~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Запись бортового журнала Фисташки: №17
«Постоянно разрушая и восстанавливая себя, как феникс, можно стать сильнее. Словно сбрасываешь кожу, как змея, и рождаешься в новой форме — ближе к истине
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Привычный зелёный пейзаж Анималиса вдруг сменился на белый покров, будто планета решила примерить зимний саван. Голубое небо затянули серые облака, тяжёлые, как несбывшиеся обещания, скрывая жёлтые лучи солнца, которые обычно ласкали кожу. Я подняла глаза вверх, и на них медленно опускались снежинки — крошечные, идеальные кристаллы, каждый как осколок чьей-то разбитой мечты. Они таяли на моих ресницах, смешиваясь с потом от предыдущей драки, и это ощущение — холод вперемешку с жаром внутри — заставляло меня скрипеть зубами. Мир вокруг замер, как будто сама природа затаила дыхание, ожидая, когда я взорвусь.
— Ты хочешь на этой планете вечную зиму устроить? — дерзко бросила я Роланду, который стоял там, лепя снеговика, будто мы на детской площадке, а не на поле битвы. Его фигура в плаще казалась вырезанной из льда — холодная, неподвижная, с той же эмблемой на груди, что напоминала о «Тринадцати Чертях». Десять шипов, римская "X". Как будто он носил на себе метку судьбы, которую я так хотела стереть.
Он не поднял головы, продолжая катать снежный шар, но его голос прозвучал спокойно, как треск льда под ногами — предательский, но уверенный.
— Заманчиво звучит, но сейчас мне незачем. Я здесь не за погодой, Хейва.
— Тогда прекрати морозиться и свали, тебе же там кого-то искать нужно, — огрызнулась я, чувствуя, как чёрный ветер внутри меня начинает шевелиться, как зверь в клетке, почуявший кровь.
Он наконец выпрямился, и снеговик остался стоять — нелепый, с пустыми глазами, как зеркало его собственной души. Роланд повернулся ко мне, его глаза — два осколка арктического льда — впились в мои жёлтые, полные огня.
— Зачем идти, когда можно попытать счастье с тобой?
— Я под тебя не лягу! — выпалила я, чувствуя, как щёки вспыхивают, но не от смущения, а от злости. Этот ублюдок всего за три дня смог вывести меня из равновесия.
Он усмехнулся — тонко, почти снисходительно, как будто я была ребёнком, объясняющим взрослому, почему небо синее.
— Может, перестанешь казаться глупой? Ты знаешь условия. Либо ты побеждаешь меня, и я ухожу. Либо вступаешь в альянс, и уходим мы уже вместе.
— В обоих случаях ты сваливаешь, поэтому выполни эту часть сделки прямо сейчас, — парировала я, сжимая кулаки. Ветер вокруг меня закружился, чёрный и вихревой, как моя ярость, готовая разорвать этот снежный фарс.
Он поднялся в полный рост, и снег под его ногами скрипнул, как кости под прессом. Время для разговоров закончилось — это было ясно по тому, как воздух между нами сгустился, мешая полноценно дышать. Он приближался медленно, каждый шаг оставлял след из инея, расползающегося по траве, как паутина холода.
Я не стала ждать. Сосредоточившись, я соткала броню из тьмы — чёрный панцирь, облегающий тело, как вторая кожа, пульсирующий энергией, что отзывалась сердцебиением. Он был тёплым, как объятие ночи, но я знала: против его льда этого может не хватить. Вытянув руку, я выпустила чёрную пулю — сгусток искажённого пространства, вихрь, что мог разорвать реальность на клочки. Она полетела вперёд, разрезая воздух с воем, как раненый зверь.
Но Роланд даже не дрогнул. Пуля замедлилась в полёте, будто наткнулась на невидимую стену из густого мёда. Снежинки вокруг неё закружились быстрее, покрывая поверхность коркой льда, и вот она уже висит в воздухе — замороженная, хрупкая. Треск — и она распылилась, как стекло под молотом, осыпаясь искрами тьмы, что таяли в снегу.
В тот же миг я отпрыгнула назад, инстинкт выживания взвыл внутри, как сирена. На месте, где я стояла, выросла сосулька — острая, как кинжал, торчащая из земли, будто планета сама пыталась меня проткнуть.
— Это я стала сильнее, или ты решил поиграть в сострадательного отморозка? — выкрикнула я, приземляясь на ноги, чувствуя, как адреналин бегает по всему телу.
Его ответ был холоден, как дыхание ветра с полюса:
— Даю тебе надежду, чтобы в последний момент расколоть её.
— Жестоко, — фыркнула я, но внутри что-то сжалось. Этот ублюдок знал, как играть на нервах, как на скрипке — выжимая из меня ноты ярости и отчаяния.
— Как я тебе и рассказывал, — отозвался он, и в его голосе сквозила тень скуки, будто я была всего лишь развлечением на пути к чему-то большему.
Он рванулся вперёд — за секунду, быстрее, чем глаз мог уловить. Его ладонь протянулась ко мне, пальцы мерцали голубым свечением, как амулет на шее. Я отскочила снова, закрутившись в воздухе, и врезала ему пинком в бок — чёрный ветер усилил удар, отбрасывая его на пару метров. Но цена была высокой: моя нога по щиколотку покрылась льдом, холод проник сквозь броню тьмы, впиваясь в кожу иголками, как тысяча крошечных зубов.
— Сквозь тьму даже морозит, урод, — прошипела я, стряхивая лёд, но он не отлетал легко, цепляясь, как вина за душу. И как с ним бороться? Его сила — не просто холод, это порядок, навязанный миру, сковывающий всё живое в статую. Моя тьма — хаос, вихрь, но против его льда она казалась всего лишь дымом, рассеивающимся на ветру.
С его ног пополз лёд, замораживая выпавший снег, превращая землю в зеркало — гладкое, безупречное, отражающее мою фигуру в искажённом виде. Я хотела убежать, но тело не слушалось: одно его прикосновение — и вот я снова его скульптура из льда. Хотела рвануться, но ноги онемели, холод полз вверх, обволакивая меня полностью.
