрожь отдавалась в моих костях лёгкой вибрацией. — Раны глубокие, но... заживают. Одежды едва хватает прикрывать твою мужскую особенность. Это та девочка постаралась тебя так раздеть?
— Да, настолько, что хотела увидеть мои внутренности. Продул её подчистую, — я усмехнулся сквозь оскал, и улыбка вышла кривой, болезненной гримасой. — Извини, что не пришёл на помощь. Оставил вас одних в этом аду.
— Почти всё хорошо, — пискнул он, подобравшись ближе. Его шерсть коснулась моей руки — тревожное, но такое желанное тепло, словно прикосновение к чему-то уцелевшему из прошлой жизни. — Вот только Хон... ей плохо.
— Что случилось? — сердце ёкнуло, и этот укол страха оказался острее любой физической раны, оставленной той высокомерной малявкой.
В этот миг в шерсти Акиры, в том самом тёплом коконе, что он образовал вокруг неё, зашевелилась Хон. Она поднялась — медленно, неловко, как бабочка, выходящая из куколки. Её волосы, цвета перламутра и жидкого золота, разметались по его боку мерцающим водопадом. Она села, абсолютно голая, и в тусклом свете её кожа казалась фарфоровой, почти прозрачной — хрупкой, как открытый иллюминатор в ледяной пустоте космоса. Её глаза, пустые и невидящие, блуждали по помещению, не задерживаясь ни на чём.
— Катта? Это ты? — прошептала она.
Её голос был слабым сигналом, пробивающимся сквозь радиопомехи, и в нём звенели все оттенки надежды и отчаяния одновременно.
И тогда я видел. Увидел её глаза при свете этого небольшого луча света. Они были серыми. Тусклыми, матовыми, безжизненными. Не теми бездонными фиолетовыми омутами, что горели интеллектом и хранили тайны вселенной.
Моё сердце сжалось в комок, под грузом невыносимой тяжести. Я рванулся к ней — порыв был яростным, отчаянным... и тщетным. Тело отказало, мышцы онемели, будто после векового криостаза. Боль, яркая, всепоглощающая, взорвалась в каждом мускуле, заставив с хрипом рухнуть обратно на холодный пол.
— Это я, — выдохнул я, и мой голос хрипел от бессилия. — Прости, что опоздал. Рад, что ты цела. Но... тебе лучше не смотреть на меня. Я сейчас как фарш после мясорубки.
Она ориентировалась на звук. Её голова поворачивалась медленно, с неуверенностью слепого щенка, а руки беспомощно шарили в воздухе, словно слепые сканеры, пытающиеся прочесть невидимый текст в густом тумане. Это зрелище ранило меня глубже, чем моя собственная разбитая оболочка.
— Хон, — спросил я, и дрожь в голосе выдавала страх, сжимавший горло стальными тисками, — что с твоими глазами?
Она молчала, опустив голову. Молчание затягивалось, становясь густым и тяжёлым, как смог. И тогда на её щеках, в тусклом свете, блеснули первые слёзы — идеально круглые, как капли конденсата на холодной обшивке звездолёта. Тихие всхлипы переросли в надрывные, отчаянные рыдания; её плечи мелко дрожали, а звуки, вырывавшиеся из горла, эхом разрывали тишину заброшенного убежища.
— Акира, — прошептала она, захлёбываясь слезами, — подведи меня к нему.
Он послушался — аккуратно, с человеческой нежностью, подтолкнул её лапками ко мне, как котёнка, и уложил рядом. Его мордочка была воплощение безмолвной преданности, заботы и готовности защищать. Хон открывала рот, пыталась что-то сказать, но слова, не рождённые, застревали в горле. Она отворачивалась, и в этом движение был стыд — наготы, уязвимости, собственной сломленности.
— Бросишь ли ты меня, — наконец выдохнула она, и её голос звенел, как разбитый хрусталь, — если я больше не буду прежней?
Воздух сгустился, словно перед ударом молнии. Я понимал — случилось нечто непоправимое, то, о чём она не могла говорить, о чём кричало лишь её молчание.
— Хон, — тихо спросил я, чувствуя, как сердце колотится на грани взрыва, — ты… потеряла зрение?
Ответом стали новые рыдания — громкие, исходящие из самой глубины души. Она сжалась в комок рядом, голая, дрожащая, совершенно разбитая, как сложный прибор, не выдержавший чудовищной перегрузки. Физически — ни единой царапины. Только эти серые, пустые глаза, в которых теперь был лишь вакуум. Акира всё это время бдительно сторожил, его хвост подёргивался от напряжения, а глаза, словно два миниатюрных радара, без устали сканировали дверь и бродящие тени за ней.
Я сделал ещё одну попытку: шевельнул пальцами — они послушно согнулись. Кистью — та отозвалась. Всей рукой — левой, она повиновалась, скрипя и ноя, как старый механизм после поспешного ремонта. Этого хватило. Я вытянул её, обнял Хон, прижал к себе. Её тело беззащитно дрожало, тёплое и хрупкое, как артефакт неизвестной цивилизации, а слёзы пропитывали мою кожу, оставляя на ней солёные следы.
— Тогда у нас стало больше общего, — прошептал я, и мой голос дрогнул, но в нём теплилось то самое тепло, что согревало нас когда-то в лаборатории, среди стерильного холода приборов. — Пока мы вместе, нас точно никому не сломать. Всё остальное — временная проблема, которую мы решим совместными усилиями. Ты не одна… — поглаживал я её нежные волосы, несмотря на это грязное место, — Хон.
Она не ответила словами. Вместо этого её дрожащая рука медленно поднялась, её пальцы, нежные и неуверенные, как первые лучи солнца после долгой ночи, начали свой слепой путь по моему лицу. Они коснулись виска, где застыла кровь, скользнули по скуле, исследуя трещины и ссадины, будто слепой художник, читающий картину разрушения. Это был безмолвный вопрос, полный такой щемящей нежности, что у меня перехватило дыхание. Её прикосновение было прохладным, как шёлк, и в нём была вся вселенная её страха и доверия.
— Всё заживёт, — тихо сказал я, прикрыв глаза, позволяя ей «видеть» меня так, как она теперь могла.
— Я знаю, — её шёпот был едва слышен. — Ведь я не оставлю тебя в таком состоянии...
И в этот миг луч света из приоткрытой двери, до этого бродивший по стенам, осветил перламутр её волос, превратив их в сияющий ореол. Если бы не моя ужасающая часть картины, то это могло бы стать прекрасным изображением искусств. Она была прекрасна, как падающий ангел сквозь адские круги, не утративший при этом своей божественной грации.
Акира, видя это, тихо мурлыкнул, и его звук, низкий и успокаювающий, заполнил паузу, словно финальный аккорд в этой странной, печальной симфонии. Он прилёг рядом, замкнув нас своим телом, дав мягкую опору.
Ради таких моментов я выжил сегодня. Удача была в этот раз на моей стороне. Не всегда же только моему брату будет везти по жизни.
Боженька… После этого я верю в твоё существование всей душой и оставшимся телом. Спасибо тебе за твоё снисхождение к такому, как я. Без тебя в этом месте делать нечего. Аминь.