~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Сообщение жителя планеты Альтера: №188
У каждого есть слабости. Преодолевая их, мы растём и становимся сильнее. Но бывает испытание, которое не по силам. Тогда пропасть, перед которой ты остановился, медленно становится твоей могилой.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Прошло неведомо сколько времени, ведь мой мини-коммутатор безнадёжно повреждён ещё в пылу недавнего боя и теперь молчал мёртвой тишиной. Но не сама длительность забытья пугала меня — а то, что вырвало нас из него: оглушительный взрыв снаружи, от которого дрогнули стены.
Я резко рванулся вверх — и тут же почувствовал, как меня сковали живые путы: гибкие лозы или корни, светившиеся слабым изумрудным свечением. Они обвивали тело уверенно, но бережно — не причиняя боли, а лишь удерживая, словно желая защитить. Комната была перевёрнута вверх дном. Прежде здесь царили лишь паутина да плесень на стенах, теперь же пол устилали опрокинутые комоды, разбросанная одежда, осколки стекла, смятые цветы, ковёр, стулья и прочая мебель — всё в хаотическом беспорядке.
Я попытался осмотреться — и в тот же миг голову пронзила острая вспышка боли, будто замкнуло электрическую цепь. Пошевелив шеей, я вдруг осознал: прежние раны затянулись. Укусы исчезли под свежим слоем молодой плоти. Не всё заросло — оторванные куски так и остались утраченными, — но новые волокна мышц уже пульсировали, покрытые прозрачной слизью. Я никогда не обладал подобной регенерацией. И всё же… присмотревшись внимательнее, я понял: корни впились в поры кожи и теперь осторожно вливали в моё тело живительную силу земли — влагу, соки, природные элементы. Они питали меня, давая ресурсы для восстановления.
Кто бы ни был этот неведомый благодетель — я был ему благодарен. Возможно, моё последнее обращение к Боженьке как раз сыграло немалую роль? Остаётся только верить.
— Только вот потерянного не вернуть, не так ли? — тихо произнёс я, глядя на отсутствующую правую руку.
Хон тоже была оплетена корнями. Тело Акиры виднелось лишь наполовину — он напряжённо всматривался куда-то в сторону.
— Акира, что это было снаружи? Что за встряска?
— Не знаю, — ответил он глухо. — Но моё нутро дрожит сильнее, чем когда-либо дрожало перед демонами.
Он вкратце рассказал их события: противник Хон сбежал, бормоча что-то о «Дитя Разрушения». Оказалось, это существо своим присутствием спасло не только меня. Радость тёплой волной поднялась в груди — и тут же схлынула. Радоваться было рано.
Тело слушалось. Я осторожно оторвал отросток, приросший к шее. Позвонки ещё не полностью срослись, но жить я буду — это уже было ясно.
— Хон… Хон? — позвал я шёпотом.
— М-мм… — простонала она и медленно открыла глаза.
В её взгляде читалась растерянность. Она смотрела чуть в сторону, не понимая, откуда доносится мой голос. Сердце сжалось от боли при виде этой слепой беспомощности.
Я положил ладонь ей на волосы и притянул к себе.
— Хон, я люблю тебя. И буду повторять это каждый день, пока ты слышишь.
От смущения щёки вспыхнули, но, когда я увидел слёзы на её ресницах, радость снова сменилась горечью бессилия. Мы просидели так минут десять, прежде чем поднялись. Хон было тяжело даже стоять — пространство вокруг неё потеряло привычные ориентиры.
— Если вы намерены выйти сейчас, это плохая мысль, — предупредил Акира.
— Что там?
— Хозяин, чем ты меня слушал? Я уже говорил: когда нёс вас сюда, в лесу кишела нечисть, а деревья шевелились, словно живые. Сейчас всё гораздо хуже. Я не вижу и не чую, но всем своим первобытным нутром чувствую — там смерть.
— Предлагаешь отсиживаться здесь? Акира, мы ворвались в чужую крепость. Это тоже может быть опасно.
— Здесь никого нет. Крепость невелика — я чую. Все, кто был здесь, ушли, видимо, сражаться с тем чудовищем.
— Понятно…
— Есть ещё одна новость.
Я напрягся. Акира всегда был прямолинеен в своих чувствах и мыслях. Теперь же он подбирал слова, словно боялся ранить сильнее прежнего. Как же сильно он вырос с нашей первой встречи.
— Когда я нёс вас сюда, я чувствовал ауру Хейвы — пусть и изменённую. Но совсем недавно она исчезла… а потом раздался взрыв. Делать выводы поспешно, но сами понимаете, что к хорошему это точно привести не могло.
Он помолчал.
— К слову, вас не затянуло туда только благодаря этим лозам. Я же осматривал соседние комнаты в поисках еды и угроз — потому и уцелел. На втором этаже, справа — большой зал. Не знаю, насколько он уцелел, но в случае чего съестное можно найти на этом этаже в дальней комнате под лестницей — там что-то вроде продовольственного склада. Одежду для Хон ищите в покоях на третьем этаже. Там спальни, гардеробные и другие комнаты.
Я слушал и поражался: он не просто докладывал — он думал о нас, предвидел нужды, заботился о будущем. Как отцу и наставнику мне было и лестно, и тревожно от такого стремительного взросления.
Мы решили: апокалипсис апокалипсисом, а обед — по расписанию. И не щеголять же ей в таком виде.
— Хон, держись за мою руку.
Сначала нужна была одежда. Как бы я ни наслаждался её видом, позволить себе праздный взгляд было невозможно.
Она молча протянула ладонь вперёд. Я посмотрел в её потухшие глаза и с болью в сердце вложил в неё свою единственную руку. Акира остался сторожить вход, а я, словно принц из старой сказки, повёл свою ослепшую принцессу наверх.
Мы поднимались по винтовой лестнице, узкой и крутой. Я крепче сжал её руку, ощущая тепло её кожи. Неловкость нарастала: каждый раз, когда она спотыкалась, я ловил её, и наши тела соприкасались ближе, чем того требовал шаг, рождая в груди смятение — смесь нежности и вины за то, что не был рядом в этот момент. И каково ей теперь? Жить теперь в мире, где реальность рождается из касаний, звуков, запахов? Её мир — это философия прикосновений, где каждый шаг — акт доверия.
На третьем этаже стены были обшиты тёмным дубом, изъеденным временем, с резными панелями, изображавшими геральдические мотивы — львы и розы в готическом стиле. Стояли разбитые витрины с осколками фарфора и серебра, потухшие канделябры с оплывшими свечами, стойки со средневековым оружием — ржавыми мечами и кольчугами, — и доспехами, что казались стражами былого величия. Два длинных коридора простирались в полумрак, по шесть дверей с каждой стороны, украшенных коваными ручками в форме драконьих голов. Времени на исследование не было, но воздух здесь дышал аурой таинственной роскоши — словно мы вторглись в логово древних вампиров, где вечная ночь сплеталась с элегантной тьмой.
