Тюрьма Нуля.
Тут не было света — только его имитация. Светильники гудели в потолке, как умирающие звёзды, выжигая глазами пустоту. Сквозь ржавчину решёток просачивался тусклый отблеск, превращая мрак в вязкое зеркало, где отражалась лишь тень боли.
С потолка срывались капли — вода или кровь, здесь было трудно понять разницу. Воздух дрожал от гула вентиляторов, от шорохов, от тяжёлого дыхания тех, кто ещё дышал — и тех, кто уже не должен был.
Сквозь вязь теней прошёл силуэт. Не человек — присутствие. Он не ступал, а скользил, как мысль о смерти: тихий, плотный, несущий с собой сжатие пространства. Вокруг сгущалась тревога, будто сама станция узнавала того, кто был чужд законам, написанным людьми.
Четыре тела — два стояли, два уже слились с полом. Кровь на плитке формировала узор, похожий на карту — может, дорогу в ад, может, предупреждение.
Первый стоящий — высокий, с пепельными волосами и холодными глазами. Улыбка — будто волк, что защищает территорию, в которой сам вырос. Его руки покрыты шрамами — не как следы боли, а как отметки побед. Его звали Гароу.
— Зря ты их убил, Бакс, — проговорил он, голосом, в котором сталь сменилась пеплом.
Второй — массивный, как глыба обсидиана. Экзоскелет чёрной смолы плотно облегал тело, сливаясь с кожей. Лицо — камень, выточенный из презрения. Глаза светились слабым янтарём, как у зверя, которого приручили, но не укротили. Это был Бакс.
Он лишь хмыкнул, не скрывая наслаждения.
— Один труп — работа началась. Два — закончена. Ты же знаешь правила организации. Или ты забыл, как мы тут живём?
Он с шумом пнул мёртвое тело в сторону Гароу. Оно упало, оставив за собой тёмный след, будто не хотело уходить в безвестность.
— Если тебе так дорого это мясо — забирай. Я закончил.
— Ты называешь это организацией? — тихо бросил Гароу. — Это хуже, чем у Халакорта. Он хотя бы не притворялся, будто делает великое дело.
— А ты… — Бакс прищурился, — ты же выходец Халакорта. Бывший капитан, кажется? Сбежал, когда стало жарко? А теперь ты здесь, в безопасности, среди тех, кто дал тебе вторую жизнь. И хочешь укусить руку, что тебя кормит?
— Лучше умереть, чем жить, притворяясь. Я не для парадигмы. Особенно не для этой.
Бакс склонил голову, будто изучая странное насекомое, у которого хватило наглости укусить его.
— Сам себе яму роешь, Гароу. Мы дали тебе всё. А ты... плюёшь на это. Значит — ты труп, просто ещё тёплый.
Он поднял руку. Металл звякнул — экзорука готовилась к удару. Пространство напряглось.
Но прежде, чем смерть коснулась стены, тьма зашевелилась.
Аплодисменты.
Медленные, нарочито театральные хлопки, словно кто-то приветствовал не спектакль, а само безумие.
— Смешно. По-настоящему смешно, — прозвучал голос. Голос Камио.
Из полумрака, как сон на грани кошмара, выступила фигура — маска чумного доктора, с острым клювом, изгиб которого напоминал скальпель хирурга. Он не шёл — он скользил, как дух, чуждый этому миру. Воздух вокруг дрожал.
— Ты… — Бакс резко повернулся, — Как ты сюда попал?!
— Просто. Хозяин этого дома умер. Я присматриваю недвижимость.
— Нуль? Умер? – фыркнул Гароу. — А я-то думал, ты только лицом смешной.
— Напротив. Очень даже живой интерьер. Плесень, ржавчина, парадокс морали. Всё, как я люблю. Отражает мой внутренний мир.
— Заткнись, мразь в маске! — заорал Бакс, его голос сорвался на визг. — Вы сговорились! Думаете, сможете подмять организацию?! Думаешь, найдя одного сильного психа, ты можешь что-то изменить, Гароу?! Я покажу вам, кто такие идеологи Нуля! Вы — мусор с бортов, а мы — архитекторы нового порядка!
Слова летели, как плевки. Его тело уже двигалось.
Он прыгнул — тяжёлый, как локомотив. Удар, хлёсткий, как предательство, рассёк воздух. Гароу скользнул вниз, почти касаясь пола плечом — будто танец смерти, заранее выученный и сыгранный вновь.
Удар с грохотом врезался в стену. Металл треснул, изломался, как хрупкое стекло под тяжестью ярости. На секунду — мир замер.
— Тридцать, — прошептал Гароу, его голос был ледяным, как приговор.
— Что?! — рявкнул Бакс, вновь замахиваясь.
Но слова уже опоздали.
Кулак Гароу наполнился светом — синеватым, как пламя замёрзших звёзд. И прежде чем Бакс успел среагировать, удар под подбородок отправил его вверх, словно марионетку, сорвавшуюся с нитей. Потолок прогнулся, встретив его с презрением. Пыль осыпалась с бетонных швов.
— Тридцать моих товарищей. Ты отправил их в пустоту, Бакс, — произнёс Гароу, глядя на упавшего врага. — За них — я ломаю твоё тело.
Бакс, тяжело приземлившись, рассмеялся — смех хриплый, обволакивающий, как ржавчина на цепях.
— Рхахах! «Товарищи», говорит! С каких это пор пираты играют в семью?! — Он поднялся, выпрямляясь, как тень. — Все эти слюнтяйские сентенции делают вас только слабее. Вы, «одарённые», все одинаковы. Думаете, если вселенная швырнула вам под ноги силу, то вы — избранные?
Он хлопнул себя по груди. Глухой металлический звук, как удар в саркофаг.
— А я?! Я построил себя сам! Каждую мышцу, каждую кость, каждый нейроузел! Я рвал, крошил, вживлял! Без магии. Без милости. И ты мне хочешь сказать, что твоя жалкая искра способна на большее?
Гароу не ответил — он рванулся вперёд.
Сила под его кожей вибрировала, как натянутый кабель. Его кулак, окутанный энергией, врезался в грудь Бакса с такой силой, что тот полетел назад, ломая решётки и стены, как бумагу. Металл застонал, не выдержав — трещины побежали по потолку, крошки бетона осыпались на пол, будто пепел сгоревших надежд.
— Это всё, что у тебя есть? — прохрипел Бакс, поднимаясь. Ссадины заживали прямо на глазах. — Давай я покажу тебе, как выглядит технология, когда она перестаёт быть игрушкой.
Он вытянул руку вперёд, и экзоскелет, шипя, раздвинулся, обнажив дуло — как будто сама его плоть превратилась в оружие.
Камио наблюдал со стороны, скрестив руки на груди. Его маска была неподвижна, но голос — скрипучий, словно старый пергамент, заговорил с полузевком:
— Шоу началось.
Воздух в камере густел. Пахло кровью, озоном, страхом. Стены дышали, как лёгкие живого организма, умирающего от внутренней инфекции.
