~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Запись из дневника Эйриан: №182
Иногда, чтобы продолжать путь, не нужны громкие речи или великие цели. Достаточно одного тёплого взгляда и тихого «ты нужен». Всё остальное — придёт. С усилием, со временем, с тобой.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Больница на станции пахла не жизнью, а её попыткой — терпкой, обжигающей. В воздухе стоял устойчивый запах дезинфекции, прожжённой кожи и той едва уловимой сладости, что остаётся от сгоревшего пластика и людской боли. Здесь всё пропитано последствиями — как стены, впитавшие чужие стоны, так и я, впитавшая их тишину.
Я уже не считала часы, проведённые здесь. В какой-то момент усталость перестала быть временным состоянием — она вплелась в меня: стала моей одеждой, моей кожей. Но я не жалела ни сил, ни сна. Эти люди нуждались в чём-то большем, чем медицинская помощь. Иногда — просто в чьём-то присутствии. И, возможно, это было единственное, что я могла по-настоящему дать.
Хейва, Катта, Хон… они рисковали жизнями. А я — снова пытаюсь искупить собственное бездействие. Действовать — хоть как-то — было лучше, чем в сотый раз задаваться вопросом, на что я вообще способна. Помочь им — это малая плата за свою слабость и вечные оправдания.
Свободные руки, как сказала Джети, нынче на вес золота. И пусть мои были не самыми умелыми — они были. А это уже больше, чем ничего.
Когда-то запах мёртвого тела вызывал во мне панику — ту липкую, глухую, когда внутри становится пусто, и даже дыхание кажется чужим. Теперь — просто неприятие, но не страх. Я научилась дышать через рот, не смотреть в лицо, если оно слишком разрушено, и говорить спокойным голосом, даже когда пациент истекает кровью.
Я взглянула на свою ладонь. Там, где в детстве я рисовала ручкой звёзды, теперь тускло поблёскивала настоящая — татуировка, отражавшая свет аварийных ламп ординаторской. Она будто напоминала: ты ещё здесь. Ты что-то значишь.
Дарованное мне знание языков всегда пригодится, но язык боли изучила здесь — в космосе. Вживую — без словарей. Моя сила точно не в сражениях. Но, быть может, в чём-то другом: слушать, поддерживать, успокаивать. Быть той, кто скажет «всё будет хорошо» — даже если сама не верит. В детстве я часто мечтала стать кем-то полезным. Не героем. Просто кем-то, без кого становится хуже.
На мини-коммутаторе мигал счётчик времени: 24 октября. Почти сутки — без сна, без еды, почти без себя.
Вначале мне доверяли только элементарное: подать бинты, придержать пациента, пока настоящие медики делали своё дело. Потом — дезинфекция инструментов кипятком, где я дважды обожгла пальцы, но научилась на ощупь определять, достаточно ли горячая вода. Маленькие, но победы.
Позже — уколы обезболивающего. Первые — с такими дрожащими руками, что пациенты морщились не от иглы, а от страха, что я промажу. Один сказал: «Ты боишься сильнее меня», — и я не смогла возразить. Потому что это было правдой. Зато потом — руки стали точнее. Или я просто начала притворяться лучше.
В моей старой жизни пациентов заменяли манекены. Учебные тела, на которых смерть — понятие условное. Мы должны были сначала привыкнуть к её внешности… но дойдя до этого этапа, я остановилась прям у порога, не рискнув сделать шаг.
Когда привезли обожжённых — реальных, дымящихся, всё ещё шепчущих сквозь боль — я поняла, что это и есть экзамен, который никто не ставил в расписание.
— Перевязывай тех, кто может подождать, — коротко бросила Джети, сунув мне коробку с марлей и бутыль антисептика, уходя заниматься более тяжёлыми случаями.