Я завёл её в первую попавшуюся комнату — просторный альков с высоким потолком, где воздух был пропитан ароматом старого лаванда и мускуса. Кровать с балдахином из потрёпанного бархата возвышалась в центре, окружённая комодами с резными фасадами; на полу лежал ковёр с выцветшим узором лилий, а у окна — трюмо с треснувшим зеркалом, отражающим лишь осколки былой красоты. Шкафы были приоткрыты, и в них виднелась ткань — реликвии забытого гардероба.
Я усадил Хон на край кровати и подошёл к шкафам. Одной левой рукой раздвинул тяжёлые створки и готовился копаться в чужом белье. В женском отделении лежали одежды в готическом стиле — простые, но изысканные, словно для ночных странниц теней: длинное платье из чёрного муслина с высоким воротом и длинными рукавами, расшитыми серебряной нитью в узор паутины, и накидка из плотного бархата, тёмно-алого оттенка, с капюшоном, что мог скрыть лицо от лунного света. Ничего вычурного — ткани лёгкие, без лишних застёжек, такие, что их могли бы запросто носить высшие сословия Великобритании в своей вечной меланхолии, и такие, что их можно было надеть одной рукой, что было очень кстати.
Подойдя к ней, я опустился на колени, чувствуя, как сердце стучит в ритме этой интимной близости — романтической и неловкой, как первый танец на балу, где ты должен произвести впечатления. В общем, я только наслышан. Подобные мероприятия были совсем не по мне.
— Хон, нужно одеться. Я... я помогу, — тихо сказал я, и голос дрогнул от непривычки: она не видела меня, но я видел её уязвимость, и это делало каждое движение испытанием. — Просто... подними руки.
Она безвольно подняла руки. Я накинул платье через голову, действуя одной рукой, помогая подбородком и коленями — неловкая возня, где ткань скользила по её коже. Затем — накидка. Я встал позади, обнял её сзади левой рукой и неловко закинул полу на плечо. На миг мы оказались в коконе из бархата — я почувствовал тепло её спины, запах её волос, и сердце забилось от этой беззащитной близости.
— Теперь... завяжем пояс, — прошептал я ей в волосы, пытаясь одной рукой обхватить талию. Получилось коряво, пальцы скользили.
Её холодная ладонь легла поверх моей — не помогая, просто касаясь.
— Катта?.. — хрипло прошептала она.
— Всё... всё готово, — ответил я, запинаясь, и отступил, беря её руки в свои. — Как... как ты? Чувствуешь себя... комфортно?
Она медленно покачала головой. В мутных глазах блеснули слёзы — от беспомощности, от этой новой реальности. Эта готическая одежда — простая, но элегантная, как мантия ночи — стала символом её хрупкости и моей неуклюжей преданности.
Я прижал её ладонь к своей щеке.
— Ничего. Я буду твоими глазами. Мы... мы пройдём через это вместе.
Тут меня посетила странная мысль: раз я веду свою принцессу, то и сам не должен выглядеть оборванцем. Я попросил Хон подождать, усадил её на кровать и быстро порылся в мужском шкафу. Выбрал простой тёмный камзол и штаны — то, что можно было надеть одной рукой. Кое-как справился со шнуровкой.
Отряхнув грубую ткань, я повернулся:
— Ну, как я?
Вопрос сорвался прежде, чем я осознал его жестокость.
Хон приподнялась на локте. На её лице появилась гримаса — она нахмурила невидимые брови, вытянула губы в капризную дудочку и даже фыркнула. Этот ясный, зрячий жест недовольства заставил меня вздрогнуть.
Я закрыл лицо ладонью.
— Идиот… Конченый идиот, — прошипел я в ладонь, чувствуя, как стыд заливает уши.
— Всё в порядке, — тихо сказала Хон. — Я привыкну.
— Нет… то есть… я не то хотел… — слова спотыкались. Я отнял руку от лица. — Извини. Я правда идиот, который ляпает не подумав. Но я не насмехаюсь. Я не хотел тебя обидеть. Я…
Я запнулся — и увидел её улыбку. Простую, сонную, беззаботную. Глаза по-прежнему смотрели в пустоту, но всё лицо светилось тихим тёплым пониманием. Она не просто простила — она услышала за моей оплошностью смущение и от этого смягчилась.
Стыд растаял, оставив лишь нежную неловкость. Я подошёл к кровати молча, осторожно, словно боясь разбить хрупкий миг, помог ей подняться и переплёл наши пальцы.
— Ладно, — голос обрёл прежнюю твёрдость, но теперь в нём звучала мягкость. — Желудок требует своего.
— Рассчитываю, что даже в таком месте ты сможешь заполнить меня до краёв. — усмехнулась она.
— Хон… Леди не стоит так двусмысленно выражаться.
— Я просто наслаждаюсь нашим совместным времяпровождением, пока удалось урвать у жизни такую возможность.
Не знаю, было ли это следствием потери зрения, но было отчётливо видно, как тяжело далась эта улыбка. Когда мы видим перед собой мир, мы легко контролируем мимику. На одних ощущениях — как скулы напряжены — невозможно улыбнуться искренне. Выглядело это притворно, особенно для меня, с моим умением читать тонкие детали. Но даже стараться не пришлось — фальшь проступала сама.
Я повёл Хон не спеша к двери, моя рука в её — пока единственный надёжный компас в перевёрнутом мире.
Мы вышли в коридор, и я направил Хон к лестнице. Под ногами хрустели осколки стекла от разбитых канделябров. Воздух, прежде пропитанный лишь пылью и затхлостью, теперь нёс новые запахи — влажной земли и гнили из провалов в стенах, а снизу доносился слабый, едва уловимый аромат специй.
Зал на втором этаже был застывшей картиной внезапно прерванного пира. Длинный стол, покрытый когда-то белой скатертью, теперь лежал криво, упираясь одним концом в опрокинутую тележку с посудой. На нём застыли в беспорядке серебряные подносы, пустые кубки, опрокинутые графины с загустевшим на дне тёмным вином. На некоторых тарелках ещё лежала еда — мясные паштеты, покрытые жёсткой коркой, засохшие фрукты, растрескавшиеся лепёшки. Казалось, гости встали и ушли посреди трапезы, испуганные тем самым взрывом, что разбудил нас. Теперь этим пиром без хозяев правил лишь тихий, гнетущий хаос.
— Осторожно, тут бардак, — прошептал я, обводя Хон вокруг разбитой вазы и усаживая её на единственный уцелевший стул у края стола. — Подожди тут минутку.
Я принялся проверять еду. Логика была проста: всё, что было плотно запечатано, в банках или выглядело относительно свежим. Хороший повар, готовивший для вампирского сеньора, вряд ли стал бы портить собственные творения ядом. Но доверять слепо я не мог. Я отламывал маленькие кусочки, нюхал и пробовал на язык, прислушиваясь к своему желудку и телу. Солёная оленина в собственном соку, какой-то странный, но сладкий паштет из грибов и орехов, мёд в глиняной крынке, засахаренные ягоды — мои вкусовые рецепторы не сигнализировали об опасности, а лишь о непривычной, богатой гамме давно забытых деликатесов.