Гароу стоял, уперевшись в пол руками. Его пальцы вгрызались в металлическую плитку, оставляя вмятины. Силуэт — не человек. Волк. Хищник. Силуэт мести, обернувшейся плотью.
Глаза его полыхали синим. Мышцы напрягались — в них не было лишнего. Только точный расчёт разрушения.
— Ты сам накормил меня желанием уничтожить тебя, — произнёс он, глядя в лицо Бакса, как на обречённого. — Ты убивал не просто людей. Ты разрушал связи. А это — то единственное, что сто́ит защищать в этом всём проклятом космосе.
Под ним поднималась пыль. Вихрь, отвергающий гравитацию, как тело отвергает яд. Он распрямился.
— Команда… может быть грязной. Сломанной. Но если ты чувствуешь за них — это больше, чем долг. Это смысл. И я… не дам тебе стереть этот смысл.
Бакс рванулся к выходу, но Гароу был уже рядом. От стены — отскок. Удар. Стена вглубь. Струя дыма и грохот, разносилось эхом, словно рухнула часть старого мира. Один за другим обрушивались потолочные балки. Пространство дрожало.
— Зверёк поверил в себя? — прохрипел Бакс. — Тогда пришло время пристрелить бешеную собаку.
С щелчком боевого замка экзоскелет раздвинулся на плече Бакса — обнажив второе дуло. Лазерная метка дрожала в воздухе, нацелившись прямо в грудь Гароу. Красная точка — как приговор.
— Давай посмотрим, что останется от тебя после прямого попадания.
Раздался гулкий взрыв, металл содрогнулся. Свет вырвался из ствола, ослепив на мгновение всё вокруг. Воздух вспенился жаром, а крик боли разорвал тишину:
— ГХА-А-А! — сотряслась камера, и тут же: — Бл... ЧТО ЗА…?! — взревел Бакс, схватившись за плечо. Оттуда хлестала кровь, горела ткань, расплавленный металл стекал по его броне. — Какого хре…?
Он не успел закончить.
Гароу уже был перед ним — не как человек, а как инстинкт, явленный плоти. Его кулаки сыпались на врага, как раскаты бури, каждая связка ударов — как приговор, как исповедь, которой не дают закончиться.
Ухмылка Бакса исчезла. Вместо неё — страх, неуверенность, впервые с тех пор, как он стал «совершенным». Экзоскелет гасил кинетическую энергию, но что-то пошло не так: удары пронзали корпус, как будто пробивали не броню, а саму суть его — как будто отказывал не металл, а воля.
— Нет… — прошипел он, глаза метались. Он уже не был хищником — скорее, зверем, осознавшим, что его ловушка обратилась против него.
Гароу не давал ни секунды. Каждый удар вгрызал в стены тюрьмы, словно хотел разрушить само место, породившее таких, как Бакс. С каждым толчком плиты дрожали, решётки ломались, камера сотрясалась, будто собиралась рухнуть в саму себя.
Бакс, почувствовав, как рушится не только корпус, но и уверенность, отскочил назад. Движение было слишком быстрым — не человеческим. Протезированные ноги напряглись, выпуская гидропоршни. Он вылетел в сторону стены, словно пружина. Из плеча снова выдвинулось дуло — но направлено уже не на Гароу.
— Он… — прошептал Камио, слегка наклонив голову.
Выстрел.
Пуля рванулась в его сторону.
Она не достигла цели.
Ветер — рождённый не из воздуха, а из самого движения, из самого факта его присутствия — сбил траекторию. Пуля свернула, ударив в стену, откуда вырвался клуб черного дыма и искр.
— Я бы был поосторожнее, — голос Камио прозвучал спокойно, почти вкрадчиво, — направляя оружие на того, кто тебе не по зубам.
Он не шелохнулся. Даже его маска осталась неподвижной, только лёгкий холод прошёл по комнате — не от ветра, а от смысла.
Гароу рванул вперёд. Его глаза светились звериным светом, и он чувствовал, что стал чем-то большим, чем просто человек. Он уклонился от следующего выстрела, будто знал, куда тот полетит. Почти наощупь. Инстинкт вёл его.
Удар — и снова, и снова. Но Бакс, несмотря на всё, выдержал. Поглотил.
В этот миг в бой вступил Камио. Тень — и вот он рядом. Катана вспыхнула, как лезвие света, и, казалось, воздух сам расступался перед ней.
— Уйди с дороги, — сказал он, не злым, а почти... заботливым голосом.
Удар шёл по диагонали, как черта между жизнью и смертью — готовая разрезать не только плоть, но и замысел.
Но Бакс исчез — вновь отскочив, выпуская из ног клубы дыма, будто уносясь в бездну. Камера заполнилась чадом, а в нём — пепельные силуэты.
— Догоняй, — тихо сказал Камио, и на его маске промелькнула неоновая улыбка — не светлая, не добрая. Просто факт.
— Ты мог убить его, — прошипел Гароу, схватив Камио за край накидки. — Это было видно. Один взмах — и всё.
— Мог. — отозвался Камио, глядя куда-то сквозь Гароу. — Но сейчас он должен стать удобрением для чужой силы.
— Садовод, значит? — фыркнул Гароу. — В прошлый раз ты выглядел, как палач, а не агроном.
— Ха. — Лёгкий поворот головы. — Палач убивает. Я — культивирую. Страх. Уважение. Последствия. Иногда — отчаяние.
— Чудная у тебя философия.
— Не философия. Профессия.
Пауза. Вновь дым осел, приоткрыв стены, на которых остались отпечатки недавнего боя.
— Слушай… — Гароу всмотрелся в его маску. — Нуль и правда мёртв?
Камио не ответил сразу. Потом выдохнул, медленно.
— Даю слово. А моё слово — как договор, скреплённый кровью. Иногда — чужой.
— Слово незнакомца — это дешевле, чем мусор на этой станции. Но, чёрт возьми… я верю. Так жить проще.
— Он побежал в лабиринт, не так ли? — кивнул Камио, уже отходя к выходу.
— Угу. — Гароу провёл пальцем по стене. — Оттуда выхода нет. Я проверял. Только если ты не фанат общения с тем, что там живёт.
— Думаешь, мы подружимся?
— Думаю, вы разочаруетесь друг в друге.
Камио усмехнулся. Тихо, как будто слышал шутку, рассказанную самому себе.
— А ты сам-то что ищешь, кроме жертв?
— В отличие от твоей мести, я здесь по делу. — Он наклонился ближе. — Я ищу… девочек.
— Ты адресом ошибся. Бордель — этажами выше. Или думаешь, кого-то впечатлит твоя маска?
— Девочек. — повторил он серьёзно. — Трое. Вырубили охрану. Сбежали. Устроили локальный апокалипсис. Всё… интересно.
— Ха! — фыркнул Гароу, хрипло усмехаясь, будто высмеивал сам себя. — Как раз одна из них была беловолосой… дикаркой. Мне твоих вкусов не понять. Она же — ходячее бедствие.