— Такой тихой мне больше нравишься, — сказал он, подходя ближе, его дыхание оставляло пар в воздухе, как призрачный шлейф.
Лёд сейчас был тоньше, чем в первый раз, и последующие тоже — мутный, но сквозь него я видела мир: размытый, как сон под водой. Слышала его шаги, эхом отдающиеся в голове, но ощущения... Адский холод начинал сводить с ума, как будто тело превращалось в тюрьму, где каждая клетка кричала от боли. Кости ныли, мышцы стягивало, а внутри — огонь ярости, что не мог прорваться.
Этот негодяй создал себе трон изо льда — величественный, с резными узорами, как корона из замороженных слёз — и сел напротив, наверняка чтобы по новому кругу вещать мне о присоединении, как я им нужна и тому подобную несуразицу. Его глаза смотрели на меня, как на экспонат в музее — с интересом, но без тепла.
— Хейва, я не устану говорить: вступай в наш альянс. Твой потенциал важен для нашего общего дела.
И что этот олух думает, я ему отвечу в таком состоянии? Совсем свои мозги заморозил? Я боролась внутри, чёрный ветер бушевал в груди, треща по льду, как трещины в стекле.
— Грубо, наверное, говорить «общее», — продолжил он, скрестив руки, его амулет сверкнул, отбрасывая голубые блики на снег. — Это больше о взаимной помощи друг другу. Мы свободны, но наши интересы переплетаются. И когда «Общий враг» придёт, нужно объединиться для битвы с ним.
Его слова эхом отдавались в моей голове, как проповедь в пустом храме. Общий враг? Альянс? Это звучало как цепи, перекрашенные в золото. Я не для того сбежала с Земли, чтобы снова склонить голову перед кем-то вроде него. Друзья — они были моей силой, не какие-то сомнительные организации, а именно они.
Холод жрал меня изнутри, но я чувствовала, как тьма набирает силу — не просто ветер, а ураган, питающийся моей упрямостью. Лёд трещал, таял под моим взглядом, температура вокруг была выше двадцати градусов, но он мигом опускал её до минус сорока, и явно сдерживался, ублюдок. Чтобы не убить меня слишком быстро? Чтобы сломать?
— Да иди ты к чёрту! — выкрикнула я, разбивая лёд вместе с естественным процессом оттаивания. Мои кулаки сжались, тьма хлынула наружу, разрывая его изваяние на осколки, что разлетелись, как битое стекло, сверкая в воздухе.
Роланд поднялся с трона, его глаза сузились, и воздух вокруг него задрожал. Лёд взметнулся преградой — толстой, непробиваемой, как стена между мной и свободой. Мой вихрь врезался в его ледяную крепость с ревом, от которого, казалось, сама планета вздрогнула — тьма против холода, хаос против порядка, как будто две галактики схлестнулись в смертельной схватке. Искры тьмы летели во все стороны, смешиваясь со снегом, что кружился в воздухе, как конфетти на похоронах. Стена трещала, но держалась — упрямая, как и её хозяин, — и я чувствовала, как моя энергия утекает, капля за каплей, в эту бездонную пропасть его силы. Роланд стоял за барьером, его силуэт размытый, как призрак в тумане, и его глаза — эти проклятые осколки льда — смотрели на меня с тем же снисходительным интересом, будто я была забавным экспериментом, а не угрозой.
Но в глубине души я знала: если не сломаю его сейчас, он сломает меня. И тогда... что будет с моими друзьями? С Фисташкой? С этим проклятым космосом, который стал моим новым домом? Я не отступлю. Никогда.
— Неплохо, — усмехнулся он, — но этого мало, Хейва. Ты всё ещё дерёшься как ребёнок, размахивая кулаками в темноте.
— Заткнись! — заорала я, отскакивая назад, чувствуя, как лёд под ногами хрустит, как мои собственные нервы. Он играл со мной, этот ублюдок, — давал надежду, как он сам сказал, чтобы потом расколоть её. Сердобольный парень? Ха! Это была маска, тонкая, как корка льда на луже, и под ней скрывался хищник, готовый вонзить клыки. Но я не из тех, кто ведётся на такие фокусы. Дай мне повод — и я убью тебя, Роланд. Разобью твой трон, заморожу твои амбиции в твоей же крови. Я не отступлю, даже если придётся жрать снег, чтобы остудить ярость внутри.
Стена рухнула — не от моей силы, а по его воле — осыпаясь осколками, что таяли в воздухе, оставляя после себя пар, как дыхание умирающего. Я не дала ему шанса на передышку. Сосредоточившись, я смешала ветер с тьмой по-новому — не просто вихрь, а лезвия, острые, как мои зубы в голодной ярости.
— Казе! — прошептала я, выпуская их веером, каждый клинок искажал пространство, разрезая снег на молекулы, летя к нему, как стая голодных волков. Может, если добавить скорости, если сделать их тоньше, острее — прорвёт его холод?
Но нет. Он поднял руку, и воздух сгустился, снежинки сплелись в щит — невидимый, но крепкий, как сталь. Мои лезвия врезались в него, искря, но замедлились, покрываясь инеем, и вот они уже висят, замороженные, как мои надежды. Треск — и они осыпаются пылью, безвредной, как пепел от сгоревшей сигареты.
— Опять? — фыркнула я, но внутри кипело замешательство. Что ещё? Что я упускаю? Я пробовала комбинации — вихрь с ударом, тьма с пулей, даже пыталась закрутить ветер в спираль, чтобы просверлить его оборону, как бур в лёд. Но каждый раз — то же самое: мой хаос встречал его порядок, и холод побеждал, сковывая, замедляя, превращая мою силу в статую. Как переступить этот барьер? Как перейти на новую ступень? Я чувствовала её — где-то внутри, как зуд в костях, как голод, что не утолить одним куском. Но как? Что нужно сделать, чтобы моя тьма не просто бушевала, а эволюционировала, чтобы сломать эту ледяную мразь?
