~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Сообщение жителя планеты Альтера: №62
«Сила — это не выжить в одиночку. Сила — это нести тех, кого любишь, даже если сам надломлен.»
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Я стою тут с замёрзшим телом и сердцем, что билось теперь не для боя, а для того, чтобы не развалиться на части. Слова Акиры ударили, как гравитационная волна в открытом космосе — невидимая, но способная разорвать всё на атомы.
«Ты не мой хозяин», — пронеслись ещё раз в голове его слова.
Это не был просто отказ; это было как выстрел из арбалета Румира — точный, безжалостный, пробивающий деревья. Я пришёл сюда, чтобы защитить его, рискуя своей шкурой, выжимая из себя последние капли энергии, а он... оттолкнул меня, как мусор в вакууме. Вторая серьёзная трещина в сердце — первая была, когда я прощался с Чипом, но та хотя бы была сладкой, как прощание с другом. Эта жгла, как радиация в космосе.
— Мой хозяин бы доверился мне, что я справлюсь, — прорычал Акира, его голос дрожал, но в нём была упрямая сила, которую я сам в нём воспитал. Он повернулся и направился к выходу из круга, его шаги — короткие, но решительные, как прыжок в неизвестность.
— Ты второй раз покинул меня.
Эти слова вырвались из меня прежде, чем я успел их осознать — как рефлекс выживальщика, когда видишь, как рушится укрытие. Акира замер, его уши дрогнули, как антенны, улавливающие далёкий сигнал. Вожак тем временем кружил, пытаясь втиснуться в круг, но фиолетовое свечение «Вана» замедляло его, он рычал, но не решался прорваться, зная, что это может стоить ему всего.
— Да. Тут тоже есть моя ошибка, что я тебе ничего не сказал. Но думал, что ты меня поймёшь.
Его глаза встретились с моими — эти жёлтые искры, полные доверия и боли. Акира... мой Акира, этот пушистый комок, который я вытащил из браконьерского ада, а теперь ставший частью меня. Частью команды. Я вспомнил кодекс Фисташки — те слова, которые мы выдумали в шутку, но они вросли в нас: «Неважно, кто ты и кем был. Вступив на борт этого корабля, мы – единое целое. И мы всегда поддержим друг друга в любой ситуации». Это не просто фраза; это идея в шторме, где всё временно, кроме решений, которые отголоском отдаются в будущем.
Акира задумчиво приблизился, его шаги шуршали по траве — тихие, но настойчивые. Он склонил голову, его усы дрожали, а глаза просили понимания.
— Хозяин, это мой бой. Прошу...
— Нет. Я поклялся, что не оставлю тебя одного.
Он легонько улыбнулся — эта крошечная кривая мордочки, которая всегда могла растопить моё сердце. Акира повернул голову к той небольшой толпе — его сородичи, семья, которую он потерял и нашёл заново. Они наблюдали с осторожностью, их глаза светились в полумраке пещеры, полные вины и надежды.
— Тогда хозяин, мы сделаем это вместе?
— Конечно.
Я поднялся, игнорируя жуткую боль в бедре и скованность тела от неожиданного холода. Погладил его шёрстку у головы, чувствуя тепло под пальцами, как напоминание, что жизнь — это не только выживание, но и эти моменты связи, хрупкие, как нити паутины в невесомости.
— Хозяин, он уже долго пробыл в этой форме. Его удар может быть смертельным.
— Знаю. Я хорошо тебя знаю.
Эти слова вырвались как бальзам — не для него, для меня. Они залечили ту трещину, что он только что нанёс, напомнив, что мы не просто хозяин и питомец; мы — унисон, как те поля энергии, о которых болтала Хон в своих заметках.
Катта мог бы его сжечь к чертям, но к убийству прибегать не хотелось. В его план входил другой способ.
Вожак бродил туда-сюда, его глаза горели красным, как перегретый реактор, ожидая лобовой атаки — честной, по-звериному, без хитростей.
Акира, не подвластный эффекту ловушки, рванул вперёд, его тело — молния в зелёном хаосе.
— Уклоняйся!
Он послушался мгновенно, и не зря — хвост вожака хлестнул воздух, где только что был Акира, как плазменный кнут, способный разорвать броню.
— Бей хвостом в ответ!
Акира уклонился, напряг хвост и зарядил со всей силы по челюсти монстра — удар вышел сильнее моего металлического кулака, что аж пошатнуло вожака, но не свалившего. Разница в массе была явной, как разница между астероидом и кометой — вожак был скалой, Акира — искрой, но искры иногда зажигают пожары.
— За спину и укус!
Благо, они не понимали человеческую речь — Акира был уникален, как звезда с собственной орбитой. Он выучил язык не из прихоти, а из инстинкта выживания, смешанного с любовью к прошлому хозяину, или ко мне — кто знает, что творится в этой пушистой голове? Он прыгнул, вцепился зубами в хвост, прорывая плотную шкуру, как игла сквозь ткань. Кровь брызнула, тёмная, как нефть в недрах планеты — успех, но не победа.
— Лапой в морду!
Акира прыгнул сверху, готовясь к удару, но вожак перевернулся и контратаковал быстрее, отправив его в полёт на десять метров. Тело котёнка шмякнулось о землю, как камень, оставив борозду. Моя ошибка — в команде, в расчёте. Я замер, сердце сжалось, как в тисках.
Махина порычала на меня и направилась к Акире, замахнувшись лапой — финальный удар. Я сорвался вперёд, но знал: поздно. Всё рушится.
И вдруг — толчок. Семеро сородичей врезались в вожака, как астероидный рой в корабль. Те, кто опускали головы в вине, теперь бунтовали, их рычание эхом отразилось от стен пещеры. Я был ошарашен — это шанс, подарок от судьбы, или от кого-то хитрее.
Я наложил на себя щит — «Хита!» — золотистая чешуя обвила тело, как вторая кожа. Рискнул, подбежал, коснулся вожака — «Неру!» — техника Румира, недоточенная, как сырая руда. Вожак замер, его глаза расширились, и он задрожал, как лист на ветру перед бурей. Он рухнул и захрапел сильнее, чем урчание желудка Хейвы.
— А-А-Акира!
