__/ \__ __/\__
Заметки Хон: №13769
Унисон — явление, при котором поля двух архитекторов перекрываются, создавая единое энергетическое пространство. Внутри него рождается сила, невозможная поодиночке. Это не просто слияние способностей — это новая форма.
По моим ранним наблюдениям, унисон возможен лишь при определённой синхронизации импульсов кристаллов. Мой «фоносканер» (пока лишь экспериментальный) зафиксировал сходство частот у тех, кто переживал это. Словно два источника звучали в одной тональности.
Но дело не только в частотах. Всегда присутствует нечто личное: доверие, понимание, эмоциональная открытость. Даже кратковременная. Я видела, как унисон возник между людьми, далекими по характерам — но близкими в моменте.
Возможно, энергия просто узнаёт в другом то, что не может выразить одна. Научный язык называет это резонансом. Я — встречей. Именно так рождаются силы, которым не придумали названий.
^^~~^~~^~~^~~^~^~~^~~^~~^~~^^
Тьма.
Не ночь. Не мрак. Даже не космос. В нём есть звёзды, отголоски света, притяжения, частицы. А здесь — неотменимая, фундаментальная ничегошность. Не чернота — отсутствие цвета. Не тишина — отсутствие колебаний среды.
Абсолют. Лишённый структуры, лишённый координат. Здесь нет ни гравитации, ни даже концепции «внутри» и «снаружи». Только я. Или то, что когда-то носило это имя.
И самое пугающее — я сознаю это.
Не чувствую тела. Ни давления, ни температуры, ни конечностей. Нет дыхания. Только мысль. И то — не как поток, а как обломки. Обрывки сигнала, мечущиеся в молчаливом эфире. Логика, лишённая входных данных. Сознание, болтающиеся в изоляции. Совсем ничего. Абсолютное ноль-целых-ноль-всего.
Это не сон — сны всегда оставляют отпечаток. Здесь нет даже шрама. Нет памяти. Нет направления. Только пустое «я», зависшее между ничем и никем. И если смерть существует как состояние, то она, скорее всего, выглядит именно так.
Так, значит, вот как она выглядит?
Не вечная боль. Не свет в конце тоннеля. Не суд. Не перерождение.А… логическое обнуление.
Бесконечный, математически безупречный ноль. Будто меня вычли из мира, а остаток уравнения продолжил жить без меня. И всё, что осталось — побочные вычисления: мысли, обрывки памяти.
Но, чёрт побери, воспоминания всё ещё сопротивляются. Как бактерии, выжившие после стерилизации. Они всплывают хаотично, не по хронологии, не по значимости. Мозг, как архиватор, выбрасывает случайные фрагменты — пока ещё может.
Жизнь. Моя. Без пафоса, без вселенской миссии, но настоящая. Сложенная из сотен переменных, в которых не было смысла — пока не сложился итог.
Не легенда. Но и не пустая.
Не статистика в демографическом отчёте, не «ещё одна», не «тоже училась», не «Родился. Существовал. Умер». Я жила. Иногда бессмысленно, иногда смешно. Иногда — по-идиотски. Но это была моя жизнь.
Вот рождение. Тепло материнских рук, угасающее быстрее, чем я успела его запомнить. Затем дом, где было слишком тихо, чтобы не слышать собственных мыслей. Несколько кадров и потом – школа. Место, где оружие — это интеллект, а защита — сарказм.
Первый день рождения, который стал экспериментом по самоликвидации доверия. Самоуничтожение — не из боли, а из чистого научного интереса: а что, если выключить себя?
Кокон. Не защита. Изоляция. Чтобы не мешали деградации. Следом — сбой в системе. Эйриан и Хейва — одна дышит страхом, другая — как сверхновая: слишком яркая, чтобы быть рядом, и слишком живая, чтобы отпустить. Их вторжение — как вирус, но с побочным эффектом эмпатии.
Фильм ускорялся, будто кто-то специально выкручивал ползунок скорости, желая пробежаться по моей жизни, словно говоря: «Со временем она пробегает моментами, что даже не замечаешь этого.»
Появление Дарьяны, беззаботно проведённое время в компании друзей, лаборатории и научные выставки. Первые научные успехи.
Может не такие значимые, но сделанные моим умом.
Тёплый кофе в холодное утро. Смех, который уже не повторится. Чей-то взгляд, полный то ли жалости, то ли нежности. Боль, которая когда-то казалась концом света, а теперь — просто штрих в памяти. Зоопарк, в который я вляпалась по навигационным наставлениям Эйриан — и осталась. Не ради науки. Ради тепла, которое ненавидела и жаждала одновременно.
Энигма. Полёт в космос. Первая собственная лаборатория, где пробирки слушались меня лучше, чем люди. Станция Нуль. Исследования. Аномалии. Пираты.
Фисташка. Мой новый маленький мир, мой летающий компромисс между одиночеством и «боже-мне-снова-нужен-кто-то-рядом».
Вспыли образы Акиры и Катты, отдав мнимым теплом, наверняка, придуманным моим подсознанием.
И как на зло последние события пронеслись как одно: тюрьма, ответственность, пробуждение сил, жертва и…
…мой конец.
Последний файл. Последняя запись. И то — стирается.
И вот уже даже воспоминания становятся чужими. Как будто это не я, а кто-то другой проживал мою жизнь, а я лишь наблюдала. Научный эксперимент с потерей идентичности.
Момент перед смертью — это не киноплёнка. Это — сжатие. Словно вся твоя история уместилась в кристалл, который готов лопнуть от перегрузки.
Но даже этот кристалл — тускнеет.
Вокруг — не просто тьма. Даже не её отсутствие. Отсутствие самого понятия «вокруг». Как если бы ты пытался описать цвет человеку, рожденному слепым.
Время не идёт — потому что времени нет. Пространство не пустое — оно не определено. Всё, что остаётся — попытка понять: я ещё существую или уже стала постскриптумом в чьей-то биографии?
Будет ли конец? Или смерть — это и есть вечное забытьё, где даже воспоминания растворяются, как следы на песке?
Я не сплю. Не существую. Я просто… перестаю быть.
Жалею ли? Жалость — категория осмысленного. Оно требует субъекта, эмоции, времени. А здесь — ни мыслей, ни смысла. Обыкновенное ничто. Молчаливое, глухое, вязкое, как туман между звёздами.
И в тот момент, когда всё произошло — не чувствовала. Не думала. Просто действовала. Как будто это было встроено. Как будто вселенная, как уставший программист, запустила скрипт: «Сохранить остальных. Удалить себя.»
Цена? Догадывалась…
Я знала: за всё платят. Всегда. Знала, что эта цена будет высокой, — и всё же шагнула. Просто не могла иначе. И всё же…
Наверное, жаль не саму себя, а только то, что не успела.
И тут как напоминание, едва заметный импульс прошёлся по восприятию, будто родилась мысль, царапнув сознание: не всё было сделано.
Не закончила расчёты. Не завершила проекты. Все схемы и идеи — всё, что так долго собиралось по частицам, как хрупкая структура в вакууме. Всё ещё не проверено. Не доказано. Не записано. Не защищено. Всё ещё могло поменять мир, хотя бы в пределах одной галактики.
И — Катта.
Не рассказала ему… о том, что за его полуулыбкой я видела надежду. Что, если бы я решилась любить, — это был бы он. Но в итоге, из-за моего характера, ему было не суждено узнать, что за каждым моим сарказмом пряталось глупое, упрямое и нелогичное «нравишься».
Я — великий аналитик, специалист по вскрытию вселенной — не смогла однажды открыть собственное сердце.
Может, будь у меня шанс — я бы вырвала его у времени. Вцепилась бы в каждую возможность, как в спасательный буй. Не тратила время на сомнения. Я бы жила, а не только анализировала.
Но человек — это парадокс: начинает ценить воздух, когда уже тонет. И если меня сейчас кто-то слушает, пусть даже это только остаточный резонанс мыслей в Эфире, — знай: мы не вечны.
Даже те, кто прячется за интеллектом. Даже те, кто отказывается чувствовать.
Даже я.
И всё же, ирония: именно сейчас память оживает. Не сначала — нет.С середины. Как испорченная плёнка, в которой стёрлись вступительные титры, но осталась сцена вторжения.
Тот самый абсурдный, нелогичный, но — судьбоносный день.
Вот я стою на крыльце, растрёпанная, как после сражения с одеялом и бессонницей. Волосы — как спутанная антенна. Под глазами — полярные круги. На губах — крошки хлеба (непонятно с какого дня). Одежда — ночнушка, гордая представительница раздела «дно текстильной эволюции».
А за забором — шум. Реальный. Нарушающий периметр. Непозволительный.
П-р-и-в-е-е-е-е-е-т! — надрывно пронёсся голос.
Мозг тут же определил источник — беловолосое существо, воплощение звукового террора.
Мой слух, привыкший к тишине, принял это как атаку. Я зажала уши.Сравнимо с тем, как если бы тебе в ухо сунули динамик с максимальной громкостью и включили запись солнечной вспышки.
Но... удивительно.
Даже в моём текущем состоянии — а это было что-то среднее между «призрак оперы» и «ошибка системы» — в их взглядах не было ни отвращения, ни насмешки. Только... странное понимание. И что-то, похожее на сочувствие. Без жалости. Просто — тёплая констатация факта: я есть.
— Нам стало интересно, почему ты не пришла на занятия, — добавила вторая. Специально медленно, специально внятно, как будто прошла тренинг по обращению с дикими учёными.