В углу зрения мелькнуло что-то чёрное — ворон, сидящий на ветке ближайшего дерева, что чудом не замёрзло в этом снежном аду. Камио? Этот парень всегда был странным, с его способностью превращаться в птиц, но сейчас... Эй, может, он поможет? Я не просила раньше, но сейчас — почему нет?
— Камио! — заорала я, не отрывая глаз от Роланда. — Помоги, чёрт тебя дери! Воткнись ему в зад, или что там ты умеешь!
Ворон повернул голову, его глаза — чёрные бусинки — уставились на меня с таким удивлённым выражением, будто я только что предложила ему жрать червей на завтрак. Он наклонил голову набок, как будто размышлял, а потом... «Кар! Кар!» — каркнул он, расправил крылья и улетел прочь, хлопая ими с такой комичной важностью, будто спешил на важную встречу с другими воронами. Я моргнула, на секунду забыв о битве. Это... серьёзно? Он улетает? Как будто я позвала не союзника, а случайную птицу!
— Ах ты, дезертир пернатый! — заорала я ему вслед, чувствуя, как злость смешивается с смехом, булькая внутри, как газировка в трясущейся бутылке. — Беги, трус! Спрячься в своём гнезде и каркай там про героизм! — Но на самом деле я понимала: он не поможет. Камио — не из тех, кто ввязывается в чужие драки без причины. Это был мой бой, моя ступень. Оскорбления — просто чтобы выпустить пар, остудить эмоции, подойти к этой битве с холодной головой. Ирония, да? Холодной — против ледяного монстра. Ха. Ладно, Хейва, дыши. Думай. Ты не одна — у тебя есть тьма, ветер, и упрямство, что могло бы растопить целую планету.
Но Роланд не дал мне времени на размышления. Он шагнул вперёд, и стена льда — та, что только что рухнула, — ожила снова, вырастая волной, высокой, как цунами из океана. Она накрыла меня, как купол, сомкнувшись сверху, заперев в ледяной тюрьме — гладкой, прозрачной, с стенами, что отражали моё лицо: разъярённое, но с тенью сомнения в глазах. Холод хлынул внутрь, впиваясь в кожу, но я не дала ему шанса. Сосредоточившись, я создала тонкий слой ветра вокруг себя — не броню, а барьер, вихрь, что кружил близко к телу, отталкивая лёд на пару сантиметров. Это было как жить в мыльном пузыре посреди бури — хрупко, но пока держалось. Пространство сжалось: всего пара сантиметров свободы, и воздух... он заканчивался, густел, становился тяжёлым, как дым в запертой комнате.
Сердце колотилось, лёгкие жгли — вдох, выдох, но каждый глоток был меньше предыдущего. Паника царапнула внутри, как когти по стеклу, но я задавила её. Думай, Хейва. Ты не умрёшь здесь, как мышь в ловушке.
— Казе! — прошептала я, направляя ветер не наружу, а внутрь — покрывая голову вихрем, что кружил воздух, фильтруя его, как самодельный кислородный баллон. Это было ново: не атака, а выживание. Ветер шептал в ушах, принося кислород, но энергия таяла — экономь, дура, экономь.
Я сжала кулаки и врезала по стене — не всей силой, а маленькими, точными ударами, как молоток по гвоздю. Лёд поддавался — треск, осколок отлетает, ещё один. Но цена... Кожа на костяшках лопнула, кровь хлынула, горячая, смешиваясь с холодом, превращаясь в алые капли, что замерзали на лету. Руки превращались в мясо — рваные раны, ободранная плоть, боль, что жгла не хуже пламени Катты. Каждый удар отзывался вибрацией в костях, но я не останавливалась. Кусочек за кусочком — это был не прорыв, а выживание, медленное, упрямое, как росток, пробивающиеся сквозь камень.
Роланд стоял снаружи, наблюдая. Он чего-то ждал — не торопил, но и не помогал.
— Давай, Хейва, — шептала я себе, игнорируя кровь, что стекала по рукам, капая на снег внутри купола. — Разбей это. Разбей его. И тогда... тогда ты перейдёшь ступень.
Боль была топливом, замешательство — искрой. Ещё удар. Ещё трещина. И внутри меня что-то шевельнулось — новая комбинация? Новая сила? Я не знала. Но чувствовала: близко. Так близко, что могла вкусить её на языке, как кровь от разбитых губ.
Кровь сочилась из разбитых костяшек, горячая и липкая, но в этом ледяном аду она быстро смешивалась с осколками, что отлетали от стены — алые капли впитывались в лёд, застывая в нём, превращая мою тюрьму в кровавый кристалл. Каждый удар отзывался не просто болью — она становилась фоном, монотонным гулом.
Мои кулаки били снова и снова, маленькими кусочками отвоёвывая свободу, но разум... он путался, как нити в паутине, от этой бесконечной, повторяющейся пытки.
Разбить. Треск. Кровь. Разбить. Треск. Кровь.
Это было как шёпот безумия, отдающийся в голове: «Зачем? Для чего? Сдайся. Ты не сломаешь его, Хейва. Ты сломаешься сама. Кому ты нужна будешь побитая? Успокойся и прими это.»
Отчаяние накатило волной — чёрной, вязкой, как моя тьма, но без силы. Я замерла на миг, уставившись на свои руки: кожа ободрана, мясо висит клочьями, кровь капает на пол купола, замерзая в крошечные рубиновые бусины, что скатывались под ноги.
«Задуши себя», — шепнул голос внутри, тот самый, что иногда просыпался в тишине космоса. — Закончи это. Нет смысла корчиться, как червь в ловушке.»
Пальцы дрогнули, потянулись к горлу — холодные, скользкие от крови, — но в последний момент я врезала головой об лёд. Удар отдался в черепе молнией, мир на секунду вспыхнул белым, и я осела, хрипя.
— Дура! — заорала я на себя мысленно, собирая осколки разума, как битое стекло. — Ты не сдашься, слышишь? Не ему, не этому холоду, не себе! Ты Хейва Арэ, чёртова повелительница хаоса, а не какая-то сломленная кукла!