Я подбежал, его тело — израненное, как после падения через атмосферу. Сорвал с себя одежду, оставшись в нижнем белье, обвязал раны — уроки Хон и Эйриан по первой помощи, плюс воспоминания о своей койке в медблоки после потери руки, сработали. Если Акира похож на меня, то выкарабкается — мы оба упрямые, как корни уходящие в глубь пещеру. Семеро сородичей подошли, стали лизать раны — их слюна, как эликсир этой планеты, залечивала на глазах. Мне тоже досталась порция — липкая, теплая, как признание в доверии.
Но силы в моменте стали уходить, глаза закрываться, а ноги подкосились. Видимо, переборщил со способностью, что волна и меня задела… Я рухнул, тьма накрыла, как космическая ночь без звёзд.
***
Прошло либо пару часов, либо больше суток. Очнулся в кромешной тьме. Анималис не Земля; здесь ночь — абсолют, без луны, только ветер и дыхание Вакотов. Создал огонёк — «Игни!» — стал местным светильником, осветив окружение. Вокруг меня спали Акиры — нет, не клоны, сородичи, окружившие меня кольцом, как щит из тел. Не стал мешать; лёг обратно, чувствуя тепло их шёрстки, как напоминание, что даже в одиночестве космоса есть места, где ты не один.
***
Утро врезалось в меня, как прожекторы в глаза — резко, без предупреждения, с привкусом металлической боли. Лучи местного солнца пробивались сквозь листву, окрашивая всё в золотистый янтарь. Анималис дышал полной грудью: фурмилды у реки плескались в воде, как дети в луже после дождя, их шкуры переливались влагой, а рычание смешивалось с дуновением прохладного ветра в симфонию, которую не подделаешь. Кто-то продолжал игнорировать время суток, продолжая нежиться в объятьях сна; некоторые уже успели себе добыть пищу, доказывая своё место в пищевой цепочке, а более юные столкнулись в схватке, игриво покусывая и толкая друг друга.
Идиллия, чистая и хрупкая, как на Анималисе и положено. Эта планета не притворялась — она была такой, и точка. Гармония, где каждый вдох синхронизировался с течением жизни, не пытаясь с ней бороться, а наслаждаясь её мгновениями в отведённом нам цикле. Это мне ещё раз напомнило, что даже в космосе, полном опасностей и хаоса, есть места, где порядок не сошёл с борьбы, а продолжил выживать, распространяя свои корни в наши сердца.
Джиро свернулся у моей ноги, его панцирь тёплый от утреннего света, как нагретый камень в пустыне. Выходит, эти кольца не просто клетки, как я считал ранее, — фурмилды могут выскользнуть по своей воле, не дожидаясь зова хозяина. Умный броненосец, хитрее, чем кажется. Я потянулся, чувствуя, как тело отзывается скрипом: мышцы ныли, но не так, как должны были после того, что мы пережили. Никакой агонии, никаких свежих рубцов. Только лёгкая царапина на щеке, да ушиб в боку. Этот опыт послужить мне напоминанием, что за каждую ошибку придётся платить. И чем она серьёзнее, тем хуже последствия. Особенно нельзя допускать мелкие и глупые, которые приводят к непоправимым последствиям.
— Акира!
Мой голос вырвался сам. Из толпы мелких вакотов — этих пушистых комков с глазами, полными любопытства — вырвался один. Тот самый. Я узнал бы его из миллиарда, из бесконечности звёзд. Шерсть цвета вечернего заката, усы, дрожащие от возбуждения, и взгляд, который всегда проникает глубже, чем нужно. Он рванул ко мне, как комета, несущаяся к горизонту событий, и врезался в грудь, обхватив лапами.
— Хозяин!
Его коготок случайно чиркнул по щеке — острая вспышка, как искра от сломанного протеза. Кровь теплом потекла по коже, но я даже не ойкнул. Боль? Пустяки. Момент воссоединения был важнее — как будто потерянный кусок меня вернулся на место. Я схватил его, прижал к себе, чувствуя, как его сердце стучит в унисон с моим, быстрым и живым.
— Акира, с тобой всё хорошо?
Он кивнул, гордо выпятив грудь, как маленький воин после первой победы.
— Да!
Я осмотрел его с головы до хвоста: шерсть кусками не хватает, но без серьёзных ран, без крови, которая брызнула, как краска из разорванного баллона. Как будто ничего и не было. Только едва заметные следы борьбы, как если бы Хон решила взять немного образцов.
Перевёл взгляд на себя — то же самое. Тело целое, только эта свежая царапина от Акиры на щеке пульсирует, как напоминание о моей собственной неосторожности. Если оставит шрам — пусть. Ещё один трофей в коллекции. Осталось только одеться, а то утренний холод не на шутку разыгрался. Неужели скоро тут зима?
— Акира… Вы что, научились лечить?
— Нет. Это всё какая-то птица.
— Парень?
— Да!
Молчание повисло, как неловкая шутка, которую никто не оценил. Я ждал, а он смотрел на меня большими глазами, полными доверия, считая, что я его пойму с полуслова. Прости, не понял…
— Какая птица?
— Моя семья рассказала, что когда мы сражались, то с ними разговаривала чёрная птица. Она убедила их помочь нам. Сказал, что ты не враг и пытаешься защитить их.
— Чёрная птица… Говоришь…
Я оглянулся, и там, на ветке, сидел он — чёрный силуэт с глазами, как бездонные колодцы. Заметил мой взгляд — и улетел, хлопнув крыльями, как насмешка над моим замешательством. Камио. Конечно, это он. Его стиль: появиться из ниоткуда, вмешаться и исчезнуть, оставив вопросы висеть в воздухе.
— Ха…
— Катта?
— Нет, всё хорошо. Я рад, что ты в порядке.
— Я тоже рад! Спасибо тебе.
Акира, видимо, так и не понял, что это мог быть Камио. Но я-то знал. Этот парень — загадка, завёрнутая в маску. Какую цель он преследует? Переживает за нас? Или плетёт паутину, где мы — мухи? Нет, в его действиях не было вреда. Он помог Эйриан, Хон, даже Хейве в её безумствах, и кораблю, чтобы мы не разлетелись на атомы. А теперь — мне и Акире. Что он хочет? Чтобы мы были в долгу? Не люблю плясать под чужую дудку, но факт: он помог. Попросил вернуться, вылечил нас. Ха... Каждому по разу. Получается, осталась только Фиби. Нужно за этим проследить — не то чтобы я верил в случайности, но в космосе они редки, как честный пират.