Я кивнула, будто делала это сотни раз. Внутри же — как всегда: тряска, тревога, холодный пот. Но руки, к счастью, слушались. Кожа под пальцами была похожа на тонкое стекло: липкая от мазей, горячая от воспаления, готовая лопнуть при неверном движении. Бинты слипались, скручивались, но я заставляла их ложиться ровно. Один старик, зашипев от боли, прошептал: «Хорошо, что хоть ты подошла. Я уж думал, что до меня не дойдёт».
Я не знала, как на это ответить. Просто кивнула. Что ещё можно сказать, когда благодарят за то, что ты просто рядом?
Потом был гипс. Мне показали один раз, как разводить смесь до густоты сметаны. Первый не выдержал — треснул, когда пациент сел. Я извинилась. Он усмехнулся: «Ладно. Слава богу, не сердце», но ко второму я приноровилась — добавила меньше воды, заматывала туже. И даже медсестра кивнула.
И в этом кивке — было больше, чем в любой похвале.
…А потом — операция.
Не плановая. Не учебная. Не разрешённая кем-то свыше. Просто… некем было заменить меня.
Это был мальчик. Лет десяти. Он лежал на старом носилочном покрывале, грязном от сажи и крови, с рваной раной на бедре, словно сама станция попыталась вырвать у него кусок. Он прижимал к ней тряпку, промокшую до тьмы. Кожа под ней пульсировала, словно сама пыталась удержать жизнь внутри.
— Ты же… не доктор?.. — прошептал он, и его глаза дрогнули, не от страха — от обречённости.
— Нет, — ответила я, натягивая перчатки, слишком великие на пальцах. — Но тебе повезло — ты увидишь мой дебют.
Это должно было прозвучать легко, с оттенком юмора. Но голос был сухим, почти хриплым. Он не поверил. Да и я не особо.
Инструменты на подносе дрожали. Впрочем, как и мои пальцы. Они уже не чувствовали себя частью тела. Будто я стала только разумом — собранием инструкций и чужих воспоминаний. Я вспоминала движения из учебников, как руки наставника скользили по швам манекена, как он говорил: «Смотри не только на разрез. Смотри — через него».
Я смотрела. И видела. Кровь. Мышцы. Жизнь. И страх.
Игла с чёрной нитью казалась чем-то из другого мира. Но вошла в кожу ровно. Первый прокол — сердце билось так, будто хотело выскочить. Второй — уже увереннее. Потом ещё. Я слышала его дыхание — поверхностное, сбивчивое. Он не кричал. Просто смотрел в потолок, как будто пытался пересчитать лампы. Или звёзды.
Обезболивающее подействовало — и на него, и на меня. Он не чувствовал боли. А я — паники.
Когда завязала последний узел, рука дрогнула. Всё внутри дрогнуло. В горле встал ком, голова начала кружиться — смесь голода, адреналина и выжатых до дна нервов. Но кровь остановилась.
Этого было достаточно. Иногда "достаточно" — это всё, что у тебя есть.
— Поменьше активности, и… обещаю, ты проживёшь чуть дольше, чем рассчитывал, — выдохнула я и тут же хлопнула себя по лбу. Что за идиотизм ты несёшь, Эйриан?
— Ха-ха… — мальчик слабо улыбнулся. Смех получился тонким, как треснутая нота. — Простите, что сомневался.
— У тебя была причина, — прошептала я, чувствуя, как эта фраза — не о нём. О себе.
Позже Джети подошла, внимательно взглянула на меня и сказала коротко:
— Ты выложилась. Отдохни. Это не просьба.
Она протянула мне шоколадку, скомканную, как из личного кармана. В другой руке — кружка с надписью: «Врач, а не волшебник. Но старается творить чудо.» Она наливала в неё чай с такой скоростью, будто знала, что медлить — опаснее, чем промахнуться с дозой.
Ординаторская встретила меня тишиной спящих врачей. Не той уютной, что убаюкивает, а выгоревшей, истощённой. Я села в угол, поджав ноги, и поднесла чашку к губам. Чай был горячий. Слишком. Но даже ожог не пробивал ту пустоту, что поселилась внутри.
И вот… шоколадка уже успела растаять. Как и всё во мне.
…Но сон так и не пришёл.