Я не выдержала:
— Отстаньте! — выплюнула и развернулась.
Но беловолосая — Хейва, как выяснилось чуть погодя — просто перепрыгнула через забор. Как вирус, игнорирующий антитела.
— Меня Хейвой звать! Спасибо за гостеприимство! — радостно выкрикнула она, будто мы были старые знакомые, и я только что вынесла ей чай с печеньем.
— Нельзя же так вламываться! — возмутилась вторая. У неё были тёмные, как какао, волосы и манера вести себя как у человека, который ещё верит в здравый смысл.
— Не беспокойся. Я буду хорошо себя вести! — ответила Хейва с той же искренностью, с какой говорят «я больше не буду».
Тогда тёмноволосая — Эйриан, позже я узнаю это имя слишком хорошо — достала дневник и записала в нём нечто. Он был потрёпанным и довольно старым, что в последствии станет аргументом для моего подарка спустя месяц.
— Сорок один, — вслух прокомментировала она.
— Эй! — воскликнула Хейва. — Что ты там всё время записываешь?! — в голосе всплеск обиды, как у ребёнка, которому не дали попробовать радиоактивную игрушку.
И в этот момент в маленькой мне что-то щёлкнуло. Как будто найдено совпадение. Две случайные аномалии, вдруг начавшие резонировать.
Три. Нас было трое. И все — несовершенные. Странные. Но в этот момент — на удивление совместимые.
Я рассмеялась. Не элегантно. Не по сценарию. Скорее истерически. Но — от облегчения. От ощущения, что ты не единственная ошибка в системе.
— Вы такие идиотки... забавные идиотки, — выдохнула, вытирая глаза, которые вдруг решили напомнить, что могут производить влагу. Даже если давно забыли зачем.
Мы просидели на веранде час. Или больше. Разговаривали. Обо всём. О ерунде. Я слушала, как Эйриан пересказывает легенды так, будто сама их придумала. Хейва перебивала, вопила, спорила, как громовая волна. Их энергия… была заразительной. И безопасной. Родной.
— Да не было такого!
— Было! Было! — настаивала Эйриан.
Я — слушала. Смеялась. Отвечала. В первый раз за долгое время не анализировала людей — просто была с ними. Не была предметом анализа. Не была «той самой странной девочкой, у которой мать умерла при родах, а отец растворился в науке».
Я просто была. С ними. И в этом — странная, почти невыносимая свобода.Никто не спрашивал «почему ты такая?» или «что с тобой не так?». Они не требовали объяснений. Не копались в формулировках. Просто... принимали. Без условий. Без диагноза. Без протокола.
Это было началом. Не спасения — нет. Но — первой трещиной в скорлупе. Той, что уже не хотелось заклеивать.
Тогда холодало рано. Листья хрустели под подошвами, как сухая бумага в архиве. Поэтому я, почти машинально, против собственной логики и привычек, пригласила их внутрь. Чай с бутербродами — жест вежливости, не привязанности. Я хотела поверить, что именно это он и означал. Но нет. Это был... контакт.
Хейва, как водится, ворвалась в дом с энтузиазмом цунами. Как будто входила не в чужое пространство, а возвращалась туда, где уже жила в прошлой жизни. Её энергия была как удар космического излучения — беспорядочная, всепроникающая, невозможная для блокировки.
На следующий день, помнится, я даже заказала еду, потому что её аппетит оказался разрушительным, как чёрная дыра. Я с точностью до миллиграмма рассчитала, что на одну только меня должно хватить на месяц — и всё равно ошиблась, не учтя сторонние факторы.
Пока я приводила себя в порядок и готовила ужин, Хейва хозяйничала в доме с той наглостью, с какой ветер разбрасывает листья по только что подметённому двору. И, как штормовая волна, начала осматривать всё вокруг: фотографии, сувениры, даже антикварную фигурку с полки, которую я трогала только в перчатках. Но вот книги… остались нетронутыми.
Странно, как будто даже у её хаоса был встроенный фильтр. Или… логично. Слова ей не нужны. Она действует, ощущает, врывается, оставляя за собой абсурд и... тепло.
Спустя время мои руки дошли заварки чая, стараясь сосредоточиться на рутинных движениях. Мерила сахар по граммам, сливки по миллилитрам — якобы для вкуса. На самом деле, чтобы не дать себе распасться.
А Хейва, не дожидаясь команды, будто исследователь с другого континента, открыла спальню родителей. Та самая комната, которую я запирала не на замок, а на память.
Эйриан, впрочем, пыталась за ней уследить. Напрасно.
Когда она вернулась, в руках была фотография. Старая. Мама улыбается. Отец ещё молодой. Их взгляд — в объектив. На меня. На ту, что тогда ещё не родилась. А может, уже…
— Это… мои папа… и мама, — прошептала я.
И на миг что-то дрогнуло. Не в голосе. В дыхании. В костях. В тех местах, где болит даже без нервных окончаний.
Я думала, боль утихла. Спряталась. Остывала, как железо на морозе. Но нет — она просто ждала повода. Но в тот момент рядом с болью возникло новое ощущение. Не антипод. Не лекарство. Просто... место. Куда ей было не страшно встать рядом. И это место было не пустотой. А — людьми.
Я рассказала. Не всё сразу. Но больше, чем планировала. Мозг протестовал: «невыгодно», «не проверено», «риск». Но сердце — если у меня ещё было оно — просто хотело выговориться.
Поделиться — значит разделить. А если сделать так, может и легче станет. Может, боль — как уравнение, где страдание делится на количество слушателей?
Именно этой логикой тогда руководствовалась.
— Я немного понимаю, — сказала Хейва. — Про своих я вообще ничего не знаю.
Она на секунду притихла. Не характерно. Почти пугающе.
— И, может, это даже лучше. Не знать — значит, не болит. Так… легче жить.
Я взглянула на неё. Не в лицо — в суть. Эта её фраза была щитом. Тонким, хрупким. Почти как мой. И я улыбнулась от нахлынувшего спокойствия. От полного принятия меня. С детской травмами и тараканами в голове.
— Зато у меня есть Эйриан, — добавила Хейва. — Она меня всегда поддержит. — с каким-то почти детским восторгом продолжила Хейва.
Эйриан вспыхнула, как перегруженная схема. Уткнулась в чашку и начала пить с такой скоростью, что чай, похоже, не успевал коснуться языка. В следующую секунду — закашлялась.
— Ой-ой! Дыши, Эйриан! Сейчас! — Хейва тут же метнулась, как пожарная тревога на лапках. Начала хлопать подругу по спине, больше мешая, чем помогая, но с искренним испугом.
Я едва не рассмеялась. Первый раз — искренне. Вслух. Почти.
И вдруг поняла.
— Можно… я тоже буду с вами? — вырвалось у меня тише, чем я рассчитывала. Слова звучали… неловко. Почти глупо. — С вами спокойно. Очень.
— Конечно! — выдохнула Хейва с такой радостью, будто я не попросила, а пообещала спасти галактику. — Мы ради этого и пришли!
Эта ночь стала точкой бифуркации. Вехой. Рубиконом.
Впервые за долгое время траектория моей жизни отклонилась от прежней оси одиночества. Мы говорили до глубокой ночи. Смеялись. Спорили. Уничтожили мои стратегические запасы еды с таким рвением, будто внутри каждого из нас была сингулярность.
А потом они остались. Просто… остались. Переночевали. А потом — снова пришли. И снова. Это стало чем-то вроде негласного ритуала: неофициального, хаотичного, но странно постоянного. Как будто сама Вселенная решила, что раз Хон не идёт в люди, то люди войдут в Хон.
Нет, точнее — в её жизнь… В этой бездне меркнут не только воспоминания — сама мысль распадается на части, с трудом собираясь в слова.
С тех пор я перестала быть «Хон Левенгук, дочь великого учёного». Просто Хон. Иногда — Хончик, когда Эйриан чувствовала приступ особенно опасной нежности. Имя без титулов, без наследства, без приговора.
Они вытащили меня наружу. Не физически — ментально. Как будто сорвали купол, под которым я жила — прозрачный, прочный, стерильный. Дали цель. Дали вектор. Даже внешний облик я изменила — по-своему: волосы, стиль, выражение. Вдохновлённое фотографиями матери, которых я боялась, но хранила. Хейва, конечно, говорила, что это ещё и солидарность — у неё в школе с её белой гривой проблем хватало. Может, это и правда был хороший предлог.
Наивно я тогда думала: «Вот. Теперь отец обратит внимание».
Но теперь понимаю: это выглядело скорее, как пародия. Глумление над чужим страданием. Да и кто же я после этого? Никудышная дочь. Дрянь редкостная… Да и яблоко от яблони, как говорится.
Говорили, что он поспособствовал моему переходу в среднюю школу. Но я сомневаюсь. Слишком сложно представить, что он вспомнил о моём существовании. Впрочем, он каким-то чудом нашёл время не только на новую жену, но и на свадьбу — о которой я узнала постфактум. Без приглашения. Без объяснений.
Так у меня появилась Дарьяна. Мачеха. Теоретически. На практике — соседка по жизненному пространству. Сначала — чужая. Потом — почти родная. Наши отношения прошли путь от ледяного игнора до чего-то тёплого, почти сестринского. Мы были противоположностями: она — как фейерверк, я — как замёрзший спутник. Но, возможно, именно поэтому у нас получилось.