Мы перешли к более лёгким темам — о счастье воссоединения, о событиях, что разлучили нас. Я рассказал, как искал его, словно шёл по минному полю, где каждое замедление могло подорвать моё нутро. Акира — о подготовке к бою, о страхе, который грыз изнутри, как червь в яблоке. Мы открылись друг другу больше, чем раньше я пытался принять. Сейчас в нём я видел что-то больше, чем простого кота, ученика или сына. Словно он второе я, но с немного другой судьбой.
Но потом разговор скатился в тёмные воды. Оказывается, вожак, проснувшись после поражения, просто ушёл — изгнанник, как волк, потерявший стаю. Акира успел пообщаться с семьёй: выяснилось, что он был самым слабым из котят, хилым, как росток в пустыне. Вожак — тогда ещё лидер — придумал план: в случае опасности оставить слабого. Обузу. Обычно таких оставляют на волю судьбы, но мать Акиры заботилась о нём, вопреки всему.
Вожак был против кормить «бесполезный рот», но согласился — в долгу у отца Акиры. Тот когда-то вытащил его из смертельной схватки с другим Фурмилдом, когда они охотились. Его родители надеялись, что этого не случится, но роковой день пришёл, когда Мария нагрянула на эту планету семь лет назад. Приказ — святое, никто не ослушался. Акира остался один, маленький и сломленный, даже не боролся. После отец не выдержал — вызвал вожака на бой, проиграл и был изгнан.
— Возможно, он скитается, а может и умер…
Я был раздосадован — не злостью, а той серой тоской, что оседает в душе, как пыль после бури. Нельзя сказать однозначно, кто виноват. Каждый хотел как лучше: вожак — для прайда, отец — для сына и будущего. Семья защитила Акиру сейчас, но тогда они были слабы. Все котята одного возраста — шестерых за раз, неплохо для вакотов. Но от всей ситуации пострадал именно он. Акира не может до конца простить их, и я его понимаю. Шрамы души не заживают так быстро, как шерсть.
— Знаешь, а мы с тобой похожи. И если мы похожи, то твой отец тоже со всем справится. Я уверен, что он сейчас где-то бродит, и ты сможешь его когда-нибудь увидеть.
— Да! — Радостно завопил котёнок, его глаза загорелись, как звёзды в ночном небе.
Это счастье — смотреть на его счастливую мордочку. Животные не вязнут в чувствах, как мы; их легче переметнуть к свету. Их жизнь короче, и грусть — не то, чем стоит тратить время.
— Моя мать также решила, что лучше спасти оставшиеся чадо, чем потерять хоть кого-то ещё.
Его братья и сёстры были не против отомстить, но материнский страх не давал совершить ошибку. Жертва слабого Акиры стала щитом для них.
Браконьеры стали всё чаще их беспокоить и единственным решением вожак решил найти новое убежище — укромное, защищённое от глаз, как эта поляна под водопадом, скрываемая густой листвой.
Акира убежал к сородичам, а Джиро остался, наслаждаясь теплом лучей, как я когда-то в пустыне с Чипом у оазиса. После победы стая решила: новый вожак — Акира. Я смотрел, как он носится то туда, то сюда, общаясь со всеми, довольный, как король в своём царстве. Он нашёл своё тёплое место. Как хозяин, я должен был радоваться. Небольшая грусть от расставания кольнула, как игла в вену, но ему здесь спокойнее. И мне спокойнее за него — зная, что он в безопасности, окружённый своими.
Насладившись моментом, я подошёл и погладил Джиро по панцирю — твёрдому, как моя решимость.
— Пошли, мы тут лишние.
Мы ушли тихо, невидимками в зелёном лабиринте леса, по тропинке, где листья нежно шуршали под ногами. Я пытался впитать всё: запах влажной земли, что впитывал тающий иней; шелест ветра в кронах, далёкий гул водопада, сливающийся с рёвом Вакотов. Погрузившись в мысли, я задумался о своей семье — той, что всегда была мне чуждой.
В моей семье — только брат, и мы оба, по словам родителей, были обузой, висящей на шее, как цепь, которая тянула ко дну океана их разочарований. Может, и так: с детства я часто плакал, но был послушным, как механизм в часах — тикающий ровно, без сбоев, но без души, просто выполняя то, что велено, чтобы не сломаться под их взглядом. Отец хотел вырастить из меня достойного наследника, того, кто встанет у руля их жалкого существования в будущем, поднимет семью вверх по статусу, но с рождением Лака всё внимание ушло к нему, как вода в трещину — безвозвратно, оставляя меня на сухом песке.
Лак — спокойный, отчуждённый, молча делал всё, что велели, как машина, запрограммированная на идеал: не спорил, не жаловался, просто шёл вперёд, словно его жизнь была прямой линией на карте кривых путей. Я бухтел, прежде чем подчиниться, постепенно осознавая всю бессмысленность в этом статусе, в этих лживых словах и политических играх. Как я знаю, то дедушка и бабушка отца погибли во время всей суеты в дворце, оставив его одного тянуть все проблемы семьи. И он справился, будучи заклеймённым сыном предателя, восстановил гордое звание нашего древнего рода. Правда спросить моё мнение на этот счёт не хотел.
А вот брат из-за его беспрекословного послушания заслужил больше любви, внимания, как фаворит в стае, где слабые ждут объедков. Родители твердили о равенстве, но я видел: оно — миф, как та легенда об Этернисе рассказанная гидом.
Как можно верить их словам, когда они всё время в разговоре со мной упоминали Лака? Лак то, Лак всё… Я не испытываю ненависти к брату — он тут не причём, оказался в таких же условиях, как и я, в этой клетке из ожиданий и упрёков, но выбрал совсем иной путь: путь покорности, что ведёт к награде, а не к очередному столкновению. Может он ещё не дорос до полного понимания всей этой грязи Великобритании, а может всё понимает и не хочет уже сходить со своего выбора. Одному Богу известно.
Как бы там не было, он стал их идеалом, а я — напоминанием о провале, как неудачный проект, который только мозолит глаза. Папа говорил: «Старайся, чтобы занять его место». Я пошёл в школу, учился прилежно, надеясь на похвалу — на тот глоток воздуха, который мог наполнить лёгкие смыслом моего существования.
Но через три года, когда мне стукнуло десять, а Лаку семь, он повторил и даже переплюнул мои успехи — и его хвалили, как героя, вернувшегося с войны, а меня отодвигали на дальнюю полку, как ненужный трофей.