Глаза отказывались закрываться. Веки налились тяжестью, как свинцовые створки шлюза, но внутри — будто кто-то забыл выключить свет. Не лампу, а прожектор, направленный прямо в душу. Я лежала на полу, прислушиваясь к собственному дыханию, будто пыталась доказать себе, что ещё жива. В груди — ритм сердца, в голове — какофония чужих голосов, не стихавших даже в тишине.
Катта очнулся. Он едва сфокусировал взгляд, но уже через несколько минут собрался и ушёл — «разруливать последствия». Как будто вернулся с того света не к жизни, а сразу к службе. Ни отдыха, ни передышки — только дело. Как всегда.
Ему бы научиться расслабляться…
Иногда я думаю: может, я чувствую себя бесполезной именно потому, что не умею быть такой, как он? Потому что не прилагаю достаточно усилий? Сейчас, конечно, помогаю, как могу, но разве этого хватает? Или я просто ловко прячусь за заботой, боясь проявить себя по-настоящему? Что ещё я могу сделать, чтобы облегчить жизнь близких?
Хон отдыхала в соседнем отсеке. Оставила кристалл — тот самый, как сказал Камио. Тот, кого, если честно, я до конца не могу понять. Он спас меня, да… но остальных? Он мог бы уничтожить того, кто всё устроил, одним движением. Я видела, на что он способен. Почему он не сделал этого?
Недоверие — как колючка под кожей. Даже когда кажется, что всё хорошо — она зудит.
Я вздохнула.
— Хах… — сорвалось с губ.
Ни усталость, ни чай, ни обнявшая тишина не приносили покоя. Тело измотано, но мозг — всё ещё на передовой.
Состояние Хон стабилизировалось — это уже повод для облегчения. За ней я ухаживала с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь. Унесла утку, промыла руки, поменяла капельницу, постирала комбинезон, вытерла тело от пота. Маленькие ритуалы, каждая деталь — чтобы она могла дышать, пока я не могу уснуть.
Только сейчас я по-настоящему поняла, что значит вымотаться до дна. Не потому что кто-то требует, а потому что нельзя иначе. Быть рядом, пока человек без сознания — это тоже форма любви. Или, хотя бы, человечности.
О Хейве я волновалась меньше всех. С ней... как с кошкой: будто у неё не одна жизнь, а девять. Капельницы с физраствором, глюкозой, витаминами и чем-то печеночным действовали почти мгновенно: кожа начала светлеть, бред исчез. Даже Джети перекрестилась, когда увидела, как некоторые раны начали заживать не по дням, а по часам.
Только руки всё ещё истекали кровью. Медленно, но упрямо. Будто её тело не собиралось отпускать боль.
Акира — единственный, кто отделался простым испугом. Никаких травм, только дрожь и тревога. Он всё время не отходил от Катты, пока за ним не пришёл Камио. Что тот сказал, не знаю. Но Катта после разговора… померк. Даже если не подавал виду — тень легла на его плечи. Я знаю этот взгляд. У меня отец ушёл так же: тихо, не попрощавшись. Словно кто-то вынул часть тебя и просто ушёл с ней в кармане.
Странно, как сходны мы на самом деле.
У меня был отец, но он ушёл, когда мне было десять. У Хейвы — никого, и всё же она живёт, как огонь, которому плевать на корни. У Хон — отец есть. Где-то. Вечно за экраном. Вечно чужой. Каждый из нас с дырой в сердце — просто разных форм. Разношёрстные, но родные.
Фиби лежала у моих ног, поджав лапы. Её дыхание касалось моей щиколотки — тёплое, ритмичное. Как будто она охраняла меня от всего, что я не успела выплакать. Она всегда рядом, когда я опустошена. Без слов. Без требований. Просто — рядом.
Она не хотела оставаться на корабле. Пришлось взять с собой. Может, она тоже не умеет быть в стороне, когда кто-то страдает. Наверное, в этом мы с ней похожи. Не умеем отворачиваться от боли. Даже если не наша. Даже если не посильная.