В компании Хейвы и Эйриан я была балансом. Стабилизатором в эмоциональном хаосе. Две половины, две стихии, два фронта — и я между ними. Не огонь и не ветер. Холодная плазма, если угодно.
Интересно… как они сейчас? Справились? Выжили? Смогла ли я спасти хоть кого-то — или снова оказалась той, кто лишь наблюдает из своей капсулы анализа?
Была ли я полезной? Гордилась бы мной команда? Отец? Хотя, кого я обманываю — даже в своей голове мне сложно произносить это слово без сарказма.
А сейчас… сейчас, кажется, не осталось ничего. Ни боли, ни надежды, ни даже страха. Только пустота. Как будто эмоции испарились, оставив после себя только обугленный след. Как в старом куполе, куда возвращаешься не по воле, а по инерции.
Смерть… коварная штука. Заставляет воспоминания сгорать медленно, по одному. Как негативы фотографий в кислоте: сначала видишь лица, потом — только тени. Чем сильнее пытаешься удержать — тем быстрее они стираются. Мозг путает линии, сбивается с мысли. Забвение. Как системный сбой.
Наука тут бессильна. Сколько ни строй моделей — ни одна не предсказывает, как пережить утрату. Особенно, когда теряешь не только людей — а самого себя.
Возможно, стоит просто принять. Перестать бороться. Признать: финал — это тоже результат. Пусть даже — в виде тишины.
Так и быть. Если мне суждено раствориться — пусть это будет красиво. Научно.
И я ушла в небытие…
…
..
.
.
..
…
Внезапно — резкий импульс. Как если бы кто-то надел на меня бронешлем из кастрюль и принялся с яростью отбивать на нём симфонию катарсиса.Охренеть, это и есть ад? Серьёзно? Я думала, всё будет… чуть поэтичнее.
И вновь невыносимые муки пронизывали моё тело, чередой всплесков, вибраций. Одним словом — пытки. Будто испытывая меня на прочность.
ПРОШУ, ХВАТИТ! Я СДАЮСЬ! ПОДПИШУ ВСЁ, ЧТО УГОДНО, ТОЛЬКО НЕ ЭТО!
И вдруг… осознание. Боль?
— …я…
И вновь волна боли. Она не просто прошла сквозь меня — она была мной. Или тем, что от меня осталось. И в ней — что-то узнаваемое. Формирующееся. Почти… звук?
— …д… пр… к …х…
Что это? Глюк? Радиопомеха из загробного диапазона? Или снова смерть решила включить повтор? Репризу моего краха.
— …не… вы и т… т… …ли… н… …очу…те …к и бы… у ва… ест… пя… …ину…
Всё звучало, как сломанный кассетник на языке абсурда. Но мозг — даже расплавленный — цеплялся. За ритмы. За интонации. За попытку понять.Явно не по протоколу небытия. Кто-то лезет в закрытый процесс. Перезапуск? Или очередной глюк восприятия?
Снова — лица. Образы. Как будто кто-то берёт старые фотографии и аккуратно стирает пыль с голограммы. Появились силуэты — Хейва. Эйриан. Конечно. Кто же ещё. Даже в смерти они умудряются быть назойливее встроенного антивируса.
Я только прощалась, а тут снова это. Их. Лица. Как будто последняя сцена — и режиссёр такой: «Дубль семьдесят восемь. Слёзы — по команде».
— Хон… прости меня…
Голос. Хейвы. Уже отчётливо. Слишком отчётливо, чтобы быть воспоминанием. А значит — это точно ложь. Или галлюцинация. Или хуже: реальность.
ДА ЧТОБ ТЕБЯ, ХЕЙВА! ТЫ ДАЖЕ В МОЁМ ПОСМЕРТНОМ ПРИЮТЕ ПОЯВИЛАСЬ?! МЕНЯ УБИЛО! ПОНЯЛА?! М-Е-Н-Я Н-Е-Т! И Я ЭТО ПОДПИСАЛА СОБСТВЕННОЙ ПСИХОСОМАТИКОЙ!
Даже здесь, даже тут, в этом ничто, где я наконец-то смогла сдаться — она снова ломится ко мне, как через окно на пятом этаже.
Я готова на любые адские кары, на казнь эфирным током, на вечное зацикливание всех своих постыдных моментов, даже на просмотр всех своих старых лекций с бредовыми теориями — лишь бы не слышать её.
А тут ещё и кто-то выкручивает яркость, как будто моё подсознание наняло электриков без согласования. Верните тьму! Я за неё уже заплатила. Хотя бы морально.
Но смерть — упрямая сволочь. Она давно не обслуживает клиентов по их хотелкам. И вот…
Первые мутные очертания. Как плохо сгенерированный рендер в старом симуляторе жизни: текстуры ещё не подгрузились, фильтры на минималках, резкость — где-то между «размазня» и «что за пиксельный кошмар?».
Я мысленно щёлкнула пальцами — проверить, загружается ли интерфейс.
Нет, ничего. Хотя… если я это осознаю, значит, либо я воскресаю, либо вхожу в стадию активного бреда. По опыту — одно другому совсем не мешает.
— ХОН! — в лицо мне ударила звуковая волна, настолько сильная, что у нейронов началась мигрень.
О, нет. Нет-нет-нет. Это был голос. Её голос. И я сразу узнала — кто способен так кричать, что даже смерть отступает.
— ТВАРЬ, БЛЯТЬ. — сипло прохрипела я. — АХА-А-А! — и вскрикнула в ответ, как стервятник на падаль.
На автопилоте попыталась схватиться за уши, но вместо свободы — натянутое сопротивление. Руки были подключены к капельницам. Медицинская тюрьма. Прекрасно.
— Так и знала, — пробормотала я сквозь бумажную наждачку горла, — что ты всё-таки меня добить хочешь.
Но вышло это больше как попытка говорить после марафона через вакуум без скафандра. Сухо. Хрипло. Безжизненно. Горло будто скребли мелкой проволочной щёткой.
И тут… вода.
Святой грааль. Прозрачная жидкость в пластиковом стакане показалась мне величайшим изобретением человечества после антидота и кофе. Я аккуратно потянулась, дрожащей рукой схватила — и… да. Глоток. Один. Второй. Жидкость растеклась по телу, как система, наконец получившая охлаждение после перегрева.
— Как ты?.. — прошептала Эйриан. Голос — тихий, будто боялась, что громкий звук снова сломает меня.
— Да с вами разве помрёшь… — я выдохнула, — вы и в преисподнюю за мной бы приползли. Жуткие вы, упрямые подруги. Настоящее социальное заражение.
Эйриан заплакала. Конечно. И тут же вцепилась в меня с объятиями, как будто я ушла «за хлебом» на десять лет.
Зрение стабилизировалось. Сознание тоже. Правда, оно сразу решило включить режим «экспертной оценки».
Помещение — палата. Скромная. Одиноко-функциональная. Никаких декораций, никаких биометрических панелей. По виду — то ли недофинансированная клиника, то ли подпольная ветеринарка. Видимо, страховой полис у меня такой же, как моя вера в отцовскую заботу — отсутствует.
Проветривание, кстати, великолепное. Хотя это, возможно, потому что одна из стен была разрушена.
Да. Буквально. Половина палаты отсутствовала. Просто зияющая дыра, ведущая в никуда. Великолепное инженерное решение — лечить пациента в комнате с видом в бездну.
За окном — если это всё ещё можно было назвать окном — маячила центральная часть станции. Или то, что от неё осталось. Она выглядела как тарелка или ваза. В самой середине — огромная дыра. Чёрная, как…
Нет, не буду продолжать мысль. А то в кураж войду.
Хейва стояла в углу. Плечи напряжены. Взгляд — упрямо в пол. Даже не смотрела на меня.
Почему? Слишком сложно. Мозг отказывался строить сложные гипотезы. Решил начать с чего-то попроще. Например, вопроса: «Это точно реальность?».
— Чуть больше трёх суток, — тихо отозвалась Эйриан. Голос сухой, как будто говорила им в режиме энергосбережения.
— Что было дальше?
Она подняла голову. Заплаканное лицо, нерешительность, будто выбирала — соврать или приукрасить. А вот Хейва, наоборот, сжалась в комок, как будто её физически сдавливало гравитацией стыда.
И только тогда я заметила бинты. На её руках. Промокшие, с неровными пятнами бурого — словно чернила, вытекшие из порезанной книги. Много крови. Слишком много... Ещё и единственная её гордость — волосы, были срезы под каре. Что же произошло?..
И тут началась история.
В кратком, сжатом пересказе — но каждое слово било, как импульс дефибриллятора.
Как только я отключилась — Хейва осталась одна против всего, и выстояла. С боем, скрежетом, почти на инстинктах — но победила. Чудом. А чудеса, как мы знаем, — побочный эффект безумия.
Далее — посадка. Акира, в прыжке с небес, притащил Катту, как котёнка в зубах. За ним — та самая девушка-врач, Джети. Именно она — как позже выяснилось — вытащила меня из того света. В буквальном смысле. И, судя по истории, почти с матом.
Но есть нюанс.
Пока я была в отключке… со мной обращались... ну, мягко говоря, слишком тесно. Меня раздевали, щупали, целовали.Не то чтобы я всегда была апологетом целомудрия — да и к святости моё имя даже не подпиралось. Но всё равно… неприятно. Очень.
Твоё бессознательное тело — не повод для сенсорных экспериментов. Особенно без научного обоснования. Неловко. Грязно. И внутри что-то ёкнуло, как если бы систему взломали, пока она перезагружалась.