Я забросил учёбу, за что получал выговоры, как удары хлыстом по спине — больно, но привычно. Надоело…
И тогда появилась она — девочка, заметившая моё отставание. Рыжие волосы, как пламя в ночи космоса, тело грациозное, как синица в полёте — лёгкое, неуловимое, но достаточно стойкое, чтобы сопротивляться дуновению ветра. Дразнила неустанно, напоминая сейчас Хейву 2.0. До сих пор гадаю чем я её смог привлечь: моим молчаливым бунтом, или просто тем, что не ломался под прессом общества, как другие.
Она подсела ко мне и стала задавать вопросы, как исследователь, копающий в руинах забытой планеты — не из любопытства, а из желания найти что-то живое под слоем пыли. После неустанного допроса, я узнал, что она внучка королевы — той самой, что правила Британией в те времена, когда Земля ещё не была хаосом войн и эвакуаций. Даже не думал, что такая особо будет учиться в школе для простых дворян, среди тех, кто носит маски высокомерия, как вторую кожу. Но она была обычной — не чувствовалось та надменность, коими обладали зазнавшиеся представители особой крови. А вот надоедливость даже с Хейвой не сравниться — ух, как она умела ввинчиваться в мысли, как болт в заржавевший механизм.
Я не хотел с ней общаться, но сейчас понимаю, что она давала то самое внимание, которого мне тогда не хватало. Слово за слово она сумела меня разговорить через моё «НЕ ХОЧУ». В её мыслях не было чего-то того, что я отрицал всей душой: ей было интересны механизмы, археология, звёзды и наука, о том, как чинить сломанное.
И даже сам того не заметя, под её манипуляции я согласился проводить её домой, как упрямая пиявка, что не отпускает добычу. Это был первый раз, как я посетил дворец и увидел Королеву Великобритании:
— Сандру М. Вету, так же её звали?
Произнося вслух, пытаясь мысленно получить ответ от кого-то из прошлого, что бродят как призраки на заброшенной станции. Мыслей настолько много, что даже такую вещь смутно могу вспомнить — интересно даже, Луиза стала новой королевой?
И тут мои фантазии пошли явно не в то русло — нет-нет, она мне никогда не нравилась в том смысле, как искра в топливе, что разжигает пожар. Но сейчас, оглядываясь, я задумался, что она пыталась проявить симпатию — ту, что маскировала под дразнилки, как оружие прячут за пазуху. Всё время смеялась, пыталась узнать меня побольше, но я был холодным к ней, как металл моего протеза — отстранённым, чтобы не подпускать ближе, чтобы не дать боли шанса вонзиться глубже.
Время шло к концу учебного года. Результаты оставляли желать лучшего, что отражалось на отношении ко мне: одноклассников, учителей, родителей и «друзей» семьи.
После этой давки я не выдержал и сбежал прочь, чем потом поплатился плотью. Единственный человек заботившиеся обо мне — была она. Лучшие врачи страны по просьбе её бабушки ухаживали за мной. Мои родители вспомнили обо мне, но лучше бы эту «заботу» засунули куда подальше.
Прошлое всплывало обрывками, как обломки разрушенного корабля:
«И как ты только умудрился?» — спросил отец, его голос — как скрежет металла по металлу, полный презрения.
Я был уверен, что это событие доставило им немало проблем, и даже сейчас, стоит этому взгляду вспомниться, как он сразу меня уничтожал.
Мне противно. Противно… Моё молчание по этому поводу их больше злило.
«Ты под домашним арестом», — сказал он тогда.
Это всё, что он смог придумать? Его сын лежит без руки, и всё, что он смог сделать — наказание, как будто потеря конечности была не трагедией, а проступком? Он точно мой отец? Мой папаша хотя бы слышал о родительской заботе — той, что не измеряется выговорами, а теплом, как солнечный свет на холодной планете?
Отвратительно. Тошно.
Не хочу ничего иметь с своей семьёй — пусть остаются в прошлом, как ржавые обломки на свалке, где я когда-то рыскал в поисках деталей для Чипа.
«Отказываюсь», — бросил я, и он цокнул языком, уходя, как тень, что не оставляет следа.
Моя матушка тоже приходила, и каждый раз, когда кто-то из них появлялся, заканчивалось всё ссорой — словами, что убивали последние капли доверия.
Даже мой брат, придя только раз, проявил куда больше заботы:
«Как ты?» — спросил он тихо, его глаза — как спокойные озёра, без бури, что бушевала во мне.
«Сбросил вес,» — попытался я отшутиться, чтобы хоть как-то поднять себе настроение и не сильно тревожить его, ведь он не в чём не виноват — это я успел понять. Он такой же, как я, тоже старается получить похвалы, как собака — кость от хозяина. Я могу оставить на него свою задачу — пусть он берёт их внимание, а я уйду в тень, где сам себе хозяин.
И самым частым гостем моей палаты была, конечно же, она — Луиза… Она всё время насаждала на меня заботу, не давая засохнуть. Иногда оставалась и ночью следить обо мне, её присутствие действовало успокаивающе. Хотя из-за её раздражительного нрава и идеальной учёбы я её недолюбливал, но в душе был рад тому, что она успевала учиться и была лучшей в классе со всей этой опекой обо мне. В какой-то мере, не сумев её перегнать, я так и не смог получить ожидаемого мной «Молодец, сынок. Я тобой горжусь», что жгло внутри, как незакрытая рана.
Луиза была достаточно хитрой, чтобы затмить ненависть, что росла к ней. Умела найти общий язык, подход к человеку и многое понимала. Например, что я не смогу сбежать с больничной койки, как бы того не хотелось порой рядом с ней. Но она смогла меня «задобрить» просмотром фильмов, сериалов и мультфильмов — теми история, где герои выживают вопреки всему. Мы с ней устраивали киносеансы в палате, экран мерцал в полумраке, отбрасывая тени на стены, как воспоминания на душу.
Это были моменты, когда боль отступала, а мир казался не таким враждебным — просто историей, которую можно перемотать. Но даже тогда я знал: моя история не перемотается. Она идёт вперёд, ожидая момента, когда ты расслабишься, чтобы дать новый подарок. И чаще всего очень неприятный.