Собрав на деревянную тарелку лучшее, что нашёл, я поставил её перед Хон. И тут же замер, пронзённый осознанием. Она сидела прямо, её руки лежали на коленях, а пустой взгляд был направлен туда, где, как ей казалось, находился стол. Она не видела еды. Не видела, где лежит ложка.
В горле у меня сжалось. Глупость вопроса «Как я выгляжу?» померкла перед этой новой, практической невозможностью. Сделать вид, что всё в порядке, и ждать, пока она сама справится, было бы настоящим предательством.
— Хон, — мягко сказал я, снова опускаясь рядом с ней на колени. — Здесь... непривычная еда. Позволь мне.
Я взял ложку. Действие было до смешного простым, но каждое движение в нём было наполнено невероятной концентрацией. Я зачерпнул немного паштета, поднёс к её губам.
— Открой рот. Осторожно, тут орехи.
Она послушно приоткрыла губы. Я аккуратно вложил ложку. Она медленно прожевала, и на её лице мелькнула тень удивления от незнакомого вкуса.
— Вкусно? — не удержался я.
Она кивнула, и уголок её рта дрогнул в подобии улыбки. Это было как луч света в мрачном зале.
Мы продолжали молча. Я кормил её кусочками оленины, смачивал губы мёдом, давал в руки целую засахаренную ягоду, направляя её пальцы ко рту. Это не было действием слуги или опекуна. Это был тихий, интимный ритуал заботы. Моя единственная рука двигалась медленно и уверенно, её слепота заставляла полностью довериться моему ритму. В этом не было ничего эротичного — только чистая, щемящая нежность и грусть от того, что это необходимо. Я сам, пробуя еду на яд, уже успел насытиться, поэтому всё моё внимание было отдано ей.
Когда она наелась и отрицательно покачала головой, я помог ей встать.
— Теперь немного воздуха, — предложил я и повёл её к лестничному балкону, нависавшему над главным холлом первого этажа.
Воздух, проникавший сквозь разбитые и наглухо заколоченные окна под самым сводом, был тяжёл и холоден, пропитан гарью далёких пожарищ и предгрозовой сыростью. Сквозь него пробивался иной запах — густой, тошнотворный: кровь, гниль и что-то ещё, сладковато-мерзкое, неразличимое на расстоянии, словно сама тьма источала дыхание.
Сквозь узкие бойницы, забитые досками, падали косые пыльные столбы света, в которых медленно кружили потревоженные частицы — последние свидетели былого величия. Внизу, в полумраке, угадывались очертания опрокинутых столов, сорванных со стен истлевших гобеленов и огромной люстры, что лежала в центре комнаты, словно мёртвый металлический бог с переломанными рёбрами.
В тени у подножия стены сидел Акира. Шерсть его стояла дыбом, уши нервно подрагивали, ловя каждый шёпот мёртвого леса, что подступал к самым стенам.
— Всё спокойно? — спросил я, опираясь на холодный камень балюстрады. — Ты сам-то не голоден?
— Нет, я успел полакомиться со склада, пока вы спали, — отозвался он, не отрывая взгляда от чащи. — А вот там началась какая-то паника. Чую беготню, вой... но не звериный. Пока я бы не выходил. Если что — найду вас и предупрежу. Можете не беспокоиться.
Его слова повисли в воздухе, словно предвестие беды. Но в них же было и временное спасение — несколько драгоценных минут передышки.
Хон стояла рядом, молча втягивая холодный воздух. Лицо её было обращено к лесу, которого она уже не могла видеть.
«Раз выдалась отсрочка, — подумал я, — надо найти для неё хоть что-то живое. Что-то, что напомнит о мире за пределами этой тьмы».
— Акира, мы пройдём второй этаж, осмотримся.
Мы почти дошли до знакомого коридора, когда Хон внезапно стиснула мою руку — так резко и сильно, что я замер на месте.
— Там, — едва слышно выдохнула она, едва заметно кивнув в сторону неисследованного коридора. — Скрип. Словно что-то тяжёлое проволокли по камню. Один-единственный раз.
Я затаил дыхание. Тишина давила на уши, прерываемая лишь биением моего сердца и вечным, едва уловимым стоном древних балок. Неужели её слух, лишённый зрения, стал острее моего вдесятеро. Если она услышала — значит, звук был. Это уже мой акт доверия ей.
И в итоге: источник звук либо очень тихий, либо очень далёкий. Или… он уже затих и ждёт того момента, как сможет поймать нас в ловушку.
— Покажи направление, — тихо попросил я.
Она неуверенно покачала головой.
— Только раз… Больше не слышу.
Сомнений не было. Я двинулся вперёд, прикрывая её собой. Двери здесь были массивнее, старше, с тяжёлыми бронзовыми петлями.
Первую я толкнул плечом. Галерея портретов. Высокомерные лица с мертвенно-бледной кожей и слишком длинными клыками взирали из золочёных рам. Ни души. Воздух был странный — густой, маслянистый, с запахом старого лака и увядших лилий. Несколько полотен висели криво, одно лежало на полу лицом вниз, оставив на камне размытый кровавый след краски.
Следующая дверь вела в библиотеку. Здесь царил настоящий апофеоз разрушения: полки зияли, словно выбитые зубы, книги громоздились грудами, а их страницы шуршали под ногами, точно сухая осенняя листва. И снова — никого.
Но в самом конце короткого ответвления коридора, почти утонув в темноте, стояла отдельная дверь — окованная чёрным железом, тяжёлая, словно врата в иной мир. На ней висел новенький, явно современный замок, грубо контрастирующий со всей этой древней роскошью.
Моё сердце ёкнуло — короткий, болезненный укол под рёбрами. Запирают одно из двух: либо нечто бесценное, либо нечто, что ни в коем случае не должно выйти наружу. И в этом молчании камней, под сводами, видевшими века, рисковать с Хон казалось безумием, граничащим с самоубийством.
— Оттуда, — прошептала тихо Хон, направляя руку точно на эту дверь. — Опять.
Внутренний голос, тот самый, что всегда умел находить иронию даже в бездне, язвительно прошипел: «Ну вот, желание поискать «что-то интересное» отпало моментально. Прямо магическим образом».
Но на деле было не до смеха. Чтобы уберечь её, нужно было либо бежать отсюда, либо узнать, что скрывается за этой дверью, пока оно не выбралось к нам само — пока страх не обрёл форму.
Я почувствовал, как мои пальцы непроизвольно сжали её ладонь чуть сильнее. Мышцы спины напряглись, став твёрдыми, как сталь, готовые к рывку, к бегу, к борьбе — к чему угодно, лишь бы не стоять на месте.
— Катта? — её голос был тихим, но чётким в гробовой тишине. — Твоя рука… Ты волнуешься. Что там?
Я посмотрел на дверь — эту чёрную, безмолвную грань между известным и непознанным — потом на её невидящее, обращённое ко мне лицо, полное безмолвного вопроса и полного доверия. Она чувствовала мой страх через прикосновение, через дрожь пальцев, через учащённый пульс. Скрывать было бесполезно, да и бессмысленно — в темноте её мира правда ощущалась острее света.
— Там дверь, — так же тихо ответил я, не отводя взгляда от массивной железной скобы, будто боялся, что она сдвинется сама собой. — И она на замке. А по твоим словам, за ней что-то есть. Мне не нравится эта комбинация.