Тем временем — Эйриан и Камио (тот самый мрачный тип в плаще Чумного Доктора, будто сбежавший с постера готической оперы) — спустились вниз. Начали вытаскивать раненых. В первую очередь — Хейву и меня. Перевезли в ближайшее медицинское отделение — госпиталь под названием Джети. Или, может, это просто имя врача. Всё равно звучит как бренд выживания.
Катта очнулся первым — через десять часов. И, как всегда, мгновенно включился в работу. Даже не потянулся. Только спросил: что с нами. Просто: «системы — восстановить», «жизнь — наладить».
Типичный Катта. Эмоции — потом. Сначала атмосфера, генератор, а уже потом — ты.
Генератор атмосферы, к слову, был взорван. Да, мы почти умерли от недостатка кислорода. Что иронично — учитывая, что большую часть времени я живу, как будто задыхаюсь.
Объявили эвакуацию. Но совместно с группировкой, называемой «Ржавые Шестерни» (звучит, как панк-кафе с механиками в роли официантов), систему удалось стабилизировать.
Потом всплыли проблемы с некой организацией «Тени» — но, как сказала Эйриан, «подробности не разглашаются».
Катта и Камио настояли, что это уже не важно. Видимо, обсуждение высокоуровневой политической грязи — не лучший способ восстановить здоровье пациента.
Хотя… в глубине зрачков Эйриан я видела: что она и правда ничего не знает.
Вмешались: Сейлор, Гароу, Камио, Катта. По словам Эйриан — «удалось уладить мирно.»
Что, учитывая список имён, означает: либо они действительно умеют убеждать, либо кого-то тихо убрали. Как минимум, что из себя представлял первый — не знаю.
Через сутки — пришла в себя Хейва. Поела. Поднялась. Словно у неё внутри встроенный реанимационный аппарат.
Джети была в шоке. Я — нет. Хейва могла бы выжить в открытом космосе, если дать ей банку энергетика и чуть пафосной музыки.
А Эйриан…
Оставалась здесь. Всё это время. Сейчас тут медики на вес золота.
Вот она и помогала, лечила, училась, впитывала как губка. Применяла всё, чему когда-то научилась. Даже чуть больше — с учётом её склонности к… ручной инициативе. Шаловливые пальчики, как говорится, нашли применение не только в медицине.
Я взглянула на неё. Эйриан. Такая хрупкая. Всегда казалась куском сахара в мире кислот. А на деле — алмаз под тонкой эмалью. Да, блестит. Но попробуй надавить — сам треснешь. И снова удивила. Без слов. Просто фактом того, что осталась. Не бросила. Не исчезла.
— А раздевать меня обязательно было? — сухо спросила я. Чисто из принципа.
— Конечно! Ты должна быть стерильна во всех местах! — усмехнулась она. Улыбка усталая, но настоящая. Как бинт, который держится на одной нити, но всё ещё работает.
Позже выяснилось, что она не просто помогала вытаскивать меня с того света со всем вытекающем, а ещё и… постирала комбинезон. Моё любимое одеяние. А на замену — принесла родную одежду. Не купленную, не случайную — мою. С Энигмы. Посылка.
Катта.
Этот человек — бедствие во плоти — успел не только отыскать мой коммутатор, забрать коробку, загрузить оборудование, но и сделать расстановку. Попутно разобрался с проблемами на станции. И вдобавок — закупил провизию, чтобы приготовить праздничный ужин. К моему пробуждению.
Нормальный мужчина бы отправил цветы. Катта — делает систему из хаоса.
Катта… Удивительный. Трудолюбивый. Непроницаемый. Иногда — пугающе правильный.
Глаза скользнули к тумбочке — и я заметила кристалл. Выглядит знакомо. Истёртый. Прямо как тот, что я недавно купила в магазине и спрятала в лифчик, как пираты сокровище на необитаемом острове.
— Это ты нашла там, где я думаю? — кивнула я на голубоватый минерал.
— Да. Но не сразу убрала. Камио настоял, чтобы он лежал на груди. Сказал, что… после того, как ты вырубилась, это может спасти. Я подумала, что в этом плане ему можно доверять.
Я посмотрела вниз — и на коже увидела слабое голубое пятно. Как след от сверхновой, отпечатавшейся на теле.
— Понятно…
Теоретически, это возможно. Если энергия камня действительно была активной, и я находилась в граничном состоянии… Тогда кожа могла поглотить его частицы. Энгенжология слишком сыра для точных формул. Пока это лишь догадки. А я сейчас — не в состоянии писать диссертацию.
Но уверена только в одном, что только этим фактором не ограничилось. Первая помощь и лечение сыграло не меньшую роль, подарив мне второй шанс на жизнь. Может ещё что-то.
И, как бы это ни звучало сейчас, мне просто… хочется спать. По-человечески. Не лежать в коме, не бредить, не выживать. Просто свернуться в клубок и отключиться.
И тут — в палату врывается девушка. Медик, судя по униформе. Готова выносить приказы, как торнадо мебель.
— Все на выхо… — она замерла, как программа с багом, увидев меня сидящей, живой, саркастичной. — Кто вы вообще такие?.. Как вы… живёте?..
— Посмотри на них, — кивнула я на Эйриан и Хейву. — Как мне тут спокойно умереть, а?
И снова — реакция. Эйриан разрыдалась. Без церемоний. Просто снова вцепилась в меня, как будто могла спасти от небытия одной своей слезой. А Хейва… Хейва просто обернулась. Сделала шаг — и замерла.
Как будто между нами была стена. Воздушная. Эмоциональная. Невидимая, но твёрдая, как броня.
Точно… Она же просила прощения.
И я снова увидела тот её взгляд. Не упрямо-дерзкий, не безрассудно-смелый. А — смятый, обессиленный. Готовый понести вину, которую я даже не собиралась ей вешать.
— Хей… — сказала я мягко. — Я не знаю, что ты там себе напридумывала. Но мне не за что тебя прощать. Просто… порадуйся, что мы все ещё здесь. Вместе.
Она чуть дрогнула. Как стекло, в которое бросили свет. Сначала засомневалась, но потом… как всегда — бросилась. Вперёд. С открытым сердцем.
Объятия. Они обе — прижались ко мне, как будто боялись, что я снова исчезну.
И если в этой жизни я должна быть хоть в какой-то скорлупе — то пусть это будут их руки. Только их.
— Спасибо вам… мои родные, — прошептала я, проводя ладонями по их головам, прижимая посильнее к себе.
Эйриан превратилась в эмоциональный фонтан. Её рыдания конкурировали с инфразвуковыми волнами. А у меня — вот она, трещина. Пошла. Всё-таки пошла.
Я начала плакать. Без крика. Без истерики. Просто… отпуская всё.
— Всё. Хватит, — вмешалась Джети. Голос — как ледяной компресс. — Подумайте о ней. Ей нужен покой, а не… опера «Слёзы на подушке».
Пришлось уговаривать. Подтверждать: я в порядке, скоро на ноги, скоро — на Фисташку. Жива. Стабильна. Функциональна. Почти как раньше.
И вот — тишина. Золотая. Настоящая. Плотная, как вакуум.
Обычная комната. Почти обычная. Смущала только проветриваемость. Знаете ли, находиться у самой кромки обрыва с открытым интерьером — это, конечно, свежо, но не сказать, чтобы безопасная идея для пациентки, едва вернувшейся с того света. Хотя, как говорится, что не убивает — делает тебя более устойчивым к абсурду.
— Как самочувствие? — спросила Джети, вернувшись в палату после того, как выпроводила гостей. Голос — обыденно-прямой, как у человека, который спас сотню жизней и теперь хочет просто чаю.
— По сравнению с тем, как я валялась без сознания — просто великолепно, — усмехнулась я, разминая затёкшие пальцы. — Практически воскресла и уже почти готова к новым катастрофам.
— Вот и хорошо. Лекарство позже принесу. Полноценную диагностику провести тоже не получится — часть оборудования завалило. Но медикаменты уцелели. Повезло, — сказала она с деловой небрежностью.
— Спасибо вам… — выдохнула я, неожиданно даже для себя.
— Мне? За что? — фыркнула она. — Если бы не ваш хвостатый друг, сама бы в кашу превратилась. Так что это я вас должна благодарить. И ты тоже оказала содействие. Размягчила почву. Благодаря тебе многие люде отделались ушибами, а не похоронной процессией. Красиво получилось, Хон. Почти по учебнику.
— Рада, что мой труп был стратегически полезен.
— Ты спасла тысячи. Запомни это. Даже не пытайся принижать. — её голос неожиданно стал мягче. — Отдыхай. Неубиваемая ты наша. Одежда — в соседней комнате. Не обессудь, модель «прилично одетой дамы», в условиях разрушенной больницы, была недоступна. Поблагодари потом своих друзей. Подсуетились.
До этого я не обращала внимание на свой внешний вид, так как была накрыта тонким одеялом. Но осознав, что я чуть ли не нагая валяюсь, вспыхнула как помидор.
На мне ведь только одноразовый прозрачный халат! Эйриан… могла бы и одеть ради приличия. Извращенка! Потом всё выскажу… ммм…
— Хорошо…
— И хватит хандрить, учёная. Лови. - она кинула что-то на кровать. Металлический блеск на фоне белоснежного белья. — Парнишка приходил. Хотел передать лично. Но я не пустила — нефиг пялиться на юную голую девушку. Пусть потом компенсирует шоколадом и цветами. И чем-то крепким…
На это ноте она тяжело выдохнула и помахав, вышла, оставив за собой лёгкую ухмылку, будто знала что-то, чего не знала даже я.