Не знаю, сколько прошло времени — минуты? Часы? Солнце, этот жёлтый свет надежды, поднялось в зенит, его лучи пробивались сквозь облака, слабо, но настойчиво, подтачивая лёд снаружи, как союзник, которого я не просила. Тепло — крохотное, жалкое — помогло: последние трещины пошли быстрее, и я вгрызлась в них, не только кулаками, но и зубами. От голода, что разъедал нутро, как кислота, я грызла куски льда — солёные от моей крови, тающие на языке, как отравленный снег. Пила эту мерзость, глотая комки, что скребли горло, утоляя жажду, но не жажду мести. Это было выживание на дне — мрачное, первобытное, где гордость тает, как эти осколки во рту.
Наконец, купол рухнул — не с грохотом, а с тихим вздохом, осыпаясь вокруг меня, как руины сгоревшего мира. Я вышла, шатаясь, как призрак из могилы: тело покрыто коркой льда и крови, смешанной в алый панцирь, что трескался при каждом движении; волосы слиплись в сосульки, пропитанные потом и морозом; кожа бледная, как у трупа, с синяками, что расцветали, как тёмные цветы; руки — окровавленные обрубки, пальцы онемевшие, висящие, как сломанные ветки. Это было хуже, чем в прошлые дни — те битвы с ним были просто разминкой, вспышками боли, что проходили, как гроза. А это... это было медленным умиранием, где каждый вдох — пытка, а тело — тюрьма из собственной плоти. Уступало? Нет, это превосходило всё: я выглядела как жертва космоса, измученная, сломанная, но всё равно живая. Живая, чёрт возьми.
Ноги отказывали — подкашивались, как у новорождённого оленя на льду, — но я шла вперёд, шатаясь, волоча ступни по снегу, что хрустел подо мной, как кости. Занесла окровавленную, ослабленную руку — ту, что ещё слушалась, — целя в него, в эту ледяную статую с глазами, полными фальшивого сострадания.
«Сейчас... сейчас я разобью тебя," — подумала я, но Роланд был быстрее. Его рука метнулась, хватая мою кисть — холод проник мгновенно, замораживая мышцы и связки, как вода в трещине скалы. Треск — и он разрушил их, разрывая ткани, оставляя руку болтаться, как марионетка с обрезанными нитями. Агония взорвалась внутри — не боль, а пожар, что жёг нервы, заставляя кричать, но я закусила губу, чувствуя вкус крови.
В отчаянии я рванулась вперёд, пытаясь укусить — зубами вгрызться в его руку, как зверь, — но он схватил меня за локоны волос, пальцы впивались в лицо, как когти. Швырнул об землю, проводя моим лицом по снегу, разрывая кожу на лице до мяса, — мир перевернулся, выбивая воздух из лёгких, — и уселся на мне, его вес придавил, как могильная плита. Холод хлынул — не просто мороз, а нечто живое, ползущее по венам, превращая тело в кроваво-ледяную статую. Кровь на руках замерзала, смешиваясь с инеем, образуя корку, что трескалась при каждом вздохе; кожа покрывалась узорами из замороженных ран, как татуировки агонии. Я не могла пошевелиться — только дышать, хрипло, судорожно, чувствуя, как жизнь утекает в эту белую ледяную пустоту.
Он наклонился ближе, его лицо — маска спокойствия, с лёгкой усмешкой, как будто мы болтали за чаем, а не в аду.
— Холод помогает избавиться от кошмарной боли, — начал он монолог шуткой, его голос мягкий, почти заботливый, но с подтекстом, что резал глубже любого льда. — Сейчас ты напоминаешь мне мою подругу, которую я также защитил.
Холод проникал глубже, не просто в кожу, а в саму суть — клетки замедлялись, как механизм, покрытый инеем, каждый импульс в мозгу растягивался, как тень в сумерках, тусклая и вялая. Мысли ползли еле-еле, вязкие, как смола в мороз, и я едва могла ухватить их, чтобы осмыслить этот кошмар.
— Твоё упорство... впечатляет, Хейва, — сказал он, его дыхание паром оседало на моём лице. — Нам не хватает такого человека, как ты. В нашем альянсе — те, кто сражается за выживание, но твоя воля... она как огонь, что не гаснет даже в снежной буре. Мы не настолько плохи, если смотреть на всю временную шкалу нашего существования. Чертями нас назвал народ — из страха, из невежества. Они увидели монстров, не пытаясь разглядеть человеческие черты под этим. Но мы такие же, как они. Тоже хотели жить спокойной жизнью — без войн, без теней прошлого. У каждого из нас в альянсе есть свои уязвимости. Но вместе... вместе мы сильнее. Мы заделываем пробоины в души, становимся целым. У тебя же тоже есть команда, которая закрывает твои потребности, твои желания и нужды? Ведь так? Они — твоя опора, как и мы могли бы стать для тебя.
Мысли... они едва шевелились.
«Команда... да...» — это всё, на что хватило. Простая, примитивная мысль, как вспышка в тумане. Они... нужны. Больше ничего. Ни плана, ни былого чувства чего-то больше в себе.
Роланд не останавливался, его слова лились, как талый снег по трещинам в земле, проникая глубже, в те места, где холод уже сковал всё живое.
— Ты молодец, что сама дошла до такого уровня — без наставников, без организаций. Но представь: вступи к нам, где сейчас два свободных места ждут таких, как ты. Ты бы продвинулась гораздо дальше, эволюционировала за пределы того, что можешь вообразить. Наш лидер заведует Астро-стеллой — это не Ноотех, что жрёт ресурсы ради себя. Астро-стелла работает во благо народа, во благо всех. Это не делает нас святыми, не отменяет плохих деяний — кражи, убийства, уничтожение городов и планет... Всё это было ради выживания. Не только нашего, но и самого человечества. Рано или поздно То Существо сделает свой ход. Мы даже не можем предположить, кто Оно и чего на самом деле хочет — это тень, что висит над всеми эпохами. Оно затронет в будущем всех, без исключения. И если ты правда дорожишь своими людьми — своей командой, своими близкими, — то тебе стоит прислушаться к моим словам. Мы — щит против этого невообразимого ужаса. Присоединяйся, и мы защитим всех вместе.