Камио лишь медленно кивнул, будто получал подтверждение давно подозреваемому.
— Вот и я о том же думаю, — произнёс он, и это звучало не как одобрение, а как признание неизбежности.
Он повернулся — без спешки, словно время само расступалось перед ним. Его накидка скользнула, как волна, разрезающая тень.
И он исчез.
В развороченной тюрьме снова воцарилась тишина. Два тела, остывая, уже побелели — плоть, превращённая в символ чужого выбора.
Гароу смотрел на них, не мигая.
— В итоге… — пробормотал он, голосом, наполненным не яростью, а отвращением к себе, — поступил также лицемерно, как Халакорт на Мёркролисе…
Он сжал кулаки — звук хруста пальцев, словно обещание, обернувшееся цепями на сердце. Потом, не оборачиваясь, пошёл прочь — в сторону лабиринта.
И продолжал говорить. Не кому-то. Себе. Мертвым. Судьбе.
— Я смотрел, как их убивают. Наивность. Молчание. Потому что испугался. Чужой силы. Неизвестности. Отказался действовать — и стал причиной их гибели. Все, кто ещё верил… были со мной до конца. А я?
Он остановился у разрушенной решётки, проведя ладонью по краю металла. Она была липкой от чужой крови — и от его собственной вины.
— Простите жалкого капитана, — выдохнул он, тяжело. — Выпью за вас. Когда его убью.
***
В это же время. Где-то глубоко под станцией. Комната Сфинкса.
Камень не дышал, не трескался, не ломался. Он просто был.
Хейва — нет.
Она сжала кулаки до хруста. Костяшки — разбиты в кровь. Ладони — порваны. Мозг — пульсировал от перегрузки, как двигатель на пределе.
Но стена всё стояла. Без эмоций. Без следов.
— ДАВАЙ!!! — закричала она, и в её голосе смешались гнев, отчаяние и страх быть забытой. — Ну ДАВАААЙ!!!
Пошатываясь, она схватила камень, бросила, ударила ногой, снова и снова, даже попыталась укусить гладкую поверхность, словно та — враг, живой и упертый. Но всё бесполезно.
Выдох.
Она плюхнулась на каменную плиту, тяжело дыша. Казалось, будто весь её пыл, вся её ярость рассыпалась, оставив только пустоту. Пустоту... и урчание желудка.
— Серьёзно?.. — прорычала она, закрывая лицо руками. — Сейчас?
Но это и было напоминание. Она не могла умереть. По крайней мере — не от голода. Не здесь. Не так.
Сердце толкнуло новую мысль — идею, которую она не могла полностью выразить, но чувствовала каждой клеткой: если сила прежняя не справляется — нужно создать новую.
Она встала. Медленно. Как воин после сотни ран.
Выставила руки перед собой. Закрыла глаза. Стала дышать. Глубоко. Ровно.
Сначала она представила ветер — лёгкий, танцующий.
Затем — вихрь. Смерч, способный рвать деревья с корнями.
Но этого было мало. Мало.
В её воображении всё больше, всё шире. Буря. Буря, что закручивается в галактическом ядре, впитывая в себя всё. Но не разрывая — сжимающая. Сфокусированная, направленная. Как укол ярости в одну точку.
Руки начали двигаться в стороны, будто она обнимала нечто гигантское и живое. Из пальцев вырывался тёмный ветер — не серый, не синий, а чернильный, густой, будто написанный пером на древнем пергаменте.
— Нужно плотнее… — прошептала она, и лицо её скривилось от напряжения.
Ветер сгущался между ладонями, и постепенно из хаоса начал формироваться шар. Сначала — огромный, неустойчивый, колышущийся, как ртуть. Затем — всё плотнее, и плотнее. Маленький смерч, заточенный внутрь.
Мир вокруг стих. Даже воздух боялся шелохнуться.
— Ещё… — сквозь зубы прошептала она.
Шар начал пульсировать. Не светом — тьмой. Он не излучал, он поглощал.
Пальцы дрожали, ладони горели от напряжения. Где-то в глубине разума раздался хрип — собственное тело кричало: «Стоп!»
Но она не слушала. Не умела останавливаться. Не теперь.
Капли крови сорвались с запястья. Сгусток черноты впитывал их.
И в тот момент — она придала ему форму. Сконцентрировала всё в один заострённый, как игла, смертоносный кол.
Глаза её вспыхнули.
— ВЫКУСИ, ЧЁРТОВА СТЕНА!!!
Резкий жест — и кол рванулся вперёд, пронзая камень, как нож в горячее масло. Стена содрогнулась. Камень застонал. Воздух в комнате всхлипнул.
Пробой. Сквозной. Метр. Потом ещё. И ещё. Стена сдалась, и за ней — проход, ведущий вглубь.
Пыль потянулась в образовавшийся туннель, как будто сама станция наконец признала силу, которая с ней спорила.
…А потом — всё стихло.
Хейва опустила руки, тяжело дыша. Кровь стекала по пальцам, сбегала по запястьям, впитываясь в пыль под ногами. Но лицо её сияло — не радостью, а вызовом, будто сказала смерти: «Приходи, если осмелишься».
Она стояла, дрожа от усталости, с разбитыми кулаками и обожжёнными ладонями, но ухмылка на её лице сияла, как у волчицы, только что выгрызшей горло волкодаву.
— Ха… ХА! ПОНЯЛ?! — прокричала она в стену, как будто та могла слышать. — ВЫКУСИЛ?!
Подошла и с торжественным удовольствием пнула остаток проёма.
— Так тебе, чурбан каменный! Хоть один из нас в этой дыре с характером!
Но триумф длился недолго. Громкое урчание пронзило её нутро — грозно, как тревожная сирена на тонущем корабле.
— Чёрт… — выдохнула она и схватилась за живот, будто удерживала самого себя от распада. — Похоже, чёрный день настал. Прям как моё настроение.
Она достала из внутреннего кармана маленький, почти священный, аккуратно завернутый кусочек шоколада. Один единственный. Сохранённый вопреки логике, времени и голоду. И сейчас — настал момент прощания.
Она опустилась на корточки, обняв себя руками, и осторожно положила шоколад на язык. Медленно. Почтительно. Каждая молекула таяла, как последняя песня перед концом света. Она сидела с закрытыми глазами, будто это был момент медитации. Или исповеди.
Словно прощалась с цивилизацией. И с собой — прежней.
Тишина.
И вдруг — шаги.
Чёткие. Быстрые. Приближающиеся.
Хейва вздрогнула. Жизнь — та самая злая режиссёрша этого спектакля — не позволяла ей доесть в покое. Она сорвалась, перескочила к проёму, выглянула наружу, держа остаток шоколада как оружие.
— Кто там?! — её голос дрогнул, вышел каким-то кошачьим, жалобным, срывающимся на мяуканье.
Шаги остановились.
— А?! — раздалось в ответ, не менее испуганно.
Это был Гароу.
Он замер, уставившись на её голову, торчащую из пробитого ею туннеля. Сначала — шок. Затем… то ли вина, то ли память.