Будь я повзрослее тогда, может, и понял бы, что она чувствует. Я должен поговорить с ней хотя бы спустя это время. Ведь когда я улетал в космос, мы расстались на плохой ноте. Она кричала, что я эгоист, что бросаю её одну в этом дворцовом аду. А я… я просто промолчал, потому что думал: если скажу правду, она сломается. Или я сломаюсь.
Последнее было недалеко от правды, не будь Румир настолько суровым и требовательным, то давно удобрил почву. В отличии от школы он учил меня не формулам, а выживанию. Как пережить удар, как читать врага и обстановку, как превращать боль в топливо.
«Мир — не твоя комната, Катта, — говорил он. — Это арена. И если ты не готов, тебя сожрут заживо».
Со временем я, конечно, догнал учебную программу и даже перегнал, так что мне удалость стать кандидатом в колонизаторы, но мнение обо мне ни у кого не поменялось.
Возможно не будь рядом Луизы, моя юность была бы адом. Интересно, что ей в голову пришло, чтобы променять королевское образование на это. Неприятно таким особам смешиваться с «меньшими». А может парламент надавил? Когда-то им удалось уже урезать власть королевы, а этим действием могли надавить в её некомпетентности и захватить власть полностью.
И тут мои мысли прервал небольшой толчок, который нагнул мою голову. Лёгкий, но уверенный. Всё прошлое ушло в подальше сторону, как Фисташка под управлением Хейвы.
— Хозяин!
Это был Акира. Запрыгнул на голову, его лапки свисали по бокам, как флаги капитуляции, а мордочка сияла улыбкой, теплой, как солнечный луч через иллюминатор. Шерсть мягкая, чуть влажная от росы, запах — смесь леса и чего-то домашнего, что я не мог уловить, но что грело внутри.
— Хозяин, ты куда ушёл?
— Ээээаааа….
У меня не было чёткого ответа. Я просто... ушёл. Чтобы подумать. Чтобы не тащить его в свою тьму. Но объяснять надо. Я вздохнул, чувствуя, как ком в горле растёт, как опухоль.
— Я подумал, что тебе лучше остаться с семьёй. Тут безопасно. И к тому же у тебя новые обязанности.
Акира замурлыкал — не злобно, а с тем смехом, что разряжает воздух, как разряд статического электричества.
— Ньях-ха-ха-ха. Я оставил всё на своего брата. Катта, ты и Хон — моя семья.
Слова ударили, как электрический разряд. Грудь сжалась, глаза защипало — и я расплакался. Не всхлипывая, как ребёнок, а тихо, как дождь за окном: слёзы просто текли, смывая ту корку, что я наращивал годами. Джиро потёрся об ногу, пытаясь утешить. Его чешуя прохладная, но успокаивающая.
— Ты чего? — спросил Акира, спрыгивая и заглядывая в глаза, его зрачки — как чёрные дыры, полные заботы.
— Ты знал, что являешься самым замечательным существом, которого я когда-либо встречал?
— Джиро будет обидно…
Джиро продолжал тереться, издавая звуки удовольствия — низкий гул, как вибрация двигателей на холостом ходу. По его мордочке было видно: доволен. Сомневаюсь, что я мастер языка животных, но чувства... они универсальны. Я погладил его, чувствуя, как тепло разливается по венам.
Я и не заметил, как прошёл целый час с момента ухода. Время ускользнуло, как песок в пустыне Крейтоса, — под мыслями, под воспоминаниями. Я прошёл уже половину пути обратно, сравнивая это со своей жизнью: часть пути я был один, а потом появился Акира, Хон… моя новая семья. Теперь вот Джиро — ещё один спутник в этой орбите. Я не должен забывать о них. Не должен забывать ни о ком.
— Мой брат организовал поиски моего отца, и он возглавит после… Прайд же вы это называете?
— Да…
Я и забыл, как Акира развивался сам: я дал ему начало, как Румир мне, а дальше он рос, как дерево — корни в землю, крона к звёздам. Эти мысли натолкнули: я должен быть таким же. Наставник дал мне цель и способности — выживание, бой, щит для близких. Я должен постараться. Должен дать Акире больше: научить, поддержать, быть не просто хозяином, а самым что ни на есть настоящий другом. Весь обратный путь грели эти мысли — о том, что мы можем ещё что-то дать друг другу. Он нуждается во мне, а я в нём. Мы стали единым, как гласила идея этой планеты.
По пути в отель я собрал ещё несколько Фурмилдов, что отзывались на мой зов. О них позже — сейчас хватало тепла в груди, чтобы не думать о холоде космоса впереди.
Дойдя до своей комнаты, я не заметил Хон. Её отсутствие кольнуло. Она, наверное, засиделась в лаборатории, разбирая данные или мучая свои заметки, пока круги под глазами не станут глубже, чем Марианская впадина.
Я лёг спать, не раздеваясь толком — усталость наваливалась с удвоенной силой. Кольца забирали все силы на регенерацию партнёров по турниру. Акира, этот пушистый комок с душой воина, почему-то решил спать не со мной, а забраться на кровать Хон. Я представил, как она в один из дней проснётся вся в его шерсти, и усмехнулся в темноте: получу ли я за это нагоняй? Но она любит его не меньше меня — этот котёнок стал для неё отдушиной, как для меня когда-то Чип в пустыне. Ладно, пусть. В конце концов, Акира — не просто питомец, он часть нас, нить, что связывает команду в нечто большее, чем в сборище неоперившихся юнцов.
***
Кровать — это твоё личное святилище, тихая гавань, куда ты возвращаешься в конце дня, чтобы восстановить силы. В этом уединенном пространстве, созданном для отдыха, суета и напряжение растворяются без следа. Мягкая подушка и уютное одеяло становятся ритуальными атрибутами, а сон на ней — не просто необходимость, а настоящий ритуал исцеления. Здесь, в тёплой и безопасной атмосфере, тело и разум расслабляются по-настоящему, и сон становится глубже, спокойнее и целительнее, чем где бы то ни было. Это место силы, где ты заново рождаешься каждое утро.
Свет окрашивал комнату в золотистый тон, а воздух пах живностью, нотками пепла вулкана и едва уловимыми нотками кристаллов. Аромат Хон не было, а это значит, что она не приходила.
Я собрался быстро, как всегда: протёр протез, проверил новую компанию фурмилдов. Все были до жути активным, что пришлось побыстрее спрятать обратно, как бы не устроили погром в этой обители.
Спустился вниз, где Хейва назначила точку сбора на каждое утро — место с видом на сады, где Фурмилды порхали, как живые фонарики, а столы были вырезаны из кристаллов, дышащего теплом планеты.