Голова... немного оттаяла, лёд на висках треснул, давая свободу губам — они шевельнулись, сухие, потрескавшиеся, как земля в засухе. Мысли всё ещё ползли медленно, но хватило на вспышку — не ярости, а чего-то острого, как осколок стекла в ладони. Я приоткрыла рот, воздух вырвался хрипом, и слова полетели, токсичные, интеллектуальные, как яд в вине — не грубый мат, а укол, что жжёт изнутри.
— Иди... к чертям... в свой альянс, — прошептала я, каждое слово выдавливая, как кровь из раны. — Ты... философствуешь о выживании... а сам сидишь на мне, как на трофее. Девушек... не так зовут под крыло — не замораживанием... и монологами о конце света. Сочувствую той... твоей подруге, которую «защитил». Наверняка... она теперь вечная статуя... в твоём ледяном музее отказов.
Мои слова повисли в воздухе — ядовитые, но слабые — и я ждала вспышки, ждала, что он разозлится. Но Роланд только тяжело вздохнул — звук вышел глубоким, усталым, как ветер в заброшенном каньоне. Не гнев, не удар в ответ — просто игнорирование, как будто мои колкости были всего лишь снежинками, тающими на его броне. Это задело глубже, чем любой мороз: он не разозлился, не дал мне удовлетворения от удара в цель. Просто... отмахнулся, как от назойливой мухи в арктической пустыне, победив меня даже словесно.
— Меня и мои действия можешь сколько хочешь обвинять, — произнёс он, голос ровный, без тени эмоций, как поверхность замёрзшего озера, под которой скрывается бездна. — Но...
Он встал, его вес наконец-то ушёл с моей спины, и воздух хлынул в лёгкие — холодный, но свободный. Я замерла, не веря: тепло? Оно ползло по всем моим молекулам, медленно, как рассвет после полярной ночи, растапливая лёд на коже, размораживая мышцы, что были скованы в кровавой корке. Кровь, замёрзшая в узорах агонии, начала таять, стекая по рукам тёплыми ручьями, смешиваясь с потом и грязью. Я моргнула, чувствуя, как клетки оживают — медленно, болезненно, — и удивление ударило, как волна: почему? Зачем он отпускает меня? Это... милосердие? Или ещё одна игра, чтобы сломать меня окончательно? Мысли, всё ещё вялые, как замороженные листья, кружились: «Что... за фокус? Он... растапливает?»
Инстинкт толкнул меня вверх — тело, измученное, но упрямое, попыталось подняться, мышцы, те, что ещё остались в живых, дрогнули. Я опёрлась на локоть, кровь с рук капнула на снег, окрашивая его в алый, и уже хотела встать, чтобы врезать ему, чтобы показать, что я не сломана... Но Роланд не дал шанса. Его нога метнулась — не просто пинок, а удар, полный силы, как молот Бога, кующий судьбы. Он врезался в мой бок со всей мощью, и мир взорвался: тело оторвалось от земли, полетело, как снаряд из пушки, прошибая воздух с воем.
Деревья — те, что были заморожены его холодом, хрупкие, как стеклянные стволы, — встретили меня на пути. Первое треснуло под ударом, как хрусталь под молотом, осколки льда и коры разлетелись, впиваясь в кожу; второе лопнуло пополам, ствол раскололся с грохотом; третье... я не считала, но каждый удар отзывался в костях, как землетрясение, разрывая мышцы, выбивая воздух. Замороженные, они помогли растрескаться — не выдержали, рассыпаясь в белую пыль, — но результат был ужасающим: тело кувыркалось, как тряпичная кукла в урагане, боль вспыхивала везде, кровь хлестала из новых ран, смешиваясь с снегом в полёте. Я рухнула наконец, врезавшись в сугроб, что смягчил падение, но не агонию — рёбра ныли, как сломанные струны, лёгкие горели, а мир кружился в красном тумане.
Я харкнула — остатки крови вырвались из горла, тёмные, вязкие, окрашивая снег в чёрно-алый узор, как картина безумия. Мысли... они угасали, как искры в снегу: «Не... могу... больше...» Тьма накрыла, густая, как моя собственная сила, но без контроля — просто пустота, где боль наконец-то затихла, унося меня в небытие.
Тьма сомкнулась надо мной, как пасть чёрной дыры, жадно поглощающая свет — и меня вместе с ним. Сознание растворилось в бездне, где время потеряло смысл, а боль стала далёким звуком, пульсирующим в костях.
***
Три дня... или это были века? Они проносились в моём бреду, как кошмары, сшитые из осколков реальности: лёд, впивающийся в кожу, как тысячи игл; кровь, замерзающая в венах, превращая тело в статую агонии; Роланд, его глаза — холодные, как звёзды в пустоте космоса, — и его слова, отдающиеся в голове, как приговор. Меня кидало в жар ночью, тело горело изнутри, пот лился ручьями, смешиваясь с тающим льдом, и я просыпалась — на миг, хватая воздух ртом, как утопающая, — но боль накатывала волной, рвущей мышцы, и я снова отрубалась, не успев даже окинуть взглядом эту проклятую планету, где снег казался могилой для моих надежд. Кошмары кружили: Мария с её безумной улыбкой, Бакс чуть ли не убивший Хон и насмехающийся над всеми, Эйриан убегающая вся в слезах от Найса, смотрящий на меня высокомерно... Всё смешивалось в лихорадочном вихре, где я падала, падала в бездну, и только голод — вечный, неутолимый — шептал: «Выживи. Съешь. Поглоти, Хейва, этот ненавистный нам мир.»
***
И вот, ночью, я очнулась — резко, как от удара, дыхание вырвалось быстро, судорожно, как будто лёгкие только что вспомнили, как работать. Сердце колотилось, стуча упорно в висках, но... тепло? Оно обволакивало меня, мягкое, как объятие Эйриан. Я моргнула, фокусируя взгляд: рядом тлел костёр, языки пламени плясали в темноте, отбрасывая тени на снег, что теперь казался не врагом, а просто фоном. Роланд сидел там, покручивая вертел с Фурмилдами — эти пушистые создания, что напоминали Акиру, но теперь... теперь они были мясом, шипящим на огне, с ароматом, что врезался в ноздри, как крюк.