Хейва повисла в проёме. Глаза блестели, губы были в шоколаде, на щеке — капля слюны, а вид у неё был как у голодного существа, вылезшего из преисподней по пути в столовую. Она посмотрела на него с немигающим, напряжённым вниманием, как на кусок движущегося белка.
— Ку-у-ушать хочу… — промурлыкала она, и в этом звуке было всё: мольба, угроза, сарказм и честная, ничем не прикрытая боль.
Гароу застыл. Где-то глубоко внутри что-то стукнуло — слабый голос совести, тот самый, которого он не слышал с тех пор, как стал молчать, когда убивали его команду.
Он не понимал, что чувствует. Жалость? Стыд? Слабость?
Он сжал кулаки, будто мог выдавить из себя ответ.
— Я тебя… — голос дрогнул, срываясь, — …чуть позже покормлю.
Он отвернулся. Не смог смотреть ей в глаза. Побежал дальше. В мрак. В бой. В забвение.
— Да я хоть яд сейчас съем! — крикнула Хейва, морщась от боли. Но потом взгляд её затуманился. Что-то внутри щёлкнуло. Как тумблер, который доселе был выключен.
— И вообще… — прошептала она. — Я тебя убью за то, что ты сделал, гад… — Она попыталась потянуться к нему, исцарапать, ударить, дотянуться… хоть как-то. Но не хватило ни рук, ни воли, ни энергии. Тело отказывалось слушаться, оставляя ей только голос и проклятия.
— Погоди немного, — сказал он, исчезая. — Мне нужно разобраться с одним человеком.
— Я из тебя отбивную приготовлю!.. — прокричала она, но его уже не было.
— УПЫРЬ! ВЕРНИСЬ! — закричала она в проём, вытянув руку, с которой капала кровь. — Это невежливо, между прочим! Бросать девушку в беде! Это вообще против этикета!
Пауза.
Тишина. Только тьма в ответ.
— …Ну, пожалуйста, — пробурчала она уже тише.
Собрав остатки себя, она перевалилась через проём. Колени подкосились. Пальцы дрожали. Тело гудело от боли, как сломанная антенна на ветру.
Но она встала. С трудом. Как живой протест против физики.
И пошла. За ним.
Оставляя за собой кровавые следы. Тонкие линии выживания. Следы того, кто выбрал не сдаться — даже в темноте.
***
В глубинах лабиринта эхом разносились звуки — смех, тихие посвистывания, тянущиеся словно сквозь воду, и странные дуновения ветра, которые не могли быть вызваны ничем земным. Они играли с воображением, как ребёнок — с куклой, выворачивая внутреннее наружу.
— Чёрт… — выдохнул Бакс сквозь стиснутые зубы, прижимаясь спиной к холодной каменной стене.
Его пальцы наощупь пробежались по плечу. Каждое касание — как искра боли, вырывающаяся в нервную систему. Его броня больше не сияла привычным стальным светом. Теперь она была изрисована кровью — в разводах, в трещинах, в запахе. Она уже не защищала — она запоминала, как надгробие.
— Кх… х-х… — зашипел он, сдерживая рвущийся из горла хрип.
Ноги дрожали. Гидропоршни, встроенные в экзоскелет, издавали тихое шипение, то и дело выбрасывая искры. Система была перегрета, почти расплавлена — он чувствовал, как металл плавится у него под кожей.
И он знал — по его следу идёт кто-то.
Не человек.
Зверь.
Голодный. Медленный. Неумолимый.
Он чувствовал его, как чувствуют землетрясение до первых толчков — нутром.
Гароу.
Бакс резко втянул воздух, пытаясь стабилизировать дыхание. Холод от стен проникал сквозь броню, заставляя тело дрожать, но он всё ещё говорил себе: это — просто температура. Не страх. Просто реакция.
Он потянулся к пробитому плечу, рука ещё слушалась — едва, но слушалась. Боль была уже не болью, а частью, фоном, с которым сливалась вся реальность.
— Ха… — усмехнулся он сквозь пот и кровь. — Что он, чёрт возьми, сделал?..
И тогда — тишину разрезал голос.
Холодный. Вкрадчивый. Острый, как игла, скользящая по артерии.
— Ветерок, — произнёс Камио.
Он возник из-за угла, как дым, как мысль, которую не звали. Воронья накидка сползала по плечам, перья тихо шелестели — словно шептались друг с другом. Голос звучал так, будто проходил сквозь толщу век, через ржавые колокола времени.
— Такой лёгкий… Такой… приятный. — Он медленно шёл вперёд, взглядом изучая всё, как археолог среди руин. — Хотя… стены не в моём вкусе. Не хватает кровавых акцентов.
Бакс не вздрогнул. Он просто медленно встал. Осторожно. Как зверь, прижатый к ловушке. Его тело было сожжённым архивом битв, но в глазах всё ещё плясала сталь.
— Как ты меня нашёл?
Маска склонилась набок. Глазницы смотрели, как бездонные чернильные омуты.
— Поверишь, если скажу, что просто гулял и… наткнулся?
Бакс оглянулся. Лабиринт был одинаков — серый, закопчённый, с дрожащими факелами и замигавшими лампами. Всё казалось бесконечным. Без начала. Без конца.
— В таком месте? — он хмыкнул. — Значит, ты чертовски везучий.
Камио расправил плечи. Плащ из перьев зашевелился, будто вдохнул.
— Мне часто говорят, что я… — он сделал паузу, — загадочный.
Слово растянулось в воздухе, как нота, сыгранная на треснувшей скрипке. И с этим словом воздух изменился. Сгущался. Утяжелялся, как перед грозой. Даже свет стал гаснуть, теряя резкость.
Бакс почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь — тонкая, как капля яда.
Но он держался. Стиснул зубы. Не показал.
— Так чего ты хочешь? — его голос стал резче. Сталь вернулась. — Власти на станции? Ты хочешь править этим куском ада?
Камио флегматично махнул рукой, как будто выгонял муху.
— Кусочка ада? Маловато для моего статуса. А так, власть… — протянул он, — это такой… устаревший концепт. Забавный. Но скучный. Все хотят быть наверху, забывая, что интересней — внизу. Под слоями. Под скрытой правдой.
Он подошёл ближе, шагов на два. Перья тихо шептали, будто знали что-то, чего Бакс не знал.
— Будь у меня желание убить тебя — разговора бы не было, — тихо добавил Камио.
Бакс нахмурился. Он чувствовал — это не угроза. Это заявление факта. Как будто Камио не смотрел в будущее, а просто... знал, что оно уже наступило.
Камио слегка повернул голову — и на долю секунды его маска осветилась мягким, почти неземным свечением. Два крошечных огонька — холодные, голубые, как звёзды над забытым миром — зажглись в глубине стеклянных, гексагональных сеток-глаз.
— Будущее мне шепчет, — произнёс он медленно. — Поэтому… прощай.
Он шагнул в тень. Растворяясь.