Там уже сидели Хейва и Эйриан. Шатенка игралась с Фиби, кидая ей какую-то светящуюся игрушку — собака ловила её с энтузиазмом, хвост вилял, как пропеллер в турбулентности. Хейва жевала что-то, её белые волосы торчали, как антенны в поисках сигнала, глаза сверкали от голода или от вечного адреналина.
— Привет вам… — пробормотал я, садясь. Голос вышел угрюмее, чем хотел — усталость ещё цеплялась за плечи.
— Ты чего такой угрюмый? Плохо спал без своей дорогой Хон? — Эйриан тут же повернулась, её глаза скользнули по мне с заботой. Я пропустил вчерашнее собрание, неудивительно, что она заметила.
— Да, то есть нет! Всё хорошо. Просто вымотался, — отмахнулся я, но внутри шевельнулось что-то тёплое.
Её забота была похоже чем-то на Луизу. Выпустив Джиро, я увидел, как взгляды девушек сразу прилипли к нему — неудивительно, женский пол слаб на милые вещи. Акира, конечно, король в этом, но Джиро я тоже полюбил крепко, как старого напарника в бою. Он помог поймать остальных вчера, но их показывать — значит выложить все карты.
— Все в сборе? — Хон подошла последняя, её шаги — лёгкие, но усталые. Круги под глазами говорили яснее слов: не спала опять. Её кудрявые волосы были растрёпаны, как после шторма в атмосфере, а на губе засохла слюна — признак, что она работала до упаду.
— Боже мой, ты и эту ночь не спала?! — воскликнула Эйриан, хмурясь.
— Да-а-а-а, — самодовольно ответила Хон, садясь и опустив голову на стол. Её голос был хриплым, но в нём сквозила та упрямая гордость, что я любил в ней.
— Я тебя силой затащу спать сегодня! — пригрозила Эйриан, но с улыбкой.
— Звучит очень заманчиво, ммм, — пробормотала Хон, и я почувствовал укол ревности, смешанный с заботой. Она явно не в том положении, чтобы шутить, но это её способ держаться — маскировать усталость под иронией, как я маскирую боль под цинизмом. — Думаю, что Катте не понравится, когда ты начнёшь распускать над беспомощной мной.
— Ч… — проглотил я слово на половине, чтобы не подать вида.
Они рассмеялись, увидев краску на мне. Мои глаза сразу переметнулись в другую сторону, где Хейва не реагировала на всю обстановку. Только сейчас я разглядел её подробнее. Обычный человек не заметит, но её кожа испещрена почти невидимым шрамами. Особенно на скулах и тыльной стороне ладоней напоминала старую, потрескавшуюся фарфоровую глазурь.
Это — классические признаки глубокого обморожения, когда кристаллы льда разрывают ткани изнутри, а последующее резкое оттаивание приводит к микроскопическим некрозам. Но что по-настоящему зацепило меня, так это карта термальных переходов. Узоры из едва заметных белесых линий расходились от суставов, словно морозные папертники на окне. Это означало, что тело не просто замёрзло — оно пережило циклы: экстремальный холод, затем быстрый нагрев, и снова холод. Такое не случается просто в метель. Это как если бы находился в ледяной воде с последующем обогревом у костра, или попытка отогреть конечности дыханием, что лишь усугубляло повреждения. Каждый такой цикл — это удар по капиллярам, маленький инфаркт для кожи.
Ещё было то, что неискушённый глаз принял бы просто за шерховатость, для меня было полем битвы с невидимым врагом. Тончайшие, как волос, белые линии, преимущественно на ладонях, левой скуле, виске и крае шеи. Это не царапины от веток, а что-то мельче, способное сточить эпидермис слой за слоем, оставляя после себя не грубые раны, а идеальные, почти хирургические разрезы.
Дополняло всю картину самая тревожная деталь — маленькие точки, будто пронизывали маленькие иглы. Они были расположены хаотично, как если бы тело пожирало само себя. И то, что я увидел, было не просто историей выживания, а медицинским протоколом пытки, которую устроила ей природа.
Самое чудовищное при этом пришло в моё сознание не сразу. Весь это ужасающий урон — термальный, режущий и поглощающий — спрятан под слоем новых клеток. Но следы точно… свежие. Не, не так. Я смотрел не на незаживающие раны, а на идеально отреставрированный фасад, под которым угадывались очертания катастрофы. Скорость регенерации, которая требовалась, чтобы такие повреждения сошли на столь незначительные шрамы, была за гранью человеческого. Это означало, что её тело сражалось с уничтожением в режиме реального времени, латая себя быстрее, чем они могли оставить уродливые рубцы. Оно восстанавливалось так яростно, что почти сводило на нет видимые последствия пытки, делая их заметными лишь для самого цепкого взгляда.
Я отвёл взгляд, но внутри всё застыло. Передо мной сидела не просто та надоедливая девушка, которая уже сидела в печёнках со своими подколами и вечным голодом, а кто-то, кто пережил бури страшнее моих бессмысленных скитаний. Её глаза, обычно искрящиеся, как два солнца в безоблачном небе, теперь тускнели.
И тут же стало тошно, что жаловался на свою жизнь. Почему я решил, что самый несчастный в этой Вселенной? Что моя жизнь — это вершина страданий? Нет… Есть те, кто взвалил на плечи груз потяжелее, прошёл через ад, где огонь не жжёт тело, а выжигает душу, и всё равно умудряется сидеть здесь, ковырять вилкой в тарелке и радоваться простому вкусу еды.
Мои собственные проблемы, которые я так лелеял, чтобы оправдать свою злость на мир, вдруг показались бутафорскими. Всё это было простым нытьём, а не молчаливым подвигом выживания.
Она пережила что-то, что могло даже меня сломать, но не её. Через что же она прошла?
Эта мысль обожгла сильнее любого упрёка. Всё это время я строил из себя жертву обстоятельств, носил свою боль как корону мученика, корчась в самообмане. А она… она просто относилась ко всем проблемам с улыбкой, но сейчас… не было.
Её молчание было напряжённым, скрывающим пережитый ужас. И самый горький яд заключался в том, что, пройдя через всё это, она не сломалась.
— И да, Хейва, ты уже знаешь? — сонно пробормотала Хон, поудобнее размещаю руку под щекой.