Голод проснулся с ужасной силой. Он затмил всё: боль в руках, нытьё в рёбрах, даже мысли о том, где я и почему. Я рванулась вперёд, на четвереньках, как зверь, ведомая только этим инстинктом — сожрать, наполнить пустоту внутри. Роланд не препятствовал, просто отодвинулся, давая мне окорок — сочный, горячий, с хрустящей корочкой. Я вгрызлась в него зубами, не думая, не жуя толком, глотая куски, как будто это был эликсир жизни. Мясо таяло на языке, сок стекал по подбородку, смешиваясь с потом, и я не замечала ничего — ни его взгляда, ни того, что он дал мне это добровольно. Голод был всем: немерный, как аппетит чёрных дыр, что пожирают галактики, не оставляя даже света.
Но потом... когда пустота в животе заполнилась, разум шевельнулся — медленно, как после долгого сна. Я уставилась на обглоданную кость в руках, и мысль ударила: это было живое существо. Пушистое, с глазами, как у Акиры. Что я наделала? Съела... как монстр. Тошнота подкатила, но голод был сильнее, удерживая еду внутри.
— Я ужасна.
Роланд, сидящий напротив, наконец заговорил — голос спокойный, как треск костра, но с ноткой философии, что резала, как скрытый нож.
— Такая суть природы, Хейва. Пищевая цепочка, естественный отбор. Жалко, но жить должно хотеться больше тебе. В первую очередь думай о себе. И тем более, на Земле мы едим кур, телятину, свиней — и никого не смущает. А в некоторые времена людям приходилось есть своих питомцев... и даже себе подобных. Это нормально, когда идёт речь о твоём праве на жизнь.
Я задумалась — слова проникали в голову, как дым от костра, обволакивая. Он прав? Я... да, соглашусь. Сама не чиста: вспомнила минотавра, того, кого сожрала на станции — недалёк от человека, с его рогами и мускулами, но тогда... тогда я думала только о выживании. Осуществить цель. Жить.
— Почему... сейчас ты не пытаешься меня убить? — вырвалось у меня, голос хриплый.
Роланд пожал плечами, его амулет сверкнул в свете огня.
— У меня нет такого приказа. И то, что я придерживаюсь — воспитывать новобранцев, чем искать подходящего в стоге сена.
— Иди... на хрен со своим альянсом, — огрызнулась я грубо, но в голосе не было прежней силы — только усталость.
Он усмехнулся — не зло, а как учитель, смотрящий на упрямого ученика.
— На самом деле я пришёл за Марией.
Я засмеялась — хрипло, надрывно, думая, что это шутка, фарс в этом снежном аду. Мария? Эта рыжая психопатка с её револьверами и бездарной способностью? Ха!
Но Роланд не смеялся. Он наклонился ближе, глаза серьёзные.
— Представь батарейку: ты бежала, но устала на полпути, не закончив. А тут тебя заряжают — и ты снова как новая, можешь драться.
— Я... слабая. Зачем я вам? — пробормотала я, чувствуя, как слова вытекают медленно.
— Ни каждый может выдержать то, что пережила ты за последние дни. Даже чуть сама себя не убила, но твоя воля оказалась сильнее. Основная суть — не сила, а умение пользоваться своими способностями. Ум, хитрость, амбиции, желание, выносливость и другие физические показатели, взгляды, психологическое развитие… Всего и не перечислить, что делает тебя особенной. Не обязательно знать всё или иметь большое количество комбинаций навыков.
— Уверена, что если вас так бояться, то такая жалкая, как я, вам не нужна.
— Это правда, что в нашем союзе есть монстры, что могут содрогнуть всю Вселенную по желанию. Хотя по правде, это первые двое. Они настоящие монстры. Халакорт и Аурикс не менее опасные, но на этом список закончился. Дальше идут универсалы, нужные для того или иного задания. У нас есть план подготовки к финальному сражению. И даже если оно случится не на нашем веку, то к этому мы тоже готовы. Хейва, ты ведь понимаешь, почему я не убил тебя теперь?
Я кивнула — медленно, как в тумане.
— Теперь догадываюсь... Вы хотите, чтобы общий потенциал человечества рос. Чтобы противостоять какому-то там врагу?
— Именно, — ответил он. — У меня нет доказательств и, может, я всё знаю в общих чертах, но у меня нет причин сомневаться в таких людях.
В груди кольнуло вина, хотя он сам виноват, что вывел меня.
— Извини... за слова о твоей подруге, — пробормотала я, кланяясь в японской манере, лоб коснулся снега, холод напомнил о боли.
— Не переживай по этому поводу, — отмахнулся он. — Ударил я забавы ради. Умерла бы — то очевидно, что достигла предела, а так сумела потрепыхаться. К слову, я мог бы забрать награду за твою голову, но знаешь, зачем мы вообще их назначаем?
— Такие, как вы... забавы ради, — фыркнула я.
Роланд посмеялся — искренне, хлопнув в ладоши, похвалив:
— Талант не бояться сильных! — а потом добавил, — ... мир намного сложнее устроен, чем на первый взгляд может показаться. Награды от нас нужны для того, чтобы ненужные глаза гонялись за такими, как вы, разгружая нас от постоянных битв. Есть ещё много факторов… Но зачем тратить время на объяснение. Со временем сама всё поймёшь.
После событий на станции, я поняла всю серьёзность ситуации и когда столкнулся с ним, то окончательно убедилась, что наше с Эйриан первоначальное желание жить беззаботной новой жизнью — провалилось. Когда-то это должно было случиться, разрушив спокойную жизнью. Но если есть что-то угрожающее в таком масштабе, которому говорит он, то лучше быть готовым, чем умереть даже не попытавшись.
— Тогда поэтому к вам идут? Не ради разрушения, а защиты?