Как огонь в безвоздушном пространстве.
— Будущее?! — заорал Бакс, не веря, не признавая. — Ты один из этих?! Особенных?! Я не могу умереть здесь, слышишь?!
Но Камио не обернулся. Он шёл.
Ровно. Молча.
Бакса передёрнуло. Ненависть вспыхнула, как порох. Он рванулся, одним прыжком преодолевая дистанцию, кулак поднят — в нём была не просто сила, в нём была боль, унижение, гнев и ярость отвергнутого титана.
— Сгинь! — выкрикнул он.
Но всё уже было кончено до того, как началось.
Катана — чёрная, как тень, застывшая в металле — уже коснулась его горла. Лезвие провело лёгкую, почти нежную царапину. Капля крови поднялась вверх… и будто исчезла, впитавшись в сталь, как утренний иней в пламя.
— Твоя смерть… — прошептал Камио, — один из узлов их судьбы. Один из пунктов, который они обязаны пройти, чтобы выйти за пределы. Прими её. Не как конец. Как роль.
Он пошёл дальше. Смех — низкий, хриплый, звериный — прокатился за его спиной. Он звучал как дьявол, уходящий вглубь преисподней.
…И тогда вновь воцарилась тишина.
Но не надолго.
Шаги. Быстрые. Тяжёлые. Цепкие, как судьба.
Бакс медленно обернулся. Его лицо исказилось. Впервые — не гнев. Не ярость. А страх. Настоящий. Холодный. Как у тех, кому он сам не оставлял выхода. У тех, кого убивал. Без шанса.
Голубой свет прорвал темноту. Свет пульсировал — не как лампа, а как сердце, бьющееся в груди хищника. И он нёсся.
— Второй раунд, Бакс, — произнёс Гароу.
Удар.
Кулак, обтянутый в чёрную перчатку из гиперсплава, с рёвом рассёк воздух. Бакс едва успел поднять ладонь. Контакт. Удар вгрызся в его экзоруку, но броня поглотила его.
Пыль взвилась вверх.
— Ты не сможешь меня убить! — прошипел Бакс, отбиваясь. — Мои изобретения сильнее твоей дикости!
Но в голосе не было стали. Только показная бравада.
Гароу ничего не сказал. Сделал шаг в сторону — и нога врезалась в висок Бакса. Тот ушёл вбок, но тут же — удар в солнечное сплетение. Металл звякнул, и Бакс отлетел, скользя по полу.
— Что б тебя… — прошипел Гароу, сам чувствуя, как мышцы отказываются слушаться. Усталость впивалась в него, как яд. Каждое движение было сделано на остатках воли.
— Бесполезно, — прохрипел Бакс, поднявшись. — Мой экзоскелет — вершина инженерии. Ты ничто против моего оружия.
И вдруг, из глубины лабиринта — как ветер, прошедший сквозь вселенную:
— Умри-и-и ради высшей цели, — донёсся голос Камио, отдалённый, как сон.
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Бакс, срываясь. — Исчезни уже! Хватит шептать мне в ухо, как проклятие!
Но потом — тише, злее, едва слышно:
— Потом я и тебя прикончу, шарлатан хренов…
Гароу стоял, глядя на него холодным, нечеловеческим взглядом.
— Знаешь, почему теперь преимущество у меня? — тихо произнёс он.
Он ударил по стене.
Плита дрогнула. Панель сдвинулась. С щелчком открылась механическая ловушка.
Из скрытой ниши вырвались три гарпуна, привязанные к звенящим цепям. Два вонзились в противоположную стену, закрепившись с глухим металлическим скрежетом. Третий лишь скользнул по плечу Бакса, оставив на экзоскелете тонкую, но жгучую царапину — словно предупреждение.
— Пока не вижу в этом ничего впечатляющего, — усмехнулся он, не оборачиваясь.
Гароу лишь коротко выдохнул — и ударил кулаком в пол.
Ударная волна, как круги по воде, разошлась от точки касания, но не остановилась: камень взвыл, треснул, застонали стены. Своды дрогнули, и потолок начал осыпаться, будто само пространство теряло опору. Пыль и бетонный дождь обрушились каскадом. Бакс, чертыхаясь, отступал, уворачиваясь от обломков, но Гароу не дал передышки — взметнулся, как снаряд, и вонзил удар прямо в грудь противника.
Бакс отлетел, пробив кусок стены и врезавшись в стальную колонну. Звуки удара отдавались в ушах звоном, похожим на колокола в храме разрушения.
— Чёртовы одарённые, — выдохнул он сквозь зубы, — да будет проклята ваша эволюция.
Когда пыль осела, открылся панорамный кошмар: радиусом в двести метров не осталось ни одной целой структуры — только развалины, рваный металл и искры в воздухе. Гароу стоял, едва дыша, как бог шторма, облитый пеплом.
Бакс поднялся, пошатываясь. Он потёр лоб, где под кожей багровел имплант: бурлиновая пластина едва не раскололась. Без неё его череп давно стал бы частью ландшафта.
— Где ты набрал такую чудовищную силу?! — выдохнул он.
— Ты серьёзно спрашиваешь? — ухмыльнулся Гароу. — Ты в экзоскелете, собранном на «Нуле», и спрашиваешь меня о силе? Ты, видно, не просто тупой, а гордящийся этим.
В клубящейся пыли вспыхнули два голубых огонька. Они скользили, как глаза призрака, перемещаясь с одного края тумана в другой — и исчезли.
В следующую долю секунды Гароу уже был за спиной Бакса. Выстрел — плазменный сгусток прошил его живот, оставив чадящий кратер в плоти.
— Эпоха, когда сила измерялась мускулами, закончилась. Теперь достаточно слабого пальца и красной кнопки — и города исчезают, словно никогда не существовали.
Но Гароу не сдвинулся с места. Его кулак свистнул в воздухе, словно разрубая само время. Грохот — как у сверхзвукового истребителя на бреющем полёте — предвещал удар, и удар пришёл: ударная волна снесла плиты под ногами, вырвала конструкции, как сорванные зубы. Бакс отлетел, словно сухой лист в пыльной буре.
— Кибернетический урод... — зарычал Гароу, прижимая ладонь к ране. Кровь сочилась между пальцев густой, тяжёлой капелью, как нефть.
Бакс завис над землёй, удерживаемый гравитационными перчатками. От них шёл дым: металл перегревался.
— Физическая сила — это реликт. Как и ты, — процедил он.
И они застыли — как два древних титана, забытых мифом, но не историей. Столкновение эпох: плоть против технологии. Инстинкт против вычисления.
Их противостояние прервал грохочущий камень — он врезался между ними и раскололся, как предсмертный хрип. Гароу метнулся в сторону, Бакс разрубил его ударом ладони, превратив в пыль.
Из дыма вышел Астерий.
Рогатая тень, вынырнувшая из мифа, словно сама смерть решила вспомнить своё имя. Его силуэт напоминал минотавра, рожденного не в лабиринте, а в кузнице звёзд. В одной руке он держал маленькую катану, как хребет древнего зверя, который он тут же выбросил. Во второй — секиру-молот, на которую гравитация, казалось, действовала с неохотой.