В этот момент из-за двери раздался новый звук — продолжительный и глухой, будто что-то тяжёлое протащили упало по каменному полу внутри комнаты. Звук был таким отчётливым, таким физическим, что казалось, он проник сквозь камень прямо в кости.
Хон вздрогнула всем телом, и её дрожь передалась мне через ладонь. Теперь это слышал и я.
В голове сразу начался мозговой штурм.
Бежать? Но если тварь умна и уже почуяла нас, то побег по незнакомым коридорам с ослепшей Хон — это ловушка. Остаться? Стать мишенью у запертой двери, за которой неизвестно что...
— Что бы там ни было, — тихо, но чётко произнесла Хон, словно читая мои мысли сквозь кожу и страх, — оно знает, что мы здесь. Я чувствую… ауру. Кровожадную.
— И я нутром чую, — пробормотал я, не отрывая взгляда от массивной железной скобы, будто она могла дать ответ. Замок, конечно, серьёзный. Но он запирает дверь с нашей стороны. Кто даст гарантию, что то, что внутри, не разломает её изнутри? Или не выберется через потайной ход, коими такие крепости обычно богаты, чтобы выйти нам в спину, тихо и неотвратимо? Хотя, будь такой, то давно уже сделало это.
Нерешительность сжигала изнутри, как кислота, разъедая волю и ясность. Но медлить было нельзя — каждая секунда могла стать последней. Я собрался с духом, втянул воздух, почувствовав вкус пыли и страха.
— Хон, слушай меня. Не отходи от меня ни на шаг. Поняла? Ни на шаг.
— Поняла, дорогой.
Она не просто приблизилась — она прислонилась ко мне всей спиной так плотно, что я ощутил каждый изгиб её тела через тонкие слои ткани, каждое биение её сердца, отдававшееся у меня в спине. Это было смущение, смешанное с внезапным, ослепительным счастьем — тем, что рождается только на краю пропасти. Случайность из-за слепоты или осознанный жест — я не знал и, кажется, не хотел знать. На мгновение мир сузился до точки соприкосновения наших тел, до этого крошечного островка тепла в холодном каменном море.
«Не время, — жёстко отрезал я сам себе, встряхивая головой, будто пытаясь сбросить наваждение. — Соберись. Не время предаваться блаженству.»
Мы шагнули к двери — медленно, как будто шли по тонкому льду. Я приложил левую ладонь к холодному металлу замка, почувствовав его шершавость и безжизненность. В груди едва тлела искра былой силы — остатки «Хоно», магии огня, почти угасшей после битвы. Я направил на замок слабый, сконцентрированный поток жара, надеясь расплавить механизм, превратить его в бесполезный слиток. Металл лишь слегка почернел, но не поддался — термостойкий сплав, созданный для того, чтобы противостоять даже магии. Силы для чего-то большего у меня не было, я ещё не восстановился, и это бессилие жгло сильнее любого пламени.
— Хон, — тихо попросил я, голос звучал почти как молитва. — Можешь растворить его? Своей способностью.
Она молча кивнула. И в этом кивке, в её внезапной тишине, было что-то тревожное — будто она не просто потеряла зрение, но и часть себя, ту, что умела говорить без страха. С того момента, как она проснулась слепой, она почти не говорила, будто потеряла голос вместе со светом.
— С тобой всё в порядке? — не удержался я, бросая на неё быстрый взгляд, словно пытаясь увидеть то, что скрывалось за её неподвижным лицом.
— Да, — коротко ответила она, и в её голосе не было ни дрожи, ни волнения. Только пустота, глубокая и бездонная. — Не о чём беспокоиться.
Интуитивно я понимал, что это ложь во спасение — её должна была беспокоить эта тьма, это беспомощность, это новое, чужое тело, которое больше не слушалось. Но сейчас было не время расспросов. Сначала — угроза за дверью. Потом — всё остальное.
Я взял её ладонь — лёгкую, почти невесомую — и нежно приложил к висячему замку. Её пальцы на мгновение замерли, ощущая холодный металл, а затем… ничего. Ни вспышки, ни звука, ни даже намёка на усилие. Просто под её прикосновением массивный замок потёк, как жидкая ртуть, потеряв форму и твёрдость, превратившись в вязкую, блестящую лужу, которая с тихим шлепком упала на каменный пол.
Я толкнул дверь плечом. Она бесшумно отворилась, без скрипа, без сопротивления, будто ждала этого момента веками.
Внутри не было ни чудовищ, ни ловушек. Это была сокровищница, или скорее — мемориальная комната, хранилище памяти, которая пережила своих создателей. Тусклый свет из коридора выхватывал ряды древних скрижалей, стоящих на каменных постаментах, статуи в нишах, изображающие не людей, а изящных, но странных существ с острыми чертами — будто сама природа здесь решила изменить свои законы. В воздухе висела тишина, настолько густая и древняя, что казалось, она поглотила даже само время. Никаких признаков жизни. Ничего, что могло бы скрипеть или источать кровожадную ауру.
Вглядываясь в полумрак, я ожидал, что тьма материализуется в форму, но тишина после ожидания битвы была оглушительной — она давила на уши, на разум, на душу. И в ней таился новый, более тонкий вопрос: если опасности здесь нет… то что же тогда Хон почувствовала? И куда оно делось? Или, может быть, оно всё ещё здесь, просто ждёт?
Мы сделали несколько шагов вглубь комнаты — осторожно, как будто боялись разбудить спящие тени. Мои глаза скользили по скрижалям, выхватывая странные символы, незнакомые и пугающие своей чуждостью, пока не наткнулись на одну, где среди непонятных завитков чётко угадывалась латинская цифра «IV» — единственное, что было понятно в этом море тайн.
— Странный язык. Ничего не понять, — пробормотал я больше для себя, чем для неё, пытаясь уловить хоть какой-то смысл.
— Где? — тут же спросила Хон, повернув голову в мою сторону, её пустой взгляд искал невидимую точку в пространстве.
Я взял её руку — ту самую, что только что растопила железо, — и положил ладонь на прохладную, резную поверхность камня. Пока её пальцы скользили по письменам, будто читая шрифт Брайля древних цивилизаций, я продолжил осматриваться. И снова накатило то же чувство — холодное, неумолимое, как прикосновение могильной плиты. В комнате что-то изменилось. Давящее присутствие, сместившийся центр тяжести воздуха, будто сама атмосфера стала тяжелее, гуще… Я бы назвал это паранойей, если бы не доверял своему боевому чутью на все сто. Оно никогда меня не подводило — даже когда очень хотелось ошибиться.
Всё казалось на месте: груда сокровищ в углу, постаменты с оружием (копьё, кривой меч, странный посох, будто собранный из костей), две невзрачные каменные статуи в нишах, смотрящие в пустоту. Но что-то было не так. Я запечатлел в памяти детали, сканируя взглядом каждую деталь, ища брешь, потайную дверцу или хоть щель, куда могла улизнуть та сущность, которую мы слышали, но не видели.