— Каждый в альянсе преследует свою цель. Мы никого не держим, давая свободу и возможность жить с теми, кто их примет. Если общество их не приняло, отвергло, то почему бы не создать своё? Монстра может понять только монстр. Хотя были и те, кто ушли, но спустя годы они насмотрелись достаточно, чтобы понять, ради чего мы воюем. И даже не состоя в альянсе, будут рады помочь, когда придёт время. К сожалению, уже многих не стало.
Я пожала плечами:
— Больше на секту помешанных смахивает, чем на что-то серьёзное. Во что-то поверили, за что-то погибли.
— Согласен, что похоже, — кивнул он. — Но будь у тебя больше времени разглядеть всю историю, то поняла, кто по итогу говорил истину.
Роланд встал, разминаясь — мышцы под плащом перекатывались, как лёд под водой, — и я инстинктивно рванулась на четвереньки, как пантера в засаде, готовая к прыжку. Во рту всё ещё торчала кость от Фурмилда — обглоданная, как моя гордость, — и я оскалилась, ветер внутри шевельнулся слабо, но упрямо.
Он улыбнулся — не угрожающе, а как игрок, заканчивающий партию.
— Дам ответ на любые три вопроса, если знаю ответ на них.
— Что ты собираешь делать?!! — ляпнул я первое, что пришло в голову, после многих помешательств за короткий срок: лихорадка, боль, голод.
— Пойду дальше искать нам союзников. Белладона очень сильно хотела Марию, но сейчас сражаться с целой страной нет желания. На примете есть Кассандра и Панацея, попробую их уговорить. Всё же два места нужно заполнить. Может по пути ещё найду кого-то или поступят новые указания.
Я осознала — дура! Зря потратила вопрос на какую-то ерунду.
— Как... мне стать сильнее? Объясни все нюансы моей силы!! — прыгнула я к нему под ноги в поклоне.
Роланд выдохнул, пожимая плечами, но улыбнулся — уголки губ дрогнули, обещая тепло под холодом. Он не ответил сразу — просто опустился на колени, снег хрустнул под его весом, и его глаза оказались на одном уровне с моими. Он протянул руки, хватая меня за плечи — пальцы холодные, но не морозные, как раньше, — и поднял меня, заставляя сесть прямо, как будто я была сломанной куклой, которую он решил починить. Его хватка была твёрдой, но не болезненной, и это... сбивало с толку, как внезапный глоток тепла в арктической буре. Я моргнула, чувствуя, как мышцы ноют, но не сопротивлялась — сил не хватило бы даже на то, чтобы огрызнуться сразу.
— Представь себе две точки: ты и я, — начал он, и голос его стал низким и наставительным. — У каждого из нас есть внутреннее поле, сырая сила, которую можно перекраивать и столкнуть. Но чтобы это делать, нужны врождённые паттерны в мозге. Узоры нейронных связей, заготовленных ещё до рождения.
— Как предрасположенность к музыке? — предположила я.
— Именно. У одного — архитектура мозга, чувствительная к ритму и вектору. У другого — к статике и покою. Моя была к холоду. Но это была лишь черновая заготовка. Годы, проведённые в обнимку со стужей, отточили эти связи. Мои мысли о холоде, мой страх перед ним, а потом и слияние с ним — всё это выстроило в моей нейронной сети идеальную, отполированную схему. Я не думаю о способности — я мыслю ею. Мой мозг научился видеть первоначальную идею холода, потому что был с рождения для этого предназначен. Это как спящий ген, который включается лишь при определённых условиях. Он заложен в самой основе нашего тела, в древних цепочках, что мы унаследовали от предков. Мои предки не одно поколения росли в холоде, и их тела адаптировались.
Он сделал паузу, давая мне это осознать.
— Эта адаптация осталась во мне как потенциал. Я много жил на холоде и пережил достаточно, чтобы не просто включить этот ген, а приблизиться к самой сути явления. И вот, когда твоя голова живёт в одной мысли, обволакивая ею с разных сторон, ты не просто размышляешь — ты даёшь телу команду на глубокую перестройку. Ты внезапно начинаешь видеть сквозь сложный механизм по деталям, а потом собираешь его заново, но теперь он понятен тебе до последнего винтика. В тот миг твоё поле, тело и разум обретает форму, окончательно синхронизируясь друг с другом, и потенциал становится умением.
Я пыталась переварить это — слова кружились в голове, как снежинки в вихре, но не складывались в картинку. Что за поля? Что за перекраивание? Мой разум, всё ещё замедленный после холода, хватался за обрывки, но они ускользали. Ничего. Только раздражение нарастало, как голод после долгого поста.
— Слишком... сложно, — подумала я, и слова вырвались наружу, острые, как осколки льда. — Ты... слишком сложно рассказываешь, заумный ты... интеллектуальный выскочка, — огрызнулась я, оскорбляя его высокий ум сарказмом. — Говоришь, как будто я в твоей академии монстров сижу, а не на снегу валяюсь!
Он улыбнулся — тонко, без злобы, положил на мою голову свою руку и стал трепать, приводя мои волосы в ещё больший беспорядок.
— Смешно тебе, да?
— Сейчас ты на том этапе, когда всё кажется сложным как раз, но пройдя путь, увидишь, как на самом деле очевидно всё было.
Я фыркнула, но внутри шевельнулось воспоминание — Хон, её лекции о науке, о энергии. Катта с его наставлениями о природе энергии.
— Хон... говорила про какие-то первоначальные стихии, — пробормотала я, голос слабый, но упрямый.
Роланд кивнул, продолжая трепать мою макушку. Его хватка была чертовски сильна, но на удивление тепла в этом снежном аду. На секунду я даже дала себе слабину начав таять под ним, но тут же собралась, не давая ему победить хотя бы в этом.
— Это правда. Наш лидер выяснил, что наша Вселенная — это как дом, построенный из одного материала: первоначальной чистой энергии, которая немного мутировала под каким-то воздействием, зародив первые четыре элемента. Если проще: представь маленькую частицу с нулевыми значениями. Они как бы одновременно есть, но ничего из себя не представляют. Нулевая энергия. Измени ты одну строчку, поставив вместо нуля — единицу, то она приобретает эти свойства. Это как градация от плохого к хорошему, двигая ползунок, ты можешь выбрать, сколько того или иного будет присуще ей.