— Умереть спокойно не дают, — проворчал он, глядя на поле битвы, как на недожаренное блюдо.
Гароу со смешком прижал ладонь к животу:
— Здорово, бычара. Всё ещё жив?
— Заткнись. Я хочу есть, — прорычал Астерий, проведя пальцем по лезвию. Металл застонал, будто был жив. — А тут всего двое. Меню скудное, но сойдёт.
Он рванул вперёд — воплощённый гнев, двинувшийся в лобовом наступлении. Молот обрушился, как вертикальное землетрясение, и пол закричал от боли, покрываясь трещинами, словно зеркало, разбитое рукой судьбы. Каменные плиты дрожали, оседая, но Гароу и Бакс уже успели отскочить: первый — с яростью хищника, второй — с хладнокровной точностью.
Астерий шёл дальше. Неторопливо. Уверенно. Как разлом, ползущий сквозь хребет горы. Его шаги отзывались в воздухе глухими ударами, его дыхание вибрировало, будто мотор войны. По пути он отправлял камни в полёт, словно играл в жестокий гольф на руинах цивилизации, только клюшкой тут был его молот.
Секира взрезала воздух, издав рёв, которому бы позавидовал голодный зверь. Когда она вонзилась в землю, камень вспух, изогнулся и лопнул — плиты взлетели, как бумажные, в хаотичном салюте обломков. Они сыпались вниз, как метеоритный дождь, от которого Гароу уклонялся на инстинктах, а Бакс лишь зарычал, стискивая зубы. Готовился. Ждал.
И на краю этого стихийного апокалипсиса, словно в зрительном зале над обрывом, сидела Хон — прямая, как копьё, но с глазами в ступоре, будто её взгляд пытался разложить хаос на формулы. Позади неё заключённые, сжавшиеся в ком, жались друг к другу, как утята к матери, лишь бы не попасть под летящий камень судьбы. Они боялись — но не отходили. Возможно, они верили, что если остаться рядом с этой девочкой в комбинезоне — вероятность умереть упадёт хотя бы до 90%.
— О! Тот самый минотавр!? — в её голосе прозвучало нечто среднее между восхищением и клиническим интересом. Это был не крик испуга — это был рефлекс учёного, увидевшего живую легенду в натуральной среде. — Давай, Астерий, покажи им, кто тут легенда! — выкрикнула она, вскинув кулак, как студентка, поставившая всё на эксперимент.
Мужчина в лохмотьях, чей инстинкт самосохранения сработал на все сто, ахнул:
— Да он нас всех сожрёт после них! Ты что несёшь?! Нам нужно бежать, пока ещё есть конечности!
Хон обернулась, и в её взгляде вспыхнул тот самый безумный огонь, от которого сгорают лаборатории. Это был взгляд человека, на мгновение увидевшего формулу вечного двигателя в танце разрушения.
— Если он победит... — тихо, почти на выдохе. — Тогда я — сильнее всех. Я ведь его уже победила, не забыл? — её хохот прокатился по пространству, как ведьминский колокол над котлом.
— И она нас… спасёт? — прошептала девушка рядом, словно молитву.
Но прежде чем ответить мог кто-либо, маленькая девочка, вдохновлённая этим безумием, вскочила:
— Давай, Астерий! Р-р-раз! — и сжала кулачки, будто её голос мог пробить броню монстра.
И именно в этот момент кто-то, куда более тихий, пронёсся сквозь напряжённый воздух. Тень сдвинулась. Воздух стал плотнее, и будто сам свет отступил назад.
Камио возник не как гость — как присутствие. Его силуэт словно вырезали из черноты космоса, и он стоял — гладкая маска, чёрное зеркало без лица. В ней отражалась битва, но ни эмоции, ни мысли не проглядывали из этой пустоты. Словно он был не свидетелем, а частью непознаваемого механизма.
— Прекрасный вид. Здравствуй, — его голос скрипел, как чернильное перо по мёртвой бумаге.
Хон резко развернулась, инстинктивно заслоняя собой девочку. Рука сжалась в кулак.
— Кто ты такой?
Он чуть наклонил голову, как птица, рассматривающая раненую добычу.
— Уж точно не враг своему сородичу, — он бросил взгляд на поле боя. — Хочешь, помогу твоим подругам?
На её лице — не отказ, не согласие, а лишь мимолётная дрожь века. Внутри, под панцирем сарказма, зашевелилась боль: где-то там, в каменном чреве станции, могли лежать Эйриан и Хейва. Пустота — хуже, чем смерть. Она не даёт ни похорон, ни прощания.
— Они... упали вниз, — сказала она, и голос дрогнул. Не как у ребёнка. Как у взрослого, впервые осознавшего, что может быть поздно.
Камио кивнул. В его интонации не было сочувствия — только лёгкая отстранённость:
— Главное ты… не упади духом. Это нам не к лицу.
И в этот момент из пыли донёсся стон:
— Еда-а-а... Умру-у-у...
Хейва.
Словно воскрешённая демоница голода, она выползла из клубов пыли — бледная, как призрак, с треснувшими губами, измотанная, но живая. Волосы её были спутаны, будто станция пыталась их проглотить. Глаза полузакрыты, но зубы — при деле.
— Ты жива?! — Хон сорвалась с места, подбежала — и тут же дёрнулась от боли.
Хейва вцепилась в её руку зубами. Слабость не помешала ей быть опасной.
— Ай! Я тебе не еда! — возмущённо выдохнула Хон, но не ударила — провела пальцами по её волосам, как по шершавому меху дикого зверя. Там, под прядями, пальцы нащупали что-то вязкое. Кровь.
— Где... Эйриан?
Тишина.
Даже бой позади на мгновение застыл, словно сама станция затаила дыхание. Лишь капли конденсата с потолка отбивали отмеренное время — кап… кап… кап… как отсчёт между жизнью и смертью.
— Разделились, — хрипло произнесла Хейва, не отпуская её руку. — Она найдёт выход. Она же... — в голосе — чавкающий оптимизм. — ...находчивая.
Хон выругалась про себя. Вслух — только кривоватый комментарий:
— «Находчивая» — это когда берёт карту, а не веру в чудо. Особенно в лабиринте, который живёт своей жизнью.
Её глаза метнулись в сторону. Камио... исчез. Ни звука, ни вспышки — просто его не было. Воздух остался нетронутым, как будто он был иллюзией, отражением усталого разума.
Мир рванулся обратно: снова грохот, вой стены, резкий запах озона и металла. Словно реальность заиграла новую волну.
Хон обняла Хейву, неосознанно продолжая гладить её, как кошку, которую нельзя отпустить — не потому что она ручная, а потому что иначе исчезнет.
— Держись, дура. Не хватало, чтобы ты умерла от недостатка еды. — Голос её звучал устало, но крепко, как последняя нитка между разумом и паникой.