— Я знаю, что тут написано, — произнесла Хон негромко, с лёгкой, почти детской ноткой открытия, словно открыла звезду.
Она прочла пальцами, медленно, как слепец Библию:
«Скрижаль Мёркролиса: №4
Конец ожиданий настанет тогда, Когда низвергнутся на вас небеса. Силу, что копили вы день изо дня, Выпустите всё на Разрушений Дитя».
Меня будто ударило током — резко, болезненно, до самого нутра. «Разрушений Дитя». Снова оно. Существо, которое, не осознавая того, спасло нас, обратив на себя ярость всех демонов и, вероятно, хозяев этой крепости. Кто или что оно такое? И что значит «низвергнутся небеса»? Рай? Было бы хорошо оказаться там, а не в этом аду.
Я повернулся к Хон и, забыв на секунду о напряжении, о страхе, о всём этом кошмаре, погладил её по макушке — лёгкое, почти невесомое прикосновение, словно боялся сломать хрупкое заклинание.
— Умница. Ты не перестаёшь удивлять.
Развернувшись обратно к комнате, я снова почувствовал тот же холодный укол между лопаток — будто чей-то взгляд, невидимый и безжалостный, пронзил меня насквозь. Что-то точно изменилось. По лбу выступил холодный пот — от давящего чужого присутствия, от мыслей, от страха перед этой каменной загадкой, которая, казалось, дышала и ждала.
И тогда я увидел. Или мне показалось? Положение одной из статуй… Она стояла чуть ближе к краю ниши? Или её тень легла иначе — длиннее, острее, будто готовая отделиться от камня? Я не мог вспомнить наверняка, и эта неуверенность сжирала все остатки разумности.
— Эти статуи… так и были? — сорвалось у меня шёпотом, будто я спрашивал свою память.
— Серьёзно? — в голосе Хон прозвучало лёгкое негодование, будто я нарушил тишину, которую она берегла. Она, видимо, подумала, что вопрос адресован ей.
Я цокнул языком, сжал переносицу, почувствовав, как напряжение сжимает виски.
— Извини. Из-за этой паранойи я уже сам с собой разговариваю. Давай уйдём отсюда. И как можно быстрее.
Я вывел её в коридор — назад, к бледному свету, к тому, что ещё поддавалось понимаю. Среди обломков нашёл балку, тяжёлую, пропитанную сыростью и временем, и вколотил её клином в щель под дверью. Жалкая преграда — она не спасёт, она лишь отодвинет неизбежное, подарит нам иллюзию отсрочки. Иллюзию, которую мы так цепко ловим в этом мире, лишённом всяких гарантий.
Но когда я отступил, мне показалось, что из-за неё доносится тихий, едва уловимый звук. Ветер?.. Свист… Нет, скорее вздох. Как будто что-то внутри наконец-то обрело покой.
Или, наоборот, начало просыпаться — медленно, неотвратимо, как сдвигающаяся тектоническая плита.
Возвращаясь в холл, я старался не думать об этом вздохе. Но он уже жил во мне.
Акира не сдвинулся с места, неся свою бесшумную вахту. Он был статуей бдительности, высеченной из тревоги и мрака.
— Снаружи спокойно? — спросил я, уже зная ответ.
— Кладбище, которое не прочь принять ещё троих, — его голос был низким, лишённым привычной рыкоты.
Значит, ловушка захлопнулась. Наши стены стали нашей клеткой. Единственное, что нам оставалось — обустроить эту клетку, сделать её хоть на миг похожей на дом, пока за дверями что-то неспешно точит когти.
Я принялся за работу. Соорудил два кресла и накинул гобелен — безвкусный, пышный, изображавший сцены охоты, где эльфийские лорды с холодными глазами убивали единорогов. Ирония была настолько гротескной, что я почти рассмеялся. Мы укрываемся ковром, воспевающим убийство невинности, в крепости, которая, кажется, сама вот-вот оживёт и обратит свою ярость на нас.
Нашёл среди разбросанной мебели пару уцелевших кресел с потрёпанной обивкой, сдвинул их вместе, накинул сверху снятый со стены гобелен — получилось нечто вроде тёплой сидушки для Хон. Собрал осколки развороченных стульев и старых рам, сложил скромный очаг. Сил на большой пламень не было, но поджечь щепки и несколько свечей с опрокинутых канделябров я ещё мог. Хон мягким движением руки направила слабый поток воздуха, и костёр ожил, отбрасывая трепещущие тени на стены, которые плясали, как призраки покинувших эти владения гостей.
Огонь — древнейший друг и свидетель человека. Он не защитит от того, что идёт из леса, но рядом с ним всегда становится спокойно. Даже мне нужно точка спокойствия, где можно перевести дух.
— Ты тревожишься о других? — тихо спросила Хон, устроившись поудобнее.
— Хейва чисто из упрямства выживет. — усмехнулась я, словив её героический образ. — Эйриан, быть может, в беде, но смневаюсь, что судьба отвернёться от неё. Камио… ему не доверяю, но к кому, так это к ней он в первую очередь и попрётся. Шайзен, думаю, боец толковый. Всё обойдётся.
Я подбросил в костёр щепку. Огонь принял её с тихим шипением, словно негодуя на эту жалкую дань.
— Главное сейчас — о себе подумать. Так, мне кажется, должен думать каждый. Может показаться эгоизмом, но это, как по мне, последняя честность. Цепляясь друг за друга в падении, мы лишь утянем друг друга в бездну быстрее. Спасение — если оно вообще возможно — начинается с тихого, одинокого решения: я выживу. Здесь и сейчас. Просто веря в разумность каждого, то и волноваться не придётся. А ползать по незнакомой территории в поисках друг друга — это огромный риск. Из боя в бой — кто ж выдержит. Глупо и нерационально. Прямо в стиле Хейвы.
И почему-то в этот момент в голове что-то попыталось щёлкнуть, но искра так и не вспыхнуло, уловив продолжительное молчание Хон. В уголке её рта дрогнуло подобие улыбки — не весёлой, понимающей. Она приняла эту истину, не попытавшись высказаться.
В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием пламени и нашим дыханием, я набрался духа. Не для признания — для исповеди. Мы сидели в каменном гробу, и только правда могла стать в нём воздухом.
— Хон. Я всё же не первый день тебя знаю. Вижу же, что тебя что-то гложет, помимо… всего этого. Дай ей голос, прежде чем она съест тебя изнутри.
Она помолчала, а потом заговорила. Тихо, но чётко, рассказывая то, что не Акира умолчал или же недопонял. Она говорила о словах Инферналии, о своей матери-демоне, о книге по демонологии в комнате отца, о своей навязчивой попытке узнать правду, о тех же пробелах, что сводили с ума и Эрнеста. Её исповедь лилась, как тёмная вода из глубинной трещины, — холодная, чистая, несущая в себе отголоски древних тайн и личных мук.
— Узнать своих родителей — это не грех, — мягко ответил я, когда она замолчала. — Я и сам не так давно об этом задумался. Уверен, у всех есть свои причины так или иначе поступать. И если слова Инферналии — правда, то твоя мама искренне полюбила Эрнеста и всей душой хотела родить тебя.