Злость накатывала, как волна — не ярость битвы, а раздражение от бессилия. Слова... опять слова, как лабиринт без выхода. "
— Учиться... опять учиться, — подумала я, выдохнув тяжело.
Я топнула ногой — три раза, снег взметнулся, как белый пепел, — и заорала, чувствуя, как голос дрожит от усталости и гнева:
— Мне нужно... больше учиться? Ты... заумный чёрт! — топнула я со всей силой ногой в снег, как в барабан. — Скажи лучше, что мне делать-то нужно, чтобы стать сильнее, а не лекции свои глупые тут рассказывай!
Роланд не дрогнул — просто продолжил, голос ровный, как поверхность его льда.
— Тебе постоянно нужно выпускать свою энергию и поглощать её со всего вокруг. Камень в сердце — это источник твоей силы, который формирует её. Одновременно мышца, как и сердце, что разносит частички энергии по всему телу; батарейка, которая накапливает, но только биологическая, которая может постепенно эволюционировать; а также преобразователь, который поглощает и формирует энергию во внешней среде. Как кожа, которая пассивно поглощает воздух, так и твой кристалл отделяет от других частиц именно чистую и первоначальную: из еды, воды и воздуха. Сам кристалл — это экземпляр, сформированный прямо под тебя.
— Значит… больше учиться? — буркнула я, чувствуя, как раздражение кипит, как суп в кастрюле.
— Ты истратила свои вопросы, — ответил он, проходя мне за спину, пытаясь раствориться в начавшемся пурге. — Неосознанно задала даже больше, чем нужно. Я и так много уже рассказал, но добавлю ради бонуса, что ты меня сумела развлечь, ещё немного информации. Сила формируется не только из энергии, но и тех факторов, что делают тебя крепче: терпение, сила, выносливость... Попробуй для начала просто рукой раздавить камень. Получится — переходи к следующему этапу, так постепенно дойдёшь до чего-то большего.
Я фыркнула — громко, и скривилась:
— Это... потеря времени. Раздавить камень? Я не ребёнок в песочнице!
— Полагаться только на свою способность — глупо, — парировал он. — А вдобавок, твоя выносливость влияет на количество выпускаемой энергии. Для начала попробуй пойти по моим советам, а не возмущайся по чём зря, а то в следующий раз будешь три года ломать настоящий лёд.
— Ты... всё же сдерживался, играясь со мной, как с маленьким котёнком, негодяй!!
Роланд уже уходил — фигура растворялась в снежной мгле, как призрак в тумане, но его голос отозвался, тихий, но проникающий в саму душу:
— Холод может погубить семя, что не успело взойти.
И в этот миг небо разверзло свои облака, отдавая власть солнцу. С меня стекала вода от растаявших в одно мгновение снежинок. Испарения тут же уходили вверх, возвращая лугу его привычный зелёный цвет.
Я стояла там, на коленях, чувствуя, как влага капает с волос, с одежды, с кожи — холодный пот, смешанный с талым снегом. Мир вокруг оживал: белый покров отступал, обнажая траву, что пробивалась сквозь, упрямая, как моя собственная воля. Солнце жгло глаза, слепящее, безжалостное, но в этот раз — не враг, а союзник, растапливающий остатки льда в моей душе. Я не чувствовала привычную его ауру — тот холодный шлейф, что полз по коже, как паутина, сковывая движения. Роланд ушёл насовсем, растворился в горизонте. Не знаю, увижу ли я его ещё когда-то, но понимала: в следующий раз будет всё иначе. Не просто битва — столкновение миров, где моя тьма либо поглотит его лёд, либо... ну, лучше не думать об «либо».
Его слова отпечатались во мне — не как груз, что давит плечи, а как семя, прорастающее внутри, чьи корни тянутся вглубь, цепляясь за каждую клетку. Я почувствовала движение где-то в себе — не в мышцах, не в костях, а глубже, в той самой «батарейке», что он описывал. Будто пробуждение чего-то большего: тёплый вихрь, не просто ветер, а буря, что набирает силу, кружит в груди, толкает эту красную жидкость быстрее, а сердце теперь не просто качает кровь, а энергию — чистую, первоначальную. Это было как зуд в венах, как голод, что не утолить едой, — ощущение, что внутри меня раскрывается дверь, за которой... что? Сила? Тайна? Я не знала.
Руки дрожали, не от холода, а от этого нового потока — он пульсировал, как живое существо, шепча: «Расти. Меняйся». Но что делать? От чего отталкиваться? Я сидела там, на мокрой траве, и грусть навалилась, тяжёлая, как мокрый снег. Не знаю своих родителей — это загадка из прошлого, что могли бы дать ключ, подсказку. Сомневаюсь, что могу рассчитывать на что-то крутое, на великое наследие. Я — просто Хейва, брошенная где-то в подворотне Японии. Как понять то, чем обладаю, если корни обрублены? Это было как стоять на краю обрыва, глядя в пропасть, где могла бы быть лестница, но её нет — только ветер, что толкает вперёд, в неизвестность.
Я заставила себя подумать — медленно, как после лихорадки, собирая обрывки. Люди... они склонны к подвижности или покою, к созиданию или разрушению. Как Роланд — холод, что сковывает, но и сохраняет; как я — тьма, что разрывает, но и защищает.
Всё зависит от того, в какую сторону прорастёт семя. Почвой и удобрение для него служит жизненный опыт. В свои семнадцать лет я ещё далека от таких, как он — монстров, что перекраивают фундамент по прихоти. Интересно даже, какой у меня код ДНК: цепочка, что таит секреты, или просто случайный набор, как звёзды в хаосе космоса? Но... это не важно. Я встану. Я найду путь. Потому что если не я, то кто защитит мою команду? Мою Фисташку? Этот проклятый, но родной космос?
Я поднялась — шатко, но упрямо, — и посмотрела в небо, где солнце сияло, как обещание. Этот отморозок ушёл, но оставил ироничный след — не холод, а огонь сомнения. И внутри меня... это движение росло. Я шагнула вперёд, чувствуя, как тьма шепчет: «Начни.»