Я медленно потянулась к предмету. Рука дрожала. Не от слабости — от неуверенности.
Кулон. Металлический. Простенький. Но на нём — химическая формула. Окситоцин.
Гормон привязанности. Связи. Эмпатии. Любви.
Я уставилась на него, как на уравнение, в котором пропущена последняя переменная — и вдруг оно решилось. Само. Без вычислений. Без логики. Просто… встало на место.
— Мх… — сорвалось с губ. Полузвук. Полувсхлип. Эмоция, не прошедшая проверку на прочность.
А потом — слёзы. Внезапные, резкие, как перегрузка по цепи. Густые, тяжёлые. Окрашивали простынь в темные пятна, как следы невыговоренного.
Я прижала кулон к груди. Сжала крепко. И обняла. Не его — себя. Себя, у которой наконец нашлось место, где можно быть слабой. Где можно — не анализировать. А просто… чувствовать.
— Уа-а…кх-а!.. — вырвалось, неожиданно для самой себя. Истерично. По-девичьи. - …у-у… пф …м-м… а…
Как будто всё, что я строила из логики, рухнуло от одного крошечного символа.
Впервые я была рада такому подарку. По-настоящему. До нутра. До дрожи.Внутри, где-то глубоко, что-то закрылось. Или открылось. Может — и то и другое.Как будто гештальт, тянувший свои корни с детства, наконец нашёл точку опоры.Тепло. Внимание. Мужское присутствие. Забота. Неформулированная нужность.
Да, это была всего лишь побрякушка. Но она рассекла моё «я» пополам. Разделила на учёного и женщину. На расчёт и чувства. На молекулы и то, ради чего они существуют.
И, впервые… эти две части не воевали. Просто… сидели рядом. Под одной кожей. Под одним именем. Хон.
***
Вдохнув глубже, чем позволяли лёгкие, я сделала шаг наружу. Из полупогребённой больницы, где стены дышали болью, где медики работали на инерции, а судьбы спасались иглой и скальпелем. Из стерильной камеры восстановления. Из прошлого.
На мне была чистая одежда — не лабораторный комбинезон, не броня из утилитарности и сарказма, а… одежда девушки. Такой, какой я, возможно, всегда и была, просто не позволяла себе признать.
Короткая плиссированная юбка цвета тьмы, бежевый лонгслив с мягким, но прямым силуэтом, и тёмно-серые ботфорты, в которых можно было как выживать, так и... просто идти. Без спешки. Без цели.
Дарьяна. Это она тогда настояла. Сказала, что красоту не обязательно прятать за слоями функциональности. Что ум — не значит асексуальность.И я пошла ей навстречу. Выбор был её, но…
Я покрутилась слегка, проверяя ткань. Ощущения. Очертания.
…чёрт возьми. Выгляжу мило. Даже, возможно, привлекательно.
Раньше я бы отмахнулась. Сказала бы что-то вроде: «Вся эта мишура — отвлекающая ерунда». Но сейчас… сейчас что-то изменилось. И впервые — я не торопилась оттолкнуть перемену.
Главное украшение — кулон на шее. Молекула окситоцина. Он тяжёлый ровно настолько, чтобы чувствовать его вес. Пальцы сами коснулись — убедиться, что он всё ещё со мной.
Нет, никому не сказала, что собираюсь выписаться. Не хотела лишнего шума. Просто… выйти. Пройтись. Почувствовать землю — под ногами, не в теории.
Джети было уговаривать нелегко. Она, как и я, принадлежит к редкому виду «учёный с личной драмой». Только вот свою она как будто уже переварила. А я… я только встала на путь.
И, возможно, пора перестать гнаться. Не за отцом. Не за признанием. Не за идеей, что кто-то обязан меня понять.
Пора строить свою семью. Со своими правилами. И заниматься наукой не ради спасения мира, а потому что это — моё.
Моё сердце, пусть и выдержало первый удар, второго может не пережить. А запасных — нет.
…
Станция. Когда-то — живая. Сейчас — рана. С открытой плотью.
Центральная часть зияла, как пробитая броня. Гигантская дыра — как пульсирующий шрам. С какой бы точки ты ни смотрел, она была в поле зрения.
По первым оценкам — ушло треть, может четверть. Постройки вокруг трещали, как старики в холод. Оседали, вздыхали, сдавались. Людей было меньше. Кто-то эвакуировался. Кто-то не вернулся. Кто-то — остался, но будто бы забыл, зачем.
Те, кто остались, ходили, как фантомы. На лицах — тень. Не страх. Не боль. Даже не гнев. Скорее… пустота. Как будто внутри каждого поставили знак вопроса — и оставили без ответа.
И что странно — это меня задело. Меня. Хон. Левенгук. Человека, который раньше людей считал помехой к научному прогрессу. Когда это начало волновать?..
Неважно. Сейчас — должно беспокоить другое. Я иду сказать, что жива. Что мы не проиграли. Что я — с ними. Часть их мира.
***
Фисташка.
Корабль, на котором я провела меньше времени, чем на Энигме, но ощущение — будто возвращаюсь домой. Настоящий. С запахом металла и кофе. С углами, в которых прячется смех, с эхом голосов, ставших близкими.
Здесь — ждут. Здесь — моё место. Простое и настоящее.
Корабль стоял на платформе, словно ничего не было. Даже царапин не осталось. Уже починили?..Надеюсь, ремонт не влетел команде в долговую червоточину. Было бы неприятно, если бы моё воскресение стоило им проблем с оплатой.
Я подошла к шлюзу. Приложила ладонь к панели. Свет мигнул. И трап выдвинулся плавно, почти уважительно. Как будто признавал во мне не просто экипаж — хозяйку.
Шаг. Второй. И я — внутри.
Главный холл встретил запахом еды и голосами. Всё, как было. Почти.
За столом сидела Хейва и судорожно поглощала еду, словно у неё был личный таймер на поглощение калорий.
— Готовь ещё! — взвыла она. — Мне восстанавливаться нужно! Я тут почти героически умерла!
— Я ужин для Хон готовлю, между прочим, НЕДОкапитан, — ответил голос Катты из-за импровизированной кухни. Спокойно, без раздражения. Но с характерным нажимом на «недо».
И тут — знакомый звук. Лай. Ритмичный, радостный. Фиби.Она подбежала ко мне, заливаясь счастьем, и я опустилась на колени.
— Как хорошо, что с тобой всё в порядке, — прошептала я, поглаживая её за ухом. — Ты, в отличие от некоторых, умеешь выражать эмоции без слов.
Топот. Эйриан — с сияющей улыбкой и капелькой тревоги в глазах.
— Хон! — она кинулась ко мне. — Как ты?..
— Твоими стараниями я умру разве что от стыда, — усмехнулась я.
Она вспыхнула, как аварийная лампа. Резко, с дымком. И тут же развернулась, и ушла на своё место…
ТАК! НАСКОЛЬКО СИЛЬНО ОНА РАСПУСКАЛА РУКИ, ЧТО ТАКАЯ РЕАКЦИЯ?!
Накажу потом…
Наши взгляды пересеклись с единственным мужчиной в этой компании. Катта стоял у плиты. Долго смотрел на меня, почти не мигая. А потом… отвёл взгляд. Продолжил готовить, будто ничего не произошло. Но в его молчании было больше, чем в десятке речей.
Я не знала, что именно он чувствует. Вину? Смущение? Или просто — не готов? Слишком сложно для диагноза. Слишком много переменных.
— Чем сегодня накормите, шеф-повар? — спросила я, присаживаясь за стол. — Питательные растворы уже не возбуждают вкусовые рецепторы. Хочется чего-то… настоящего. С характером. Как ты.
— Кхм… — Катта откашлялся. — Если Хейва перестанет есть быстрее, чем я готовлю, то ты успеешь попробовать. Сегодня — эксперимент. Нашёл пару японских рецептов и решил расширить ассортимент.
Я довольно кивнула, осматривая стол. Посуда не совпадала, приборы были из разных наборов, но всё это было… уютно. Как пазл из несовершенств. Как семья, собранная не по крови, а по выбору. Тут даже моя любимая кружка была. Получается, что Катта и правда всё расфасовал? Приятно приходить и знать, что всё сделали за тебя.
На столе — дымящиеся миски с рисом. Каждое зёрнышко — как жемчужина, пропитанная паром и ароматом кунжута, аккуратно выложенное, будто рис сам знал своё место в строю.
Рядом, в лаковой пиале, покачивался мисо-суп. Тонкие полупрозрачные ломтики дайкона покачивались, как медузы в воде. Поверх — лёгкий жировой узор от анчоусного даси и вкрапления зелёного лука, как ноты в партитуре.
Маленькие тарелочки с гарниром дополняли всё: кабоча — сладкая, будто мармелад из тыквы; огурцы с периллой — хрустящие, солёные, ярко-зелёные, как резной изумруд; кусочек шелковистого тофу — утопающий в тёмном понзу, словно в тени луны.
Всё это – как краски на палитре, собранные воедино.
— А вот и твоё любимое, — прошептал Катта, чуть склонившись. Его голос был тише, чем обычно. Почти интимным. — Рис карри и тонкацу.