— О чём? — Хейва замерла с вилкой в руке.
— За тебя награда имеется.
— Какая!? Какая?! — Беловолосая вскочила, тряся Хон за плечи, чем немного привела её в чувства.
— 30.000.000 кредитов.
— Йя! — завопила Хейва, привлекая внимание всего ресторана.
Её визг разнёсся, как сирена тревоги, и фурмилды замерли, словно почувствовав дисгармонию в привычном ритме.
— Не радуйся так, белый песец правосудия, — усмехнулась Хон, её голос ленивый, но с острым подтекстом, как игла в подушке.
— Хм? — Хейва остановилась прыгать, её глаза выражали непонимание, как у ребёнка, впервые увидевшего самолёт. — Кто?
— Так тебя в народе прозвали. Всего пару дней, а уже знаменитость у тех, кому эта пиратка испортила жизнь. Только вот награду назначил альянс «13 Чертей». Как бы у тебя трудностей с этим не было.
— Не переживай, всё будет хорошо!
Её оптимизм был заразителен, хотя очень недальновидный. Это уже не шутки, а серьёзная проблема. Рано или поздно её сожрут пучины тёмного космоса или чёрная дыра.
— Капитан, вам бы не скрывать от нас то, что вас гложет, — произнёс я, как настроение резко изменилось.
— Не понимаю о чём ты. — Фальшиво улыбнулась она, пожав плечами — Меня это ни капли не беспокоит. Хотя понимаю тебя, ведь с твоими пятью миллионами кредитов можно бояться таких грозных дядек. — Хлопнула она меня по плечу, её ладонь была до жути твёрдой. — Ничего, вырастишь ещё, мелкий, хи-хи, — подколола Хейва, её ухмылка была острее лезвия.
Хейва всегда была такой? Эйриан мне говорила, что со временем я взгляну на неё по-другому, но не думал, что настолько глубоко. Её глупая натура — просто обёртка. Она всё понимает не хуже меня, но прячет всё внутри себя. Не хочет взваливать свою судьбу на кого-то ещё, играет роль простодушной и весёлой девчонки, чтобы не обременять. Рядом с такими сильными людьми, как она, перестаёшь переживать о мелочах — их сила заражает, как радиация, проникая в кости. Я ощутил это сейчас довольно тщательно.
— Я старше тебя буду, — подыграл я ей, стараясь не показать, что вижу насквозь, — и выше. За-ду-ма-йся. — Попытался придать серьёзным взгляд, небольшой намёк, что она точно уловила, но не придала значения, как игнорируют правила безопасности.
— Пф. Подумаешь. Я ещё вырасту! — вытянула она руки к небу, словно пытаясь дотянуться до звёзд, но я знал: этот жест отчаяния, замаскированный под энтузиам.
Я слушал эти вопли снизу, но до моего сердца эта лживая радость не достигала. Не знаю, почему она выбрала такой путь, но кто я ей, чтобы мешать? Нам явно в будущем будет не до лёгкой жизни.
— Белый песец? Звучит классно! — воскликнула Эйриан, вторая в разговор.
— Я бы подобрала другое слово, но я же леди, — хмыкнула Хон.
Хон тем временем игралась с Акирой, что-то бормоча про себя — котёнок мурлыкал. Видимо, её не сильно волновала эта ситуация: котики и правда успокаивают душу. Я смотрел на неё и думал: в этом хаосе она остаётся моим центром. Космос вечен, но решения — наши. И я выберу защищать их, даже если цена будет слишком велика.
Камио здесь не было, что меня смущало больше всего. Он ни разу не посетил собрание, будто это было незначительным событием в его жизни.
Я рассказал всем о том, что случилось в лесу — о той странной встрече, где он показал проблеск человечности. В ответ узнал, что Камио помог Эйриан в сборе фурмилдов для турнира и при этом не пропуская утренних тренировок, помогая оттачивать их движения, делая острее и сильнее.
— Да, я его тоже видела, — высказалась Хейва. — Он мне тоже дал пару советов по тренировкам.
Единственная, кто его вовсе не видела — Хон. За исключением только Киширы, которая посетила её во время сбора информации в лаборатории. Эта девочка — настоящий талант, оказывается: она знает о фурмилдах больше, чем любой учёный, разбирается в травах, как алхимик в эликсирах, и в местности — как навигатор в звёздных картах. Местные учёные были благодарны помощи этой малышке, их лаборатории расцвели новыми данными, как сад под дождём.
Эйриан лишь сказала, что на турнире всех удивит и точно увидит, что скрывается под маской Камио. Когда выяснилось, что она последняя из нас ещё не видела его истинного лица — того, что скрывало под собой нечто большее, чем просто самурайский фасад, — ярость нахлынула на неё волной, как морской прилив, способный разорвать корабль на части.
— Ему мало не покажется на турнире, пернатый утёнок. Все перья вытащу, заставлю Катту приготовить и скормлю Хейве, — прорычала она, её угрозы перебивали лексикон нецензурных слов, которые я иногда бормотал в техническом отсеке.
Она так же сказала, что точно победит. У неё есть в рукаве один туз, о котором он даже не догадывается, ведь она сама придумала это — хитрый приём, как Крейтовский песчаный сирен. На вид — безобидная лужица чистой, прохладной воды в раскалённой пустыне, манящая уставшего путника, а на деле — пасть, готовая проглотить добычу целиком.
Каждый из нас уже наметил планы, как провести этот день. Мы дали обещание: прийти на турнир, болеть, поддерживать друг друга. К счастью, Эйриан сумела утихомирить Хон — после ресторана та всеми силами цеплялась за бодрствование, как за спасательный трос, её глаза блестели от усталости и упрямства, а разум отказывался отключаться.
— Спать… Спать… Спать…, — шептала мягким голосом Эйриан её на ухо, а скорее надоедала, как комар своим существованием.
А я… я решил, что перед своими делами последую за Хейвой. Что-то в её походке, в том, как она уходила от нас, не оглядываясь, не давало покоя. Попутно я проверял руку: металл был испещрён царапинами былых битв, но продолжал верно служить мне. Суставы отзывались с лёгким скрипом, напоминая, что не стоит забрасывать свои тренировки. Лес Анималиса обнял нас: деревья шептались, а под ногами хрустели ветки. Я окликнул её, когда мы углубились достаточно, чтобы шум города наконец стих.
— Хейва!