— Душой, да? — она горько усмехнулась. В этой усмешке была вся боль дочери, рождённой от союза света, если учение таковым можно назвать, и тьмы.
— Оу… Ну… Я далёк от демонологии, ха-ха, — смущённо пробормотал я, понимая каламбур, но не находя иного выхода из неловкости. Всё же я вторгся в территорию, где мои слова всегда будут лишь приблизительными.
— Просто… — её голос стал совсем тихим, почти исчезающим в треске пламени. — Она сказала, что я наследница её. А значит, правило распространяется и на меня… Но… я не уверена. Нужно больше доказательств. Поэтому и не хотела тебя обременять, пока сама во всём не разберусь.
В моей голове пронеслись обрывочные мысли. Ребёнок… В наших обстоятельствах? Это было безумием, абсурдом, цветком, пытающимся расцвести на поле боя.
Но в то же время где-то в самой глубине, под слоями усталости и страха, шевельнулось что-то тёплое и древнее, какой-то задаток, о котором я никогда не позволял себе думать. Семья. Продолжение. Будущее — не как абстракция, а как плоть и кровь. Желание не просто выжить, а продолжиться. Оставить след в этом мире, даже если он сам торопливо пытается стереть воспоминания о нас.
Но всё это было не важно. Сейчас важнее всего была она — её страх, её неуверенность, её бледные глаза, смотрящие в никуда.
— Хон, — осторожно обратился я, глядя на отблески огня в её неподвижных глазах. — А ты… когда-нибудь… хотела бы ребёнка?
Хон вздрогнула, будто её тронули раскалённым железом. Её щёки, бледные от потери крови и потрясения, вмиг залились густым румянцем, видимым даже в тусклом свете костра. Она замерла, и я увидел, как её пальцы судорожно сжали край гобелена.
Она металась головой из стороны в сторону, пытаясь спрятаться, будто чувствовала на себе мой взгляд, будто он проникал сквозь кожу, добирался до самых сокровенных тайников души.
— Это… это очень внезапный вопрос. Я, если честно, то и никогда не задумывалась. Мне всегда казалось, что я посвящу всю жизнь науке, но тут события так закрутились, что встретила тебя и мир открылся в новом цвете. Ещё и такие события навалились. Теперь даже не знаю.
— Понимаю тебя. Мне тоже казалось, что посвящу себя одной большой цели, но с тобой я приземлился. Раньше я нёс ответственность только за себя, а тут как снег на голову, появились вы. Одно дело — коммуницировать в деле, как у нас с Хонто было. А совсем иное найти друзей надолго. Успеваешь привыкнуть. Особенно, когда один из них стал мне безумно дорог.
Хон слушала всё с опущенной головой, волнительно вздыхая время от времени, словно боясь услышать что-то конкретное. В тишине, нарушаемой только потрескиванием костра, она заговорила снова, голос её был тише исповедальне, будто она снимала с души последние покровы:
— Знаешь, раз мы тут на личные темы перешли… Раньше ни один человек не хотел терпеть мои выходки, требуя покладистости и смирения. А ты принял меня с чёрствым характером, продолжал заботиться и проявлять внимание. Не скажу, что ты мне изначально был безразличен. Мне понравилось с тобой общаться, а с другими у меня совсем разговор не клеился. Они требовали интересоваться тем, чем они, чтобы у нас было о чём разговаривать. Надолго такие рядом со мной не задерживались, хотя почему-то мужчин ко мне постоянно тянуло.
— Может, это связано с рассказом Инферналии?
— Может...
Она сжалась, замолчав, и в этой тишине слышалась работа души, которая пробивается сквозь толщу страха и стыда. Я не давил на неё. Это сделало бы только хуже.
— Я боюсь, — наконец призналась она, и в этих двух словах была вся её сущность — гордая, ранимая, отчаянно честная. — Боюсь, что эта новая я — дочь демона, слепая, беспомощная — окажется тебе не нужна. Что ты любишь ту прежнюю, колючую, зрячую девушку, которая спорила с тобой о магии и науки. А эта… эта бездарность, — указала она руками на себя, — которую ты кормишь с ложки и ведёшь за руку… Кто может полюбить такую? Я даже одеться без твоей помощи не могу.
Она опустилась лицом в пол, закрываясь рукам. Слёзы потекли, падая на раскалённые щепки, небрежно шипя.
— Вся моя гордость уничтожена всего одной демонической блядью… Всего за пару мгновения убила всё, к чему я стремилась. Заниматься наукой уже невозможно. Создать семью? Отличная я мама, гуляющая подобной той твари, которая унизила меня. Так ещё и мой предок демон, подаривший проклятие. И может… даже вас лишусь после всей этой правды. Прежняя Хон… просто стёрта. Ха… Ха… Аха-ха-а
Плачь постепенно переходил в истерический смех. Ещё немного бездействия, и она точно сойдёт с ума.
Слова её, полные самоуничижения и страха, пронзили меня острее любого клинка. Они выжгли все сомнения, всю осторожность, оставив только ясное, кристальное намерение, вспыхнувшее в глубине души, как первый луч зари после долгой полярной ночи. Ответ слетел с губ сам, на чистом рефлексе, раньше, чем я успел его обдумать, — словно это была не мысль, а истина, пробившаяся сквозь толщу неуверенности и условностей:
— Выходи за меня.
Тишина.
В ней не было ни звука. Ни от меня, ни от неё. Весь звук был поглощён нашим личным вакуумом. Треск огня, наши дыхания, само время. Казалось, мир замер в ожидании — не её ответа, а того, посмеет ли вселенная раздавить этот хрупкий, нелепый, прекрасный момент.
Я сказал это на рефлексе, и мне кажется, что я бы ещё очень долго не осмеливался. Но легче бездумно сказать, чем вынашивать в себе годами. Я просто хотел одним махом снести все её страхи, показать абсолютную серьёзность своих намерений — не будущих, не возможных, а здесь и сейчас, среди всего этого давящего мрака.
Она открыла рот. Её пустой взгляд был направлен прямо на меня — не мимо, не сквозь, а точно в моё лицо, будто она впервые действительно увидела меня другим чувством, более острым и верным, чем зрение. Выражение шока на её лице было настолько чистым и оголённым, что у меня перехватило дыхание. В этом мгновении она была как раскрытая книга, на страницах которой мелькали удивление, недоверие, надежда и ужас — всё сразу.
— Ха, хорошая шутка, — нервно усмехнулась она, мотнув головой, пытаясь отмахнуться, спрятаться за привычную стену иронии, за которой так удобно скрывать ранимую душу.
— Нет! — моё восклицание прозвучало громче, чем я планировал, отдаваясь эхом в пустом зале, будто сама крепость вторила моему признанию. — Нет, нет, нет! Я серьёзно!
Я встал и за два шага преодолел расстояние между нами — не физическое, а то, что долго лежало между нами невысказанным. Опустившись перед её креслом на одно колено, я взял её холодные, дрожащие ладони в свою единственную руку, держа их так крепко, как только мог, будто пытался передать ей тепло своей крови, стук своего сердца, всю свою неуклюжую, но непоколебимую верность.