В это же время Гароу кружил вокруг Бакса, словно голодный шакал, учуявший кровь, но слишком трусливый, чтобы приблизиться. Он метнулся вперёд, ударил — и отскочил, будто его кулак врезался не в броню, а в кусок вселенной, уставшей от боёв.
Удар, способный раскрошить бетон, отскочил от обшивки Бакса с унылым звоном, напоминающим пустую пивную банку, катящуюся по асфальту.
— Охренеть... — выдохнул Гароу, потрясая онемевшей рукой, будто хотел вытрясти из неё обратно вложенную силу. — Видимо, препараты перестают работать... — процедил сквозь зубы, и в этих словах слышалась паника, прячущаяся за сарказмом.
Позади донёсся хрип, тяжёлый, как дыхание вулкана. Астерий шагал, как оживший бульдозер, и каждый его шаг звучал, будто камень рвёт камень.
— Ты нарушил договор, Гароу, — его голос шёл откуда-то из-под земли, как гул предстоящей катастрофы. — А значит… — он провёл по губам языком, и в этот звук капающей слюны было вложено больше угрозы, чем в любой крик. — ...ты — мой ужин.
Гароу картинно закатил глаза:
— Да брось ты! Вот он, прямо перед тобой. — Он указал на Бакса. — И только сегодня — спецпредложение: съешь консервную банку — и в подарок три свежие девицы на гарнир.
На мгновение Астерий задумался, глаза налились багровым. Он перевёл взгляд на Бакса — и в тот самый момент в его глазное яблоко вошла пуля. Хлюпкий звук лопающегося винограда нарушил напряжённую симметрию.
Вопль Астерия потряс станцию. Где-то наверху — в «мирной» части — официантка выронила поднос, пьяный техник перекрестился, списав грохот на очередной «приход старой вентиляции».
То, что произошло дальше, можно было назвать адом — но это было бы оскорблением для ада.
Астерий не побежал — он взорвался. Как лавина, что обрушивается на всё, что осмелилось стоять. Его секира-молот пронеслась в воздухе, но, ударившись о Бакса, отлетела, как палочка от тележки в супермаркете.
Вместо оружия в ход пошла лапа. Гигантская, как опора небоскрёба, она сомкнулась на корпусе Бакса — и броня хрустнула, как яичная скорлупа в кулаке.
Бросок. Потолок. Обрушение. Камни падали, как слёзы станции, будто само тело сооружения скорбело по неизбежному.
Бакс рухнул вниз, оставив в полу вмятину своей формы. Он закашлялся, выплюнув зуб вместе с кровью, и смотрел в небо сквозь свой собственный силуэт.
Гароу прыснул со смеху — истерично, как школьник, впервые увидевший труп в анатомичке:
— Вот это мощь! Тебе бы не монстром быть, а…
Астерий медленно повернул голову. Его единственный глаз, залитый кровью, упёрся в насмешника. Гароу сглотнул, кашлянул, изобразив, будто поперхнулся собственным остроумием.
Бакс поднялся. Перчатка на руке вспыхнула. Это был не свет — это была ярость, уплотнённая в материю. Пламя ненависти, обретшее форму.
— Эй, рогатый, — крикнул Гароу, — отойди! Эта штука...
Но Астерий уже не слышал. Он двигался, ведомый одной эмоцией — яростью, и заносил кулак.
Гароу, чувствуя беду, рванул вперёд и толкнул Астерия в бок. Тот не устоял — и в следующую долю секунды пространство, где только что стояли оба, взорвалось.
Плазменный сгусток вырвался из руки Бакса — не луч, а сжатая воля, направленная против всего, что может причинить вред. Воздух сгорел. Камень вспыхнул. Стена поддалась — и следом весь пол, превратившись в облако пепла.
Завеса обломков поднялась, скрыв бойцов. Станция содрогнулась — гулом, пылью, эхом гибнущей архитектуры. Зрители кашляли, выплёвывая серую грязь, что на вкус напоминала бетон с тоской.
Из этого марева что-то вылетело и упало у ног Хон. Металлическая табличка с почти стёртым тиснением: «Проект «Яйцо» — Этап 3». Любопытство победило осторожность: она подняла, покрутила. Ничего. Бессмысленная деталь из прошлого. Выкинула.
Но где-то, под обломками, эта деталь дрожала. Потому что её история ещё не закончилась.
— Убирайся с дороги! — прорычал Астерий, и одним мощным движением отшвырнул Гароу в сторону. Тот перевернулся в воздухе, словно марионетка, выброшенная бурей, но, скатившись по земле, мгновенно вскочил на ноги. Его лицо исказилось от боли, но в глазах горел яростный огонь.
— Я спас тебе шкуру, мохнатый ублюдок! Без меня ты был бы пеплом на ветру, прахом вонючего мифа!
Астерий поднялся во весь рост. Его силуэт, отлитый из тьмы и огня, возвышался, как статуя ярости. Затем он с грохотом опустился на копыта. Камень под ними треснул, и раскалённые борозды, оставленные ударами, засияли, будто земля сама содрогнулась от его воли. Его рога, тяжёлые и изогнутые, словно орудия древнего бога войны, нацелились в грудь Бакса — точно стрелы судьбы, которой он собирался предать противника.
— Ну же! — хрипло усмехнулся Бакс. Его голос был надломленным, металлическим, как скрежет гвоздя по стеклу. — Я — венец безумной эволюции. Не капли энергии. Только я. Моё тело — доказательство того, что человек может превзойти богов без их даров.
Он шагнул вперёд, как будто хотел принять на себя весь удар.
Но Астерий не слушал.
Он ринулся вперёд — воплощение ярости, скорость которой опровергала размеры. Мир вокруг сжался до точки — цели. Бакс отпрыгнул в сторону, и рога со звоном врезались в массивный металл. От удара вспыхнул столб искр, как от удара молота по наковальне в кузне богов.
И в этот миг, словно вышедший из тени самой ярости, Гароу прыгнул. Он использовал спину Астерия как трамплин и полетел в воздухе, сжав кулак так, что кости заскрежетали, будто не выдерживая сконцентрированной ярости.
И тогда станция застонала — не как механизм, а как живое существо, измученное тысячелетиями забвения.
Потолок вздохнул и рухнул, с треском, словно ломалась кость древнего титана. Скрежет металла, как крик мертвеца, пронёсся по воздуху. Целые уровни начали проваливаться вниз, унося с собой строения, кабели, грави-лифты — всё, что когда-то делало это место живым. Земля содрогнулась, накренившись под ногами Гароу и Астерия, и в трёхстах метрах впереди образовалась зияющая пасть — кратер, ведущий в чёрную бездну, словно сама станция вырывала из себя внутренности.
— Да хрен вам, — прорычал Бакс, поднося мини-коммутатор к губам. — Жнец требует душ.
Словно услышав зов, вглуби станции раздалась череда глухих взрывов. Не яростных — нет. Они были вязкими, как чума, разрывая структуру изнутри. Опоры оползали, сминаясь под собственным весом. Камни швыряло, как снаряды, они сталкивались с листами стали, крошились об выступы, рикошетили в стороны, прорезая воздух с глухим воем.