Она выдохнула — тяжело, как после долгого бега по пересечённой местности, — и нехотя повернулась ко мне. Её глаза, жёлтые, как вспышки на солнце, сверкнули вызовом, но под этим скрывалась усталость, которую она прятала в своём потайном отсеке.
— Хочешь награду за мою голову? — бросила она шутливо в мою сторону. — Жди, что пропустишь турнир из-за больничной койки.
Я впал в ступор на миг, но это было в её стиле: на вид нежная и слабая, но острее шипов розы, всегда готовая к обороне, даже когда атака не нужна. Она строила стены сарказма, чтобы никто не увидел трещин внутри.
— Тебе нужна помощь? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без жалости — она бы её не приняла, раздавила, как насекомое под ботинком. — Я же вижу твои раны.
— Да, если не будешь тревожить меня этим и займёшься своим счастьем с Хон, — отрезала она
— Я тут сейчас не ради шуток! — Пришлось повысить голос, чтобы придать разговору серьёзности.
Она молчала, задрав голову к небу. Лес вокруг замер, создав идеальную тишину, будто планета ожидала чего-то.
— Ладно, — наконец буркнула она, отводя взгляд в сторону, где деревья сплетались в плотную преграду, а ветер становился прохладнее, неся с собой запах влажного грунта. — Если ты так рвёшься помогать, то докажи, что не просто болтаешь. Спарринг. Здесь и сейчас. Победишь — расскажу всё. Без утайки. А если нет… — её губы искривились в острой ухмылке, — то заткнись и проваливай. И никому ни слова об этом. Усёк?
Я замер, чувствуя, как внутри что-то щёлкнуло. Но не успел я опомниться, как она была на шаг впереди, уже занося кулак мне в висок. А ведь расстояние, мать его, было больше десяти метров! Её чёрный ветер взвыл, создавая шлейф в виде стрелы, стремительно сокращая пространство.
— Хита!
Я прислонил ладонь к своей груди, активируя щит, пытаясь не уступать ей в скорости, но это лишь отсрочило судьбу. Её нога тут же занеслась следом, как молния во время шторма, и у меня не было шанса что-то противопоставить. Моё тело поцеловало дерево, оставив свой след в виде щепок, что разлетелись фейерверком. Боль прошлась, как электрический разряд, но я встал, стряхивая кору с плеч.
— Слабо, Катта! — крикнула она. — Ты учил меня этому? Тогда почему я чувствую, что ты сдерживаешься? Ну же! Давай, ты же так хотел мне помочь!
И тут по её глазам потекли маленькие слёзы — крошечные, как капли конденсата на иллюминаторе в холодном космосе, — что тут же испарились, не дав возможности убедиться в увиденном. Будь у меня зрение обычного человека, то даже не заметил бы этого проблеска уязвимости, скрытого за яростью. Но я разглядел.
Я стиснул зубы, чувствуя, как адреналин разливается по венам, разгоняя организм до предела. Она была права — я сдерживался, не хотел ранить её сильнее, чем она уже была. Но это была ошибка. Хейва не нуждалась в жалости; она нуждалась в равном себе, который мог бы встать рядом с ней или перенять её участь.
Создав новый щит, я направил протез и сделал выстрел, следом второй — энергетические импульсы вырвались, рассекая воздух с шипением.
— Шутишь? — оскалилась она, вытягивая свою руку, её жёлтые глаза полыхнули. — У меня от Марии было больше страха, чем от твоего жалкого существования.
Из её пальцев хлынул шар — чёрный вихрь, что впитал мои пули, как чёрная дыра поглощает свет, не оставляя следа. Ноги Хейвы согнулись, готовясь к броску ко мне, мышцы напряглись, как пружины в механизме.
— Казе! Хоно!
Из моих кистей вырвалось две стихии — ветер и огонь, усиливая пламя до небывалых размеров, как взрыв сверхновой, что мог осветить всю планету. Но она просто в момент прорвалась сквозь него, уже целясь в меня, её фигура мелькнула в дыму, как призрак в туманности. Я выставил протез вперёд, обороняясь от выпада, но он просто поддался её силе, заставив меня ударить себя — не знаю, как она это сделала, но это был хитрый фокус. Щит умело сработал, защитив от этого, поглотив удар волной золотистого света, но дым слепил, перебив нюх.
— Тормозишь, — услышал я за спиной, уже падая лицом в землю.
Только хотел перегруппироваться, как её ступня надавила, вбив мою голову в почву, как гвоздь в доску — давление точное, не ломающее, но унижающее. С губ и лба потекла кровь, добавляя вкус железа в слюну, смешиваясь с землёй, как напоминание о том, что даже в космосе мы все из праха.
Мои чувства будто отключились, иначе других слов я не найду, чтобы найти ответ на такой исход: мои волосы уже оказались в её лапе, а чёрная сабля грела мою шею.
— Ты проиграл, — грустно произнесла она.
— Прости… — выдохнул я, ощущая, как поражение жжёт внутри.
— Да на кой мне твои извинения. — отрезала она, но в словах сквозила не злость, а что-то глубже, как урок, выжженный в памяти. — Стань сильнее. Не ради меня. Тебе есть кого защищать. Вкладывай в них силы. Будь я врагом, то те, кто дорожит тобой, могли лишиться сейчас тебя.
У меня не нашлось слов. Не хотелось сыпать сарказмом — ведь она права. Она ко всем чертям была права. Хейва превзошла меня — не просто в силе, а в воле, в том, как она взяла мои уроки и перековала их в своё оружие, острее, чем любое лезвие. Могу ли я как учитель гордиться ею? Могу… Это было как смотреть, как ученик уходит дальше, оставляя тебя в пыли, но не с горечью, а с теплом — ведь это значит, что твой огонь зажёг другой, ярче.
Хейва, шатаясь, пошла дальше, притягивая к себе пожар, устроенный мною по глупости. Он искрами полетел к ней, растворяясь в тёмной броне, что она для себя сковала.
Она ушла, оставив меня позади, и её силуэт растворился во тьме леса. Пришлось потратить много времени на то, чтобы встать после взбучки от неё, и даже мелькнуло желание начать второй раунд. Но у нас был уговор, даже если я не давал на него своего согласия.
Когда я возвращался обратно в город, мои ноги уже шуршали по снегу, который шёл именно там, где сейчас была Хейва. Не знаю, в что она ввязалась, но тут, к сожалению, я ей ничем не могу помочь.