— Аригато… — я прикрыла рот рукой, потому что неожиданно почувствовала, как вспыхнули уши.— Аната. Сугуку шиавасэ.
Он застыл.
— Я не понимаю… Можно на общим?
— Главное, что я знаю, о чём сказала. Не переживай.
— Это что-то хорошее, да?..
— Очень. — я потянулась за палочками, будто это был обряд. — Очень хорошее.
Хейва и Эйриан зависли. Не просто с приподнятыми бровями — с тем самым выражением лиц, которое обычно бывает у людей, услышавших признание, но не получивших субтитров.
Я лишь тихо приложила палец к губам. Улыбка — чуть мягче, чем обычно. И этого хватило. Они поняли.
И вот — трапеза. Не просто еда, не просто восстановление. А момент. Настоящий. Целостный.
Хейва, конечно, ускоряла процесс, как локальный ускоритель метаболизма: её скорость поглощения еды нарушала границы здравого смысла и физиологии. Но… было хорошо.
Я впервые почувствовала себя не лишней. Не компонентом. А членом семьи. Настоящей. Той, о которой мечтала в детстве — но всегда молча.
Порой друзья становятся ближе, чем генетическая родня. Особенно если родня — это отец, который пишет письма, состоящие из одного предложения.
— Знаете… — начал Катта. Голос был неуверенным, словно он сам спорил с собой — говорить или нет. — Мне… непривычно такое говорить. Но я рад, что с вами всё хорошо.
И тут же уставился в тарелку. Как будто хотел прожечь в ней чёрную дыру и уйти туда от смущения.
Фиби радостно махнула хвостом. Эйриан — улыбнулась, будто внутри неё расцвёл цветок. А Хейва, не прерываясь, жевала третью порцию риса. Одним глазом косилась на мой тонкацу и почти успешно потянулась за ним. Почти.Я ударила её по руке с хирургической точностью. Рефлекторно. Системно.
— Руки прочь, недокапитан. Это — мой карри. Моя реабилитация. Моё маленькое счастье в панировке.
Все хмыкнули, Хейва обиженно фыркнула, но всё внутри меня вдруг… чуть дрогнуло. Будто где-то в глубине системы не хватило одного винтика. Что-то не сходилось.
Оглядевшись, я поняла.
— А где Акира?
Я всматривалась в углы, за перегородки, в тень под диваном. Но пушистого разрушителя моих пробирок нигде не было.
— Он уже вторые сутки не появляется… — тихо, почти себе под нос, произнёс Катта.
И в голосе его прозвучало что-то большее, чем обеспокоенность. Почти… потеря.
— Ой! Я же забыла! — вдруг подскочила Хейва, хлопнув себя по лбу, как в комедии. — Я должна была встретиться с Гароу! Он обещал меня сегодня накормить, хи-хи!
С этими словами она уже почти вылетела к шлюзу, оставив за собой только лёгкий запах соевого соуса и крошки риса.
Мы остались в молчаливом ступоре. Даже Фиби замерла с приподнятой лапой, словно пыталась осмыслить услышанное.
Первой очнулась Эйриан. Медленно, с подозрением в голосе:
— Потом посплетничаем… — интонация выдала всё: женская чуйка включилась в полный режим.
Я усмехнулась. Видимо, не у одной меня после недавнего опыта сердце стало отзывчивее. Похоже, эмоциональные катастрофы действует универсально — даже на тех, кто раньше предпочитал бегать по потолку вместо того, чтобы признавать чувства.
— Знаете? — я дождалась тишины, как хороший дирижёр перед последней нотой. — Если бы меня раньше спросили: «Где твой дом?» — я бы сказала: Земля. Гравитация, гравий, книги, отчуждённость. Всё по делу.
Пауза. Не случайная — театральная. Я наслаждалась ими так, как учёный наслаждается моментом, когда формула — сошлась.
— Но сейчас… после всего этого — мой дом здесь. Фисташка. — я улыбнулась так, как умеют улыбаться только те, кто больше не боятся чувствовать.
Катта опустил взгляд, будто пытался раствориться в столе. Эйриан рассмеялась — легко, по-девичьи. В унисон с тявканьем Фиби. В этой минуте было всё: завершение, принятие, уют.
Я знала — изменилась не только я. Каждый из нас вынес что-то с поля боя. И пусть это не всегда ясно — изменения впечатываются глубже, чем кажется.
Закончив ужин, я поднялась и пошла к себе.
Коридоры Фисташки были тёплыми и тихими. Как будто сам корабль тоже выдохнул — и расслабился. В своей каюте я застала порядок. Безупречную чистоту. За исключением пары коробок, не нашедших своего угла. Видимо, решили оставить это на меня — как финальный акт «обустройства».
Одежда лежала в выдвижных шкафах, книги — расставлены по полкам. Почти как у Эйриан: с симметрией и аккуратностью. На тумбочке — рамка. Фотография из спальни отца.
Я забрала её не потому, что ностальгия. А потому, что теперь она мне нужнее. Ему она не нужна — он же уже давно забыл, что такое дом.
На постели — мини-коммутатор. Я надела его с привычным щелчком. Как будто возвращалась в скафандр собственной личности.
И — пошла в лабораторию. Потому что, если ты хочешь понять, кто ты после всего — иди туда, где ты был собой.
Внутри всё оказалось… на месте.
Не тот художественный беспорядок, что я оставляла, а аккуратный порядок, почти медицинский.
Эйриан? Вряд ли. Хейва? Тем более. Катта?..
Мысленно прикинула, сколько нижнего белья он мог увидеть, пока «играл в уборщика». Надеюсь, ему понравилось…
— Хах… — вздохнула я и улыбнулась.
Вот такого мужчины мне и не хватало. Сильного. Умного. Заботливого. И, что немаловажно — умеющего готовить что-то лучше, чем космический рацион.
Это, между прочим, серьёзный навык при дефиците вкуса во Вселенной.
Я прошлась вдоль столов.
Коробки. Приборы. Разложено почти правильно. Не идеально, но… с пониманием. Он будто пытался представить, как бы я это сделала. И, признаю — попал в точку. Этот организованный хаос я бы одобрила.
Так…
Соматоскоп К-ОКИ — на месте.
Можно будет проанализировать ткани, жидкости, мозговую активность подопытных друзей. И свою.Вдруг в сердце после всего началась какая-то аномалия. Или в пульсе. Или в нейронах. Всё может быть.
Эхо-Термоскоп П-1.
Дарьяна не забыла. Удивительно. Стоил мне как малая планета, но такой тепловизор постарайся найти. Именно он неплохо помог мне разобраться с аномалией Хабро.
Резонограф М-К12.
Моя младшая сестра не продала первому встречному и на том спасибо. С виду он напоминал маленькое перо с экраном, но этот прибор по функциям — почти волшебная палочка. Весь химический состав веществ, как на ладони.
Окинув ещё по-быстрому стоявшие коробки, то на глаз всё было в полной комплектации. И, к счастью, целым.
А это… Сколярий.
Тот самый. Купила его при первом визите на станцию. Продавец уверял, что он фиксирует остаточные эфирные колебания — в веществе, в пространстве, где угодно. По ощущениям — сломан. Не может же он показывать эфирную активность во всём подряд? Хотя…
После того, как я научилась чуть ли не плавить и растворять всё, то вполне реально, что он работает корректно.
Гипотеза: человек способен входить в резонанс с эфирной энергией, перекраивая её под свою нужду. Как если бы две воли столкнулись и победила сильнейшая. Как битва измерений. Как деревянный меч против железного. Побеждает тот, чья природа — сильнее.
Записать. Не забыть. Проверить. Но точно… не сегодня.
Взгляд упал на прочий хлам. Среди него был: мультиинструмент с ножом, лазерной отвёрткой и мини-сканером; цифровые планшеты с интерфейсом, настроенные на мой голос; документы, записи, наброски.
Хорошо, что весь этот интеллектуальный мусор выжил вместе со мной.
Ооо… Это моя гордость. Переносной дрон-ассисент, частично собранный мною, но так до сих пор на практике и не опробованный. Работает через раз, но столько времени потратила, что привязалась уже к нему, как к домашнему питомцу. Даже дала имя – Скальпель. Не хватило опыта в машиностроении, чтобы довести его до ума, но когда-нибудь…
Я посмотрела на всё это и улыбнулась. Как на старых друзей. Как на архив своей личности. Как на отражение прошлого, которое, наконец, перестало казаться чем-то чужим.
— Ладно… хватит предаваться воспоминаниям о хламе, — пробормотала я, устало потягиваясь. — Пора спать. Организм требует. И, впервые, я готова прислушаться к его внутренним желаниям.
На выходе взгляд скользнул по дисплею над столом. Цифры подсвечивали 20:12. Не поздно — но достаточно, чтобы списать на усталость. Но потом…
Дата. 26 октября.
В голове — щелчок. Как если бы в заедающем механизме наконец сработал правильный зубец. И всё встало на свои места.
День рождения Катты. Прошёл. Без нас. Без поздравлений. Без хоть чего-то.
А он в это время провалялся на койке, возился с оборудованием, с моими вещами… Восстанавливал станцию. Работал. Для нас.
— Нет. Так не пойдёт.
***
Ради этого я пожертвовала сном, но всё было готово. Может и не шикарно, не голографическое шоу и не оркестр из андроидов, но — от всего сердца. И он это почувствует.