Над ними — громадная трещина, как рубец на лбу великана, пронзила город сверху вниз. Она раскрывалась, как пасть древнего хищника, поглощая жилые сектора, магазины, станции, всё — без разбора, без сожаления. Воздух завопил — не звуком, а болью. А затем — крики. Но не человеческие. Те, что рождаются в горле, когда смерть кладёт на плечо.
Астерий зажмурил единственный глаз, скалясь не от страха, а от ярости. Он ненавидел чувство беспомощности. Не было врага, не было битвы — была лишь разруха. И она падала на них сверху — камнями, панелями, телами…
— Рха-ха-ха! — взревел Бакс, словно триумфатор. — Здесь будет ваше кладбище! Во имя нашей организации!
Первым пришёл в себя Гароу. Он резко поднял взгляд, и его лицо, обычно спокойное, исказила гримаса боли и осознания.
— Дерьмо... — только и выдохнул он, прежде чем рвануть вверх, подобно выпущенному ядру. Кулаки дробили падающие плиты, выбивали обломки из траектории. Но станции было плевать. Она продолжала изрыгивать собственную плоть — и плоти было слишком много.
⋯
Хон.
Для неё всё происходящее сжалось в тонкую, натянутую нить времени. Всё вокруг обнажилось в болезненной детализации — трещины в стенах, капли крови в воздухе, дрожь металла перед разрывом. Она воспринимала действительность с точностью микроскопа, где каждая мельчайшая деталь кричала о катастрофе.
Она развернулась к Хейве. Рывком высвободила руку — та, в отчаянии, вцепилась зубами в собственные костяшки. Хон не обернулась. Она уже мчалась навстречу обрушению.
И только тогда до Хейвы дошло. Глаза расширились.
— Чёрт... Блять... БЛЯТЬ! — заорала она.
Она вскочила, почти срываясь с места, рвясь следом за подругой. Вскинула руки, пальцы дрожали в попытке призвать ветер, её спасительную стихию. Но… ничего. Тело не откликалось. Пустота. Силы были выжжены дочиста. Обречённая тишина внутри.
«Лимит», — отчётливо вспыхнул в памяти. Катта ведь предупреждал.
Гароу и Астерий, подобно автоматам, продолжали сражение с хаосом. Они успевали немного — но каждое мгновение задержки спасало чью-то жизнь. Под их ногами люди падали, разбиваясь насмерть. Кто-то — в кровавые месива, кто-то — кусками, обрушиваясь друг на друга, превращая улицу в холм из плоти и страха.
Те, кто выжил, едва ли могли назвать себя счастливыми: изломанные кости, исковерканные тела, раздавленные конечности — а потом… навалившиеся сверху обломки, завершавшие мучение.
Хон подняла руки.
— Дыши…
Она не молилась. Не взывала. Не надеялась. Она просто — дышала. И фокусировалась. Так же, как тогда, когда под микроскопом искала крошечные аномалии, способные изменить целую теорию. Так же, как несколько часов назад, когда пыталась поверить, что сможет на что-то большее.
Она знала: этот уровень выброса Энгенжа будет стоить дорого. Возможно, слишком дорого. Но отступать было уже некуда.
Мир поддался. Медленно, будто в последнем усилии, он замедлился — подчиняясь её воле. Её тело задрожало, будто перегруженный генератор, вот-вот готовый взорваться.
И тогда…
Металл, арматура, обломки камня — всё вокруг на мгновение застыло, а затем начало таять. Нет, не плавиться, а терять форму, структуру, суть. Сначала — текучесть, потом — пыль, и, наконец, — газ. Вся эта масса поднималась вверх, как дым от сгоревших планов.
Хон направила усилие дальше — в землю. Она размягчила почву, превращая её в вязкую подушку. Падающие тела, задерживаемые облаками пыли, опускались мягче, теряя смертельный импульс. Земля принимала их, как пустыня принимает дождь после столетней засухи.
Гароу и Астерий вытаскивали тех, кого могли. Их тела работали, как машины спасения — они не чувствовали усталости, боли, страха. Только цель.
Но то, что оставалось за ними — было ужасом. Линия между жизнью и смертью, между формой и прахом, между светом и пеплом — стиралась.
И среди этого...
...тишина.
Хон стояла посреди погибающего мира. Перламутрово-золотые волосы падали на её лицо, как свет от мёртвой звезды. Она ничего не слышала. Ни стенаний, ни криков, ни звук падающих тел… ни собственного сердца.
Всё исчезло. Все краски вымылись из реальности, как будто кто-то стёр шум, цвет и вкус бытия одной кнопкой.
Хейва, сбив дыхание, подошла к ней, шатаясь:
— Ты... как...? Ты выглядишь... ужасно бледной...
Хон молчала.
Её взгляд был не просто пустым — он выглядел так, словно сама Вселенная ускользнула из её глаз, оставив за собой только тусклую скорлупу. Как будто внутри неё не осталось ни света, ни боли, ни мыслей. Лишь тишина. Бездна, замерзшая внутри неё. Казалось, что весь мир выдохся в унисон с её лёгкими.
И тогда — вдох.
Резкий. Рваный. Как звук разрывающейся реальности.
А за ним — боль.
Резкая, обжигающая, будто раскалённое копьё пронзило грудную клетку и вонзилось прямо в сердце. Её тело дернулось, как сломанная кукла, пальцы вцепились в воздух, пытаясь за что-то зацепиться.
— А-а... — только и успела выдавить она хриплый выдох, не похожий на голос живого существа, хватаясь за грудь.
И она рухнула. Медленно. Беззвучно.
Как падают метеоры в безмолвные океаны.
Лицом в пыль.
Хейва застыла, словно время обрушилось на её плечи бетонной плитой.
— ЧТО С ТОБОЙ?! — выкрикнула она, но голос её потерялся среди этого безумия.
Ответа не последовало.
Лишь глухое шипение испаряющейся материи нарушало вязкую тишину Хон — молекулы исчезали, словно воспоминания, ускользающие с дыханием на запотевшем стекле. Пространство вибрировало, как нота, сорвавшаяся с нити бытия, распадаясь на невидимые слои.
Сверху, как каменные фигуры в зале покинутых богов, за происходящим безмолвно наблюдали Эйриан и Камио. Их глаза — зеркала внутренних катастроф — не просто отражали пейзаж гибели, но вбирали в себя вихрь, разворачивавшийся не снаружи, а в самих людях: в их сомнениях, страхах, надежде, которая дрожала, как последний огонь перед штормом.
И в этот момент казалось: вся Метагалактика — эта разрозненная мозаика миров, страстей, предательств и искуплений — сжалась до одной точки, как звезда перед взрывом. Грань между тьмой и светом, между жизнью и забвением, между решимостью и бессилием истончилась до абсурда — стала тоньше, чем пыль на ботинке путника, забывшего, зачем он отправился в путь.