— Дорогая моя Хон… — начал я, и голос мой, сорвавшись на хрипоту, приобрёл твёрдость гранита. — Понимаю, что ситуация не самая красочная для предложения. Но в другой момент я мог бы просто не решиться. К сожалению, у меня сейчас нет подходящего кольца, чтобы подарить его тебе как полагается. Но думаю, что это тоже подойдёт…
Я каким-то чудом умудрился снять кольцо, пока пытался не споткнуться в речи на чём-то. На сегодня хватит ошибок. И с торжественным видом я надел его на её безымянный палец.
— Я хочу, чтобы ты поняла одно.
Я сделал паузу, заглядывая в её невидящие, широко открытые глаза, пытаясь вложить во взгляд всю силу чувств, которую она не могла видеть, но, быть может, могла ощутить — как слепой ощущает тепло солнца на коже.
— Я настроен абсолютно серьёзно. Ты значишь для меня не меньше, чем я для тебя. Такого второго человека в этой жизни я уже не найду. И всей душой, всем, что во мне осталось после всего пройденного пути… я хочу провести эту жизнь с тобой. До самого конца. Каким бы он ни был. Вместе.
По её щекам вновь, медленно, предательски, прокатились две крупные, блестящие на огне слёзы. Они были как роса на лепестках цветка, раскрывшегося в кромешной тьме. Она не рыдала. Она просто сидела, а слёзы текли сами, смывая растерянность и страх, очищая душу от тяжкого груза одиночества и сомнений.
— Но я… я ничего не вижу, Катта. Я обуза, — прошептала она, и в этом шёпоте была не просьба о жалости, а последняя, отчаянная попытка быть честной, дать мне шанс передумать, отступить, пока не поздно.
— Тогда я буду твоими глазами, — без колебаний ответил я. — А ты… ты уже давно стала моим светом в этой тьме. Даже сейчас. Особенно сейчас. Слепота… Родословная… Проклятие… не определяет тебя. Ты всё та же Хон, способная найти решение для любой проблемы! Тем более у тебя есть я и Акира, а значит для нас нет нерешаемых задач!
Она медленно, будто боясь, что картина рассыпется, как мираж, высвободила одну руку из моей хватки. Её пальцы, неуверенные и дрожащие, потянулись вверх, нащупали моё лицо — лоб, сведённые брови, щёки, губы. Это был немой вопрос, последняя проверка реальности, попытка убедиться, что этот момент — не сон, не бред, не очередная иллюзия, порождённая отчаянием. На её ладони оставались влажные следы от её же слёз — солёные, как море, в котором тонут надежды и рождаются новые берега.
Потом её руки обвили мою шею, и она притянула меня к себе, прижавшись лбом к моему плечу. Её тело сотрясали беззвучные рыдания — не от горя, а от сокрушительного, всепоглощающего облегчения, как у человека, который наконец-то нашёл землю после долгого падения в бездну. Я обнял её своей единственной рукой, прижимая к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с моим, — два ритма, слившиеся в один, два одиночества, нашедших друг друга в кромешной космической тьме.
— Да, — наконец выдохнула она мне в плечо, слово, едва различимое, но весомее любого клятвенного обещания, высеченного на камне. — Да, я выйду.
— Хозяйка, — с тихой радостью промяукал Акира, наблюдая за нами.
Я закрыл глаза, прижавшись губами к её волосам. Вокруг по-прежнему лежала мёртвая, враждебная крепость, за стенами бушевала неизвестная угроза, а будущее было туманным и пугающим, как дорога, теряющаяся в предрассветном тумане. Но в этом маленьком круге света, в тихом звуке одного короткого слова, мы нашли то, что было прочнее любых стен, долговечнее любых империй и сильнее любых чудовищ. Мы нашли друг друга. И этого, в самый тёмный час, оказалось достаточно.
Мы пребывали в этом объятии, быть может, миг, быть может, целую вечность — время утратило свою власть в кольце нашего тепла. Но вдруг я ощутил на себе тот взгляд, уже знакомый, кровожадный и давящий.
Медленно, с нарастающим ознобом, я поднял голову. На том самом балконе второго этажа, где мы недавно стояли, в разбитой арке высились два силуэта — каждый под три метра ростом, возвышаясь над нами с довольным взглядом, словно охотники, которые поймали добычу. В тусклом, дрожащем сиянии свечей и костра я различил знакомые очертания и блеск гладкого, словно мраморного, камня. Это были те самые статуи из зала со скрижалью. Но сейчас они непонятным образом взирали прямо на нас. Их пустые глазницы казались бездонными провалами, всасывающими душу, и я почувствовал, как холод пробирает до костей, словно пальцы могилы уже сомкнулись на моем горле.
Ледяной комок сжался в моей груди, перекрывая дыхание, заставляя сердце колотиться в панике, как пойманный в ловушку зверёк.
— Всё. Уходим. Немедля, — слова мои прозвучали тихо, но с железной повелительностью. Я встретил взгляд Акиры, который уже поднялся, ощетинившись, шерсть его дыбилась. — Акира, её жизнь — любой ценой. Понял?
— Понял.
Я рывком встал, схватив руку Хон столь крепко, что она вскрикнула от внезапности и боли. К сожалению, сейчас мне было не до ласк. Я крутанулся, чтобы бежать в противоположный конец зала, прочь от этой сверхъестественной хрени.
И в тот самый миг, когда я отвернулся спиной к балкону, пред моим лицом возник каменный трёхметровый колосс — внезапно, не издав ни звук, не сделав ни шага, будто всегда здесь стояла. Я сглотнул, застыв, видя вблизи бездушные черты лица, вырезанные с хищной утончённостью, словно кто-то вдохнул в них жизнь. Краем глаз заметил каменные пальцы, которые замерли в нескольких сантиметрах от моей шеи, сведённые в удушающую петлю, готовый сомкнуться в любой момент.
Через секунду раздался взрыв.
Снаружи, с оглушительным ревом, ворвалось чудовище. Оно не отворило дверь — оно вынесло её вместе с частью стены, разрывая её на куски. Вурдалак ростом под пять метров, мчащийся на четырех костлявых, непомерно длинных лапах, его искаженное ужасом лицо обращено вспять, словно оно удирало от самого ада; серо-зелёная плоть свисала клочьями, израненная после какой-то битвы, с торчащими из тела острыми древесными кольями, пропитанными чёрной кровью. Он снёс Акиру с ног, словно пушинку, и пронёсся через зал, испуская нечеловеческий, пронзительный визг, от которого кровь стыла в жилах. Хон вскрикнула, сжавшись в комок, её тело дрожало от неизвестности, а я инстинктивно потянул её за собой, сердце мое колотилось так, будто вот-вот разорвётся.
Но шагнув назад, я ударился спиной во что-то неимоверно твёрдое и холодное — вторая статуя, материализовавшаяся позади, отрезая путь к отступлению, её тень нависла над нами, словно он хотел нас раздавить своими объятиями, но остановился на полпути.