Фиби вздохнула, потянулась — и в этот момент дверь в ординаторскую тихо скрипнула. Я не сразу подняла голову. В груди было такое онемение, что даже если бы вошла сама смерть — я бы, наверное, просто кивнула. Слишком устала, чтобы бояться.
Но это был Катта.
Он стоял в проёме, как всегда — ровный, собранный, будто гравитация работает только для остальных, а он сам держит центр этой вселенной. Его взгляд скользнул по мне, короткий, сдержанный — и всё же в нём что-то изменилось. Я не сразу поняла что. Не боль. Не усталость, к которой мы все давно привыкли. А что-то другое. Мягкость, будто неосознанная. Почти нежность, промелькнувшая между морщин вокруг глаз.
— Эйриан, — негромко сказал он, и голос его был почти шёпотом, чтобы не тревожить спящий медперсонал. — Там посылка. От кого-то по имени Ярвин. Я уже отнёс её на корабль.
Я моргнула. Раз, другой.
— Посылка?.. — отозвалось во мне, будто эхо из другого мира. — Ярвин?..
Слова звучали нереально. Словно кто-то взял фрагмент моей прошлой жизни и вклеил его в текущую — неуместно, неловко, но… по-своему трогательно. Ярвин. Сводный брат, которого я давно превратила в гипотезу. Возможного союзника. Потенциальную проблему. Но точно не в того, кто будет помнить такие… мелочи. Как, например, день рождения.
Катта кивнул — почти незаметно — и на его лице мелькнула ухмылка. Не снисходительная. Та, которую он носит, когда не хочет, чтобы кто-то заметил, что ему не всё равно.
Я поднялась. Попрощалась с Джети — она бросила на меня долгий, уставший, но одобрительный взгляд, и кивнула, будто говоря: ты заслужила хоть каплю покоя. Фиби встала следом, встряхнула ушами и потрусила за мной.
Путь до Фисташки прошёл в молчании. Только босоножки отбивали слабый, гулкий ритм по земле. Два факта не выходили из головы:
Во-первых, как Катта вообще находит время делать всё, что делает, и при этом не падает с ног? А во-вторых… с каких это пор Ярвин вспомнил о существовании своей сестры?
Первое можно было списать на врождённую невозможность быть человеком. Второе… Нет. Тут пахло чем-то странным. Или слишком хорошим, или слишком не вовремя. А всё, что слишком хорошее в такое время — пугает. Словно сам идёшь в пасть хищника.
На борту было непривычно тихо. Корабль будто сам затаился, не желая нарушать момент.
Я подошла к ящику, провела мини-коммутатором по считывателю — и услышала тот самый щелчок, от которого иногда всё меняется. Даже если это просто крышка.
Внутри…
Лисичка. Огромная, нелепая, с круглыми глазами и рыжим мехом — точь-в-точь цвет заката. Почти в мой рост. Письмо. Книга. Конфеты — те самые, с карамелью и солью, о которых я как-то обмолвилась в переписке. Закуски. Термос с гравировкой — мой старый никнейм, из детства, когда я в шутку хотела стать стримером, чтобы подразнить Илдана.
Подарок был… собран с вниманием. С душой. Именно это и выбило почву из-под ног.
Я не заплакала. Только… рассмеялась. Тихо, коротко, с надрывом и теплом — так смеются не от шутки, а от переполненности, когда внутри было слишком много — и хоть что-то просится наружу. Смех вырвался, как пар после шторма. Не громкий — просто тёплый. Будто на секунду стало легче дышать. Как после ливня в душной комнате.
— Спасибо, Ярвин… — прошептала я. Не машинально. Не из вежливости. По-настоящему. Потому что иногда, чтобы выстоять, тебе нужен всего один неожиданный знак, что ты кому-то важен.
Катта стоял в стороне, наблюдая. Как всегда — чуть поодаль, но не в стороне. Его глаза скользнули по лисичке, по письму, по конфетам, потом на меня.