Он всегда отдавал всего себя. Тратил своё время и силы ради нас, не требуя чего-то взамен, поэтому, считаю, это мелочь. Сегодня… наш черёд.
По правде, дни рождения не моя стихия и этот праздник не сильно люблю, но когда-то же нужно перебарывать себя? Если не попробовать меняться ради тех, кто важен… ради кого вообще меняться?
Эйриан и Хейва поддержали с первого слова. Купили всё за ночь. Украсили втихаря утром. Даже наша вечно любящая спать, встала пораньше для этого. Иногда в ней столько света, что диву даёшься. Порой даже не узнаёшь её, но как что-то скажет абсурдное, так и не сомневаешься в ней. А может проверить, как в школе это делали? Ну, с помощью загадки.
Но… не сейчас. Двери лифта раскрылись. Пора.
— С прошедшим тебя! — Эйриан весело дунула в праздничный свисток. Он вытянулся в воздухе, как змей, и захрипел, будто тоже не выспался.
— С днём твоего рождения, — добавила Хейва с широкой улыбкой, и взорвала хлопушку. Конфетти рассыпались по полу, как звёзды после взрыва сверхновой.
Катта вздрогнул. Резко присел, схватившись за голову. От него ощутимо пахло вином. Видимо, вчера всё-таки позволил себе расслабиться. И слава Богу. Заслужил. Если не он — то кто?
— Чёрт бы вас побрал… Я думал, война началась, — пробормотал он, пытаясь сфокусироваться на реальности и не засмеяться.
— Раз у тебя был день рождения, а мы его пропустили… — я прикрыла рот ладонью, будто делюсь секретом. — То скажу тебе по-особенному:
Я сделала паузу, подалась вперёд.
— Аната га дайсуки… ринго амэ.
Он моргнул. Настороженно.
— Опять на своём? Это что, заклинание от похмелья?
— Почти! — я хихикнула, и глаза мои блеснули, как у ребёнка с тайной. — Это значит: «Ты сладкий, как яблочная карамелька». Ну, примерно.
И прежде чем он успел хоть что-то сказать, я обняла его. Сильно. Не символически — по-настоящему. Как будто он был не человек, а моя потерянная игрушка из детства. Тот, кого ты ищешь в шкафах, в переездах, в памяти. И когда находишь — не хочешь отпускать. Никогда.
Его тело — крепкое, как несущая балка, как кость в живом мире, который рушился вокруг. Надёжное. Тёплое. Устойчивое. И я не отпускала. Мои пальцы скользили по его спине не с целью — с инстинктом. Не как воровка, а как исследователь: будто на ощупь учила карту чужого мира. Запоминала. Наслаждалась. Присваивала, не прося разрешения.
То ли хотела ухватиться. То ли ощутить. То ли просто — остаться так.
— Стоп, — хрипло начал он. — Если я — «яблочная карамелька», то ты…
Я метнулась взглядом в его глаза. Слова в горле у него застряли, как кусок неудачного омлета.
— Хоть слово про ядовитость — и станешь первым подопытным.
Тон у меня был ласковый, но с тем ледяным послевкусием, что лучше не проверять.
Он сглотнул. Кивнул.
— А теперь — праздничный перекус! — объявила я, резко сменив интонацию. Как учёный, который вдруг стал тамадой.
Сравниваться с Каттой в кулинарии мне не светило. Торт — купленный. Яблоки в карамели — купленные. ДА ТУТ, БЛИН, ВСЁ КУПЛЕНО! Унижение, достойное химика, — не суметь сделать карамель.
Надо учиться готовить…. Что-то помимо токсинов и взрывных реакций. Например, еду. Хотя бы пищу, не опасную для жизни.
Комната тоже… ну, не фонтан. Украшена с душой, но без вкуса. Эйриан настаивала на классике — шарики, гирлянды, свечи. Я просто кивала. Доверилась. Хейва же… просто не мешала. И, по нашему с Эйриан мнению — это была лучшая помощь от неё.
Когда всё было съедено, и уровень сахара в крови начал угрожающе подскакивать, я хлопнула в ладоши:
— А теперь — гулять!
Катта поперхнулся. Настолько натурально, что я невольно напряглась — неужели подавился?
— Подожди, что? — выдал он, когда откашлялся.
Я, не отвечая, взяла его за ладонь. Твёрдую. Мозолистую. Тёплую. И повела.
— Это… мой маленький подарок. За всё, что ты сделал. И продолжаешь делать.
— Надеюсь, он не приведёт к смерти?
— Посмотрим, как себя будешь вести, — хмыкнула я.
— Э-э хе… — он нервно засмеялся и посмотрел вверх, будто всерьёз просил помощи у звезд.
А я только улыбнулась и повела дальше — вглубь станции.
Я не могла сказать прямо: это свидание. Слишком рано. Слишком откровенно. Слишком… по-настоящему.
Но оно им было. И я знала, что всё придёт — когда надо. Впервые за всё время меня увлекло не открытие. Не теория. Не загадка.
А человек.
Ранее таких не встречала. Все — какие-то не такие. Хлипкие, пустые, ограниченные. Как бракованные образцы с фабрики.
А Катта… Он не идеален. Но чертовски живой. Сильный. Немного неуклюжий. Слишком серьёзный — и оттого смешной. Идеально стеснительный, чтобы мне было весело. И еда… Его стряпня. Это вообще… отдельный вид искусства.
С таким можно и мир спасать. И дом построить. И чай заваривать под звёздами. А может… и любить. Но об этом — потом. Когда не будет так страшно от самого этого слова.
— Катта…
— Мм..? — его голос, чуть охрипший, словно от тишины, в которую мы оба растворились.
Ох. Кажется, перестаралась. Он красный. Не просто слегка — а как перегретый реактор в фазе расплавления. От прикосновения наших рук. От одного вопроса. С этим, между прочим, можно работать.
— Никогда не было девушки?
— К-к чему ты это?..
— Да по тебе сразу видно, глупый, — хмыкнула я, сдерживая смех. — Просто наслаждайся моментом. Пока он есть. Потому что потом... можно только сожалеть об упущенном.
Он не сразу ответил. Вздохнул. Проглотил молчание.
— Ты... права.
Мы шли по окраине городу. Он был мёртв наполовину, но местами — всё ещё дышал. То пустота. То огрызки стен. То... кафе с тусклым светом и паром над стеклом.
И вдруг — граффити. На стене. Слишком узнаваемое лицо. Слишком характерная поза. Гордость, нарисованная дерзко, размашисто, с пафосом.
Хейва. Без сомнений. Я ткнула в неё пальцем, прищурившись:
— Гляди. Твоя подруга теперь икона андеграунда.
Катта скривился. Лицо — как будто откусил лимон с кожурой.
— Пошли дальше, — буркнул он.
Кажется, Катта не в восторге от популярности нашей капитанши. Или... просто завидует. Кто знает. У мужчин, как у старых дроидов — половина настроек работает через раз.
Мы дошли до небольшого сквера, где можно посидеть на траве, на зелёном пятне счастья, с запахом, с теплом, с шероховатостью. В холодном космосе часто появляется ощущения нехватки чего-то озеленённого.
Но сейчас, рядом с таким мужчиной, я впервые себя почувствовала в безопасности. Могла не о чём переживать и думать о глупостях, лёжа у него на плече. Над нами склонялись ветви дерева, напоминающие сакуру, но я узнала её — яблоня Недзвецкого. Упрямая, живучая, цветущая даже сквозь радиацию. Как мы.
Такими темпами и задремать было не грешно. После всего… я ещё не восстановилась. И если честно — впервые это не раздражало. Даже сердце словно сжалось, тихо, напомнив: я могу разбиться. В любой момент.
— Отдохнули? А теперь пошли — наслаждаться дальше нашим совместным времяпровождением! — объявила я бодро, рывком поднимаясь.
Слишком много ещё хочется попробовать. Понять. Прожить. Вместе.
Следующим пунктом стал магазин одежды. Я давно подозревала, что гардероб Катты — это однотипный ритуал. Тёмные рубашки, вечно одни и те же штаны, и плащ, который, похоже, носил с самого рождения.
Только вот не мне это говорить, что проносила один комбинезон около двух недель.
— Это ты починил корабль? — невзначай спросила я, пока рассматривала очередной образец джинсов с синтетической прошивкой.
— Не совсем. — он пожал плечами. — Я помогал. Ребята пришли добровольно. Сказали, что ты спасла их. Рабочий состав занимался реставрацией здания и уцелел при падении, упав в вязкое болото.
— Вот как… — я задумалась.
— Угу. Ты спасла не мало людей. Даже меня. Если бы не Акира, я бы тогда разбился. И тебе пришлось бы собирать меня по молекулам.
Он усмехнулся. Такой хищной, мужской усмешкой. А я прищурилась.
Ах ты хитрец… Моими фразами пользуешься? Запомню. Сегодня прощу. Но — запомню.
- Твой вклад в спасение людей бесценен.
- Ты… прав. – усмехнулась я в ответ, склонив голову. – Как и твой кулон…
В этот момент его взгляд… изменился. Осознал. Понял. Принял правила проигрышной для него игры.
Он вспыхнул, будто кто-то разом активировал весь его эмоциональный спектр — и скрылся в примерочной. Красный. Настолько, что сам бы мог зарядить термоядерный реактор.
Мы провели в магазине минут сорок. Катта сопротивлялся. Как приличный мужчина, выросший в одном плаще. А я — как приличная женщина, которая знает, что у мужчины должно быть минимум два.