Потеряв равновесие от столкновения, я тяжело рухнул на пол, увлекая за собой Хон, которая упала мне на грудь, её дыхание прерывистое, полное паники. Я машинально прижал её к себе, прикрывая своим телом, но взор мой метался в безумном ужасе меж тремя угрозами: двумя изваяниями и тем вурдалаком, который, подобно гигантскому пауку, носился по залу в исступлении, сея бардак в отчаянье, его свисающие клочья плоти хлестали воздух.
Я собрал в кулак последние крупицы сил для одного отчаянного удара по чудовищу, когда оно ринется на нас. Но оно не меняло пути. Эта тварь мчалось просто вперёд, сокрушая обломки мебели и... разбивая вдребезги одну из статуй. Каменные осколки разлетелись веером, острые, как кинжалы. Моё тело стало щитом для Хон, приняв на себя с десяток шипов.
Само существо, не замедляясь, пронеслось мимо нас к дальнему концу зала. Там оно резко замерло, развернулось. Его пылающие безумием очи на миг встретились с моими, и в них я увидел отражение ужаса превосходящий мой. И из перекошенной пасти вырвался не рык, но хриплый, исполненный первобытного страха вопль:
— БЕГИТЕ! ОНО ДОГОНЯЕТ! МОНСТР! МОНСТР!
Затем оно рвануло с места, канув в другом проломе стены, оставив по себе лишь эхо безумия, запах гниения и страха, который пропитал воздух, заставляя горло сжиматься в спазме.
— К-Катта...? — дрожащий, потерянный шепот Хон вернул меня к действительности, но её голос дрожал, как лист на ветру бури.
У меня не нашлось слов. Парализованный мозг отказывался собирать мозаику. Что-то заставило бежать это чудовище? Что-то, что следовало за ним, неумолимо приближается сюда? Что-то, страшнее оживших статуй и вурдалака вместе взятых, нечто, от чего даже монстры кричат в панике?
Ответ не заставил себя ждать, и он был хуже любого кошмара. Оставшаяся статуя внезапно с трудом повернулось, не сгибая колен, скрипя каменными сочленениями, будто противясь какой-то силой. Но она взирала не на нас. Её внимание пало в ту же точку, откуда примчался вурдалак. И на её безликом камне впервые проступило нечто, подобное... ужасу.
Из темноты того же пролома, снаружи, донёсся звук. Гул накатывал с большей силой, смешиваясь с ломающимися деревьями и ударами чего-то тяжёлого.
Тогда стена напротив нас — та самая, с парадным входом и массивными балками — просто рассыпалась. Акира, оглушённый, но уже на ногах, подбежал и встал пред нами, оскалив клыки, издавая низкий, непрерывный рык, в котором, кажется, не осталось надежды — лишь отчаянный вызов. Его тело дрожало, уши прижаты, как у зверя, чующего смерть.
Хон, все ещё прижатая ко мне, содрогалась от каждого громоздкого шага того создания по обломкам.
— Что происходит?! — её голос был полон чистой, неукротимой паники.
Я обнял её крепче, но руки мои дрожали, и мой собственный голос треснул от леденящего озарения, что это конец:
— К нам явилось нечто… страшное. Страшнее всего, что можно было выдумать.
Из клубящейся пыли и щебня, медленно, с каждым шагом вдавливая каменные плиты, вознеслась аура. Не просто тьма, но полночь, поглотившая само себя, отсутствие цвета и света столь абсолютное, что глаза отказывались её постичь, слепли от её мощи. Она не струилась, но давила, тяжким, вязким полем, приковывающим к земле не страхом, но чистой физической мощью, выжимающей воздух из легких, заставляющей тело вдавливаться в паническом бессилии. Будь она не столь всепоглощающей, мы бы уже бежали, крича от ужаса. Но ныне мы могли лишь застыть, парализованные её величием, сердца наши колотились в агонии, ожидая одного единственного исхода.
Из этого черного сияния выступил первый четкий силуэт. Существо, чьи контуры плясали и вибрировали, испуская низкочастотный гул, от которого дрожали кости и звенели зубы, словно сама земля стонала в муках. Тело его сокрыто было клубящейся тёмной энергией, что не горела, но пожирала понятие света, оставляя лишь пустоту. И внутри этого мрака, в области, где полагалась голова, пылали два ослепительных ядра, словно солнца белого каления, лишённые всякого выражения, кроме неумолимой, безличной мощи, что жгла душу. Казалось, оно восстало не из леса, но с самого дна преисподней, где корчатся забытые богами.
И в этот миг я постиг весь размах кошмара того вурдалака — ужас, что заставил даже монстра бежать в слепой панике. Ибо то, что шествовало к нам, не было чудовищем. То было воплощенное «Оно» — первозданным хаосом, пришедшим пожрать всё. Свечи гасли одна за другой, не от ветра, а будто фитили были перерезаны. Наш костёр схлопнулся, угли почернели в одном мгновение. Остался только тусклый, больной отсвет от тех двух ярких точек в центре пустоты.
Его взор пал прямо на нас, и одного этого хватило, чтобы возжелать самому о смерти, лишь бы не умирать в муках. Вокруг него, медленно, в чудовищном балете, кружили обломки стены, камни и щепки, удерживаемые его собственной, искажённой гравитацией, готовые обрушиться на нас в любой миг. Среди этого витали красные сгустки, полагаю, крови и всевозможные остатки чудовищ: рога, лапы, зубы, хвосты, головы… Плазма, паутина, колья, деревья, лёд, зелёная река, опоясывающие её шестью кругами… Чего только тут не было, будто оно желал всё поглотить, невзирая на происхождение.
Всё это зависло в воздухе, словно гравитация отменила себя вокруг этого места. Это было что-то превосходящее пределы возможного. Это было полное осквернение самой физики.
Если бы меня спросил: «Каким ты видишь конец света?», то ответ стал образ этого апокалипсиса, что открылся перед моими глазами. Мы для неё сейчас просто мусор на пути, который сгорит в её чреве.
Акира, стоявший на страже, внезапно напрягся ещё сильнее. Нос его судорожно затрепетал, втягивая воздух, уши прижались, затем выпрямились в непонимании. И после замолк. Он вслушивался в то, что таилось под рокотом разрушения. И тогда из его глотки вырвалось не предостережение, но имя, произнесённое с немыслимым, звериным изумлением, невозможным узнаванием, смешанным с паникой:
— Хей…ва…?
Вместе с гравитацией пропало ощущение времени. Хон дёрнулась, её ногти впились в мою руку, оставляя кровавые следы. И из наших уст одновременно вырвался синхронный звук удивления:
— А-А-А-А?!
Это существо, неразличимое за слиянием тьмы и света, но носящее имя подруги — имя, что теперь звучало как приговор. На этой невероятной, невозможной догадке, переворачивающей всё с ног на голову, паника хлестнула по нервам.
Хейва? Та смешная, вспыльчивая дурёха стала этим? Что они с ней сделали? Что в неё вселилось? Это правда она? Преображение? Или это самое Дитя Разрушения, о котором говорили скрижаль и демоны.
Закрыв один вопрос, на его место вырастали новые. И искать ответы на них не было времени, мы столкнулись.
И что же… мне делать? Она явно почует в Хон демона, и тогда… конец.