— Видимо, он тебя ценит, — заметил он, когда я начала перебирать упаковки с едой. — Этого тебе… ну, на месяц хватит. Если, конечно, пожиратель припасов не проснётся.
Я усмехнулась.
— Ценит?.. Хотелось бы верить. Хотя… — пальцы сжали уголок письма. — Проблема, скорее всего, во мне.
Он слегка качнул головой.
— Понимаю. У самого с семьёй… напряжённо. — короткая пауза. — Но знаешь, я верю, что однажды всё станет на свои места. Люди не сразу, но… понимают. Особенно, если их не отталкивать.
— Говоришь так, будто сам следуешь своим советам, — я прищурилась.
Катта отвёл взгляд.
— Пойду, пожалуй, разберу вещи Хон… — шаг назад. Ещё шаг.
Я сдержала ухмылку.
— И признаюсь ей в чувствах, — бросила как будто мимоходом.
— И признаюсь ей… — он начал повторять машинально, но тут же споткнулся о собственную фразу. — ЧТО?! — Катта побледнел и задымился почти буквально. — Не понимаю, о чём ты. Совершенно не…
— Как скажешь, — я ответила самым невинным голосом, каким только могла. Почти мурлыча.
Он поднял ладонь, будто защищаясь от солнечного света.
— Мне… может, и тяжело сказать это, но… я не уверен, что подхожу ей в пару, — пробормотал он, и в этом голосе было столько уязвимости, что мне вдруг стало его до боли жалко.
— В любви думать особо не нужно, — мягко ответила я. — Это чувство. Оно не требует разрешений. Иногда нужно просто… отключить голову. И разрешить себе быть собой.
Как по мне, они действительно подходят друг другу. Не потому что похожи — наоборот. Потому что уравновешивают. Потому что Хон видит в Катте не просто легкомысленного инженера или подопытную игрушку, а человека, к которому можно прислониться, не опасаясь быть осуждённой. А он… Он с ней становится мягче. Пусть не сразу, пусть не в словах — но в жестах, взглядах, мелочах.
Им не хватает одного — толчка. Простого, честного «я чувствую». И если кто и должен сделать этот шаг… Это Катта. Он же мужчина, в конце концов. Хотя это не про обязанность. Это про смелость нести ответственность за привязанность, которую ты допустил.
Но если у них ничего не получится — я не осужу. Потому что… они стали мне семьёй.
Он — как брат, молчаливый, надёжный, всегда где-то рядом. Просто есть — и от этого легче. Она — как строгая сестра, сдержанная, но надёжная, как устой корабля в бурю. Если кто и способен выручить в любую минуту, так это она. Такие незаменимые дураки.
И вдруг я почувствовала — нет, осознала: мне нужно сделать что-то для него. Хотя бы раз — не потому что должна. А потому что он сам никогда ничего не попросит. Но он опередил меня.
— Это тебе, — вдруг сказал Катта.
Я подняла взгляд. Он достал из внутреннего кармана узкий бархатный футляр, словно носил его с собой долго — не зная, когда и найдет нужный момент. Или — хватит ли смелости, чтобы решиться.
Я открыла его — и на фоне темно-синего шелка белое золото мягко заиграло в тусклом свете от потолочных диодов.
Тонкий браслет. Изящная плетёная форма, как переплетённые стебли травы. В самом центре — фиалка. Металлическая, филигранная, почти живая. Казалось, если задержать дыхание, уловишь её запах. Браслет был… не подарком. Он был высказыванием. Проникновенным, деликатным, без слов.
— Я… чувствовал себя неловко в твой день рождения, — тихо сказал он, почти не глядя на меня. — Тогда не успел. Подумал, что лучше поздно, чем вообще без внимания это оставить.
Я медленно взяла браслет. Он был прохладным, но в руке сразу стал тёплым, как будто впитал моё волнение. Я надела его — и, словно по волшебству, он сел идеально.
— Это… очень мило, — сказала я.