В итоге — пара комплектов футболок, джинсы, два новых плаща. Один классический. Второй — «с душой». Я выбрала. Он пытался спорить. Один мой взгляд — и спор был признан несостоятельным.
Справедливость — восстановлена. Победа — официально моя.
Мы уже собирались возвращаться. День подходил к финалу, и я даже не чувствовала усталости. Только тёплое послевкусие рядом с ним — как от хорошо заваренного чая.
И как тут за спиной — девичий голос. Тонкий. Звонкий. Искренний.
— Сестрёнка?! Это ты?!
Я обернулась. И… замерла. Та самая девочка. Из лабиринта. С большими зелёными глазами, в которых неон отражался, как в гладком стекле.
— Сестрёнка! — она бросилась ко мне. Обняла. Мокрые щёки уткнулись в мою грудь. — С-спасибо тебе! — и заплакала. С хрипами, щенячьими, настоящими.
Я растерялась. Но руки сами обняли её. Погладили по спине. Так, как будто я делала это сто раз.
— Ну чего ты… — прошептала я. — Я рада, что с тобой всё в порядке.
— Это всё благодаря тебе! — улыбнулась она так, что внутри у меня что-то растаяло. Без борьбы.
— Тоже мне скажешь, — фыркнула я, но нежно. — Уверена, если бы ты не вселила в меня храбрости, всё могло бы пойти совсем иначе. Оставайся такой же — яркой, шумной и… живой.
— Хорошо! — девочка закрутилась на месте, как балерина, и уже убегала, маша рукой. — Пока, сестрёнка!
Я смотрела ей вслед. И чувствовала: что-то во мне опять сместилось. Не то чтобы героическая слава — это привычно. Наука, конечно, так быстро не разносится по городу, как слухи о спасении. Но… было приятно. Тепло.
И всё же — тревожно. Она ещё совсем маленькая. В этом мире, где правила пишут те, кто умеет ломать, а не защищать.
Пусть у неё всё будет хорошо.
А я… Словно бы неожиданно для себя… стала более людимая. Как будто где-то между медицинской койкой и яблоней Недзвецкого я перестала бояться, ненавидеть людей.
Не всех. Но некоторых. Тех, кто заслужил. Тех, кто оказался рядом. Тех, кто смотрит не на титулы, а в глаза.
— Катта! — воскликнула я, резко поворачиваясь к нему и указывая пальцем, будто собиралась его призвать к доске. — Погладь меня!
Он застыл. Как будто я только что заявила: «Начни реакцию ядерного синтеза с руки». Его лицо… ох, это была чистейшая неразбавленная услада для моих глаз.
Дарьяне нравилось, когда её гладили по голове. Она говорила, что так проявляется привязанность. И, черт возьми, почему бы не исследовать этот феномен на практике?
Хотя, если быть честной — ляпнула я сдуру. Не особо рассчитывая, что он и правда это сделает.
Но он сделал.
— Так? — тихо спросил он и положил ладонь мне на голову.
Его рука была большой. Твёрдой. И настолько тёплой, что я на секунду подумала: «А не заплакать ли мне прямо сейчас?»
Она лежала у меня на волосах, как броня. Как щит. Как покров. Я не маленькая. Но рядом с ним… чувствовала себя такой. В хорошем смысле.
— Д-да… — пробормотала я, неожиданно впав в ступор. — А теперь… похвали меня.
— Ты хорошо постаралась, — сказал он просто. Без смущения. С теплом.
Это было слишком.
— Бака! — пнула я его в ногу и зашагала вперёд, красная как протонный импульс.
Будет он, значит, меня — будущую Великую учёную — гладить и хвалить, вгоняя этим в краску. Нахальство! Недопустимо! Хейве уступить могу в чём угодно, но не в статусе великости! Да, в будущем, но не позволю!
— Я что-то не так сделал?.. — догнал он меня, потирая затылок.
— Ничего! Всё хорошо! — злобно фыркнула я, отворачиваясь.
Но тут — я застыла. Прямо посреди перекрёстка. Возле парковочной зоны станции.
Рядом с нашей Фисташкой стоял корабль. Нет… не просто корабль.Линкор. Чёрный, как вакуум без света. Силуэт которого мог бы затмить всё небо, прямо как мгла. Раз в десять больше нашего. И по конструкции — способный уничтожить станцию одним дыханием.
Эмблема на борту была… знакомой. Слишком знакомой. То, что описывал Катта — один в один.
Форма круга. Переливающаяся туманность. В центре — глаз, сияющий холодным светом. Вокруг — силуэты планет и звёзд. В основании — череп и скрещённые плазменные мечи. И под всем этим — волнистые линии и римская цифра «III».
— Катта, это твой фетиш — появляться и всё рушить? — усмехнулся парень напротив нас.
Парень. Коротко стриженный. С ухмылкой, в которой больше наглости, чем смысла. Хейва бы его сразу обозвала «болванчиком из подворотни» — и была бы права. А рядом — скала в человеческом виде. Широкоплечий, молчаливый, как храм в шторм. Лицо — словно выбито из титана. Один его взгляд мог бы вызвать сбой у незащищённого дроида.
И именно поэтому, как гордая, но разумная женщина, я аккуратно переместилась за спину своего парня и выглянула из-за его плеча.
Как суслик. Из норы. Проверяющий, насколько большой сегодня ястреб прилетел.
— Ничего подобного! — воскликнул Катта громко, резко — почти срываясь.Голос — срывался между раздражением и чем-то глубже.
И тут… из правого фланга — шаги. Тяжёлые. Уверенные. Гароу. Серебряная алебарда в руке блестела, как молния, застывшая на весу. Он не улыбался. Но и не угрожал — пока.
А слева… Камио. Тот самый — мрачный, как ожидание плохих новостей. Но теперь — с Акирой на плече.
Акира. Мой кот. Наш кот. Всеобщий любимец.
Сердце ёкнуло в груди. Нежно. Почти как предчувствие. Не за себя. А за него — Катту. Он молчал, не показал ни капли эмоций. Но я чувствовала, что мой будущий муж переживает. Он добрый. Не держит никого насильно на поводке. Не клянчит внимание. Не требует. Просто остаётся рядом — пока ты сам не уйдёшь.
Но если бы он предложил нацепить на меня тот чёрный ошейник с шипами, то я бы…
Ох. Только не сейчас, Хон. Соберись. Потом будешь в облаках летать. Сейчас — потенциальная драка, а развратные мечты после.
Напряжение в воздухе сгустилось. Словно электричество перед грозой. Каждый стоял, будто фигура на шахматной доске. Дышали ровно. Молча. Но взгляд у всех был — на взводе. Готовы. В любой момент — вспыхнуть. Один неверный шаг, и всё сорвётся.
— Что вы тут забыли, Зайрикс?! — голос Гароу прорезал воздух, как заточенное лезвие.
— Я по делу, — ответил неулыбчиво гигант. Его голос был низким, как бас в горах. — Не переживай, бывший капитан пятого флота. — улыбка, которую он изобразил, больше походила на гримасу человека, который качал не только мышцы, но и щёки.
— Акира, какого лешего?! — сорвался Катта. Его голос — впервые — дрогнул. Почти треснул.
— Я потом всё объясню, хозяин, — промурлыкал Акира так серьёзно, что слова повисли в воздухе, как откровение.
И вдруг… Катта расслабился. Его напряжённая, жёсткая спина стала мягче. Плечи — опустились. Взгляд — прояснился.
И… черт, эти плечи. Я даже не ожидала, что могу так явно обратить внимание на что-то подобное. Но тут… ну вот же они. Настоящие. Надёжные. Мои. Ммм…
— Я думаю, стоит переместиться в более удобное место, — невозмутимо произнёс Кинто и указал на наш корабль. — Фисташка подойдёт. В ней… уютнее.
Камио молча пошёл первым. Гароу кивнул — и последовал за ним.
Катта крепко сжал мою руку, его пальцы тёплые и чуть шершавые от работ в техническом отсеке. В его глазах читалась такая уверенность, что у меня перехватило дыхание.
— Всё будет хорошо, — прошептал он, и от этих простых слов по спине побежали мурашки.
Сердце дрогнуло, словно лепесток сакуры на ветру. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как мои щёки заливаются жаром.
Анта о синдзитэру… — пронеслось у меня в мыслях, но вслух лишь улыбнулась.
- Аната то итара… дайдзёбу — сорвалось с губ на родном языке, прежде чем я успела подумать.
Он замер. Приподнял брови. Ничего не понял, конечно.
А я… покраснела ещё сильнее и сжала его ладонь, будто могла передать всё этим одним жестом.
Как объяснить ему, что «дайдзёбу» — это не просто «всё в порядке»? Что это значит: я верю в тебя настолько, что даже страх отступает. Что ты — моя точка опоры, даже если всё вокруг дрожит. Что с тобой — я не просто не боюсь. Я позволяю себе быть.
Но не могу я ему пока всё это сказать… Не прямо. Не сейчас. Мир слишком хрупок, а чувства — слишком сильны, чтобы ими разбрасываться без оглядки.
И ведь не время. Совсем не подходящее для любви. В воздухе снова витает что-то тяжёлое. Как будто тень уже падает, а мы ещё не заметили, что солнце скрывается.
Моё шестое чувство — этот встроенный барометр бедствий — гудит в груди. И я доверяю ему. Оно редко ошибается.
Что-то надвигается. И если даже он не чувствует этого… я чувствую за нас обоих.