Слишком тихо, слишком искренне. Чуть хрипло. Щёки тут же предательски заалели, разогреваясь с каждым мигом сильнее. Как будто внутри кто-то осторожно коснулся за живое.
— Я… не очень люблю подарки. Они всегда заставляют чувствовать себя уязвимой. Особенно… — я замялась, проглотила ком. — …от людей, которым я не безразлична. Но ты… постарался. И… я не могу отказать.
Катта хотел что-то сказать. Возможно, как всегда, выдать иронию или просто отмахнуться. Но не дала ему шанса.
Просто шагнула ближе — и обняла. Не крепко. Осторожно. Как будто обнимала человека, который забыл, что такое тепло.
Он замер. Но не отстранился. А это было важнее тысячи слов. Больше любого признания.
— Спасибо тебе, Катта, — прошептала я. — За всё. И не только за браслет.
Молчание между нами вдруг стало не тягостным, а… надёжным. Как будто каждый из нас на мгновение позволил себе быть уязвимым — и ничего плохого не случилось.
Я чуть отступила и, с той самой лёгкой интонацией, в которой прячется истина, добавила:
— Но всё же… такой подарок стоило бы сделать той, к кому ты и правда испытываешь чувства. Без повода. Просто — от сердца. И знаешь, это… работает. Потому что, если не рискнёшь… потом будешь жить с сожалением, что не осмелился.
Он опустил взгляд. Впервые за долгое время выглядел по-настоящему растерянным, но не отстранённым. Просто человеком, стоящим перед выбором. Постоял немного. Минуту — может, меньше. Но мне она показалась вечностью.
А потом — резко развернулся и зашагал прочь, уверенно, по-каттовски. Словно уже знал, куда идти. И к кому.
И, быть может, я в этот момент поняла: толчок всё же сработал. Фиби ткнулась в мою ладонь носом. Я взглянула на неё и улыбнулась шире.
— Ну что, девочка. Кажется, кое-кто сегодня всё-таки решился.
Я ещё немного постояла в коридоре, глядя на то место, куда ушёл Катта. И внутри стало... спокойно. Как будто всё встало на свои места. Пусть ненадолго. Пусть шатко. Но — правильно.
Фиби ткнулась носом в мою руку, как будто подтверждая мои мысли. Я взглянула на браслет — тонкая полоска золота мерцала под светом корабельных ламп, отбрасывая на запястье почти живую тень. Символ заботы. И доверия. И, наверное, чего-то большего.
Впервые за долгое время я почувствовала… завершённость. Не финал — нет. Но паузу. Глубокую, как вдох после долгого бега. Всё было не идеально. Всё было тяжело. Но — правильно.
И вдруг тело само потянулось ко сну, как цветок к свету. Не как побег, а как возвращение домой.
— Пойдём, девочка, — мягко сказала я, тронув Фиби за ушко. — Мы заслужили поспать как герои. Или хотя бы как герои массовки.
Она лениво потянулась, зевнула с едва слышным поскуливанием — и, не дожидаясь, пошла вперёд. Я лишь улыбнулась и пошла следом.
Каюта встретила нас тишиной и полумраком. Всё выглядело по-прежнему, но ощущалось — по-другому. Может, потому что я сама стала другой.
Я не раздевалась — просто рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Рядом — тёплая, пушистая Фиби. Она устроилась у моих ног, вздохнула и положила голову на ступню, будто замыкая круг.
Я поставила будильник. Два часа. Всего два.
Потом — снова в бой. Не прятаться за оправданиями. Не быть «той, кто помогает, когда совсем некому». А действительно — стать частью чего-то большего. Работать не потому что надо, а потому что важно. Как Катта, со своей молчаливой решимостью. Как Хейва — с огнём, который горит, даже когда ей больно. Как Хон — строгая, точная, но верная. Как человек, чьё присутствие не случайно. Как часть команды. Как… семьи.
И с этой мыслью — тёплой, как плед на усталые плечи — я позволила себе закрыть глаза. И впервые за долгое время провалилась в сон без страха. Без тревоги. Просто — в покой.