__/ \__ __/\__
Заметки Хон: №13976
Я пришла к выводу: имя первоосновы не имеет значения.
Сила, которую мы чувствуем — что бы это ни было — не принадлежит ни языку, ни культуре, ни даже разуму. Это просто есть. Некоторая фундаментальная субстанция, из которой сотканы звёзды, тела, мысли, стихии и тьма между ними.
Кто-то зовёт это Арки — как «начало», как «основа всего». Другие называют Эфиром — пятым элементом, недоступным обычному восприятию. В старых записях встречала слово Фон — исток, как первородный источник энергии. В одной восточной традиции это было Ки или Прана, у учёных — нулевая точка энергии.
Но суть одна: это та энергия, из которой можно создать всё, если знаешь, как. Это универсальный строитель, архитектурная сетка вселенной. Я зову это Эфиром, но не претендую на истину. Для меня — это просто слово, которым я пытаюсь удержать в голове то, что не имеет формы. И именно из Эфира, под действием времени, законов и хаоса, появляются все другие элементы — первородные (огонь, вода, земля, воздух), сложные (гравитация, свет, разум), и те, что ещё даже не открыты.
Так что, если кто-то скажет: «Это не Эфир, это Архе!» — я просто пожму плечами. Пусть будет так. Главное — не как ты это назвал. Главное — что ты с этим делаешь.
^^~~^~~^~~^~~^~^~~^~~^~~^~~^^
Чёрт.
Слово вырвалось раньше мысли — с такой паникой, будто одна лишь интонация могла изменить физику падения. Но вселенная, как всегда, осталась глуха к эмоциям. Падающее не замедлилось. Просто… исчезло за границей видимого.
Почти. Я почти успела схватить Эйриан за руку.
А это «почти» — как скальпель: беззвучно, хладнокровно, идеально точно. Разрезало не тело — самообладание.
Хейва стояла у самого края, глядя в тёмную прореху, как будто только что увидела закат своей глупости — и своей смелости. Её лицо, обычно живое, как анимация в ускоренном режиме, застыло. Она молчала.
Толпа вокруг шевельнулась, как жидкость после толчка: растекающаяся, несобранная, готовая к распаду.
— Это ловушка! Ловушка! — завизжала женщина, голос которой мог бы в одиночку вызывать клаустрофобию.
— Да ты что?! А я думал, это лифт до дома, — протянул парень с таким уровнем сарказма, что я даже одобряюще кивнула. Ментально.
Паника распространялась быстро, как вирус в питательной среде. И только один старик, обветренный и тонкоголосый, попытался удержать остатки порядка:
— Без паники, давайте просто… подумаем.
Наивный. Переоценил наличие когнитивной функции у окружающих.
Я сделала шаг назад. Мозг уже чертил схемы: направления, плотность толпы, возможные пути эвакуации. Руки дрожали, но точно — от уровня адреналина, не от страха. Это была биохимия, а не слабость.
Но взгляд — он уже был на ней.
Хейва. Всё ещё на краю. Как будто рассчитывала в уме — не глубину, а моральную массу того, что называли долгом. Моя челюсть непроизвольно сжалась.
— Ты что творишь?! — Слишком резко. Почти крик.
— Я всё же капитан, — она бросила это почти весело, даже с улыбкой. — Не могу бросить экипаж. Заместителя особенно. Надо спасать.
И, не дожидаясь ни моих слов, ни моего одобрения (а я, между прочим, тот человек, который может сгенерировать двадцать причин не прыгать в бездну за десять секунд), — она шагнула вперёд. Вниз. В чёрную пасть неизвестного. В дыру, которая могла быть хоть порталом, хоть мясорубкой, хоть просто — смертью.
— Чёрт бы вас всех побрал, — процедила я сквозь зубы. Не слишком громко. Но достаточно, чтобы внутри зазвенело. — Безумцы.
Нет. Я не трусишка. Я — реалист. Логика — это щит. Рациональность — броня. Герои — не выживают. Герои — это не гипотеза, а ошибка измерений.
Развернулась. Вперёд. В сторону выхода. Или хотя бы — оттуда, где исчезла она.
На самом деле — в сторону, где можно было собраться. Спрятаться. Думать.
— Ну… такое, — пробормотал кто-то сзади. В голосе — упрёк. Пассивный, как у бактерии, но раздражающий.
— А разве вы не друзья? — донёсся тонкий голос. Девочка. Слишком чистые глаза. Слишком прямой взгляд. Не для этого мира.
Молчи, девочка. Не делай из меня героиню.
Я развернулась, резко. Спина выпрямилась, голос — стал громче, чем надо:
— Кто вас, по-вашему, спасать будет, если я свалю?! Хейва убьёт меня, если я вас брошу, а Эйриан потом всю жизнь будет кидать укоризненные взгляды, пока не выдумает научный термин для «предательства»! Так что — молчать и жить!
Толпа отступила. Старик моргнул. Возможно — с уважением. Возможно — со страхом. Порой одно вырастает из другого.
Я вдохнула. Глубоко. Счёт до пяти. Потом выдох — сквозь зубы, как через узкое сопло. Контролируемое горение.
Ладно, Хон. Ты не капитан. Ты — логика команды. Но даже у логики есть предел, когда все уравнения сходятся к одному: надо действовать.
— Уф...
— А у тебя есть идеи? — снова девочка. Упрямая. Спокойная. Как будто я уже теперь назначена их командиром по неволе.
— Это как раз самая подлая часть, — ответила я. — Надо подумать.
И я ушла в себя. Быстро. Без суеты. Как системный доступ в личный ментальный архив: миллиард ячеек, каждая подписана, каждая требует авторизации. Каталогизация. Факты. Параметры. Шаблоны поведения. Всё, что может пригодиться, если ты не хочешь умереть так же нелепо, как герои второсортных романов.
— А что если… выход невидим? — подал голос старик. Словно осторожно, но без страха. В голосе — не слабость, а опыт. Как у человека, который слишком многое повидал, чтобы бояться выдуманного.
Я повернулась к нему, всматриваясь. Что-то щёлкнуло. Не идея — допущение. Возможность, требующая верификации.
— Невидим? — спросила я, как будто прослушала слово, но на самом деле просто дублировала для собственной оперативной памяти.
— Мы в космосе. Я, поверьте, видел вещи постраннее. Может, он просто... спрятан, — пожал он плечами. И улыбнулся. Почти по-отечески. Странное тепло — в этом безжизненном лабиринте.
— А может, тут есть потайной механизм! Или скрытая панель! — подхватила девочка, воодушевлённая. Маленький интеллект с потенциалом. Пока ещё не отравлена разочарованием. Но уже на шаг ближе к настоящей науке: делает гипотезы.
— Идей у нас, как всегда, полно. А результат — один большой облом, — пробурчала я и пошла вдоль стены. Медленно. Кончиками пальцев ощущая каждую неровность, каждый подозрительный шов. — Но в этом есть… рациональное зерно. За всё это время мы не нашли ни одного выхода. Но и тупика — по-настоящему — тоже не было. Значит, либо это симуляция (вариант не такой уж и параноидальный, учитывая все события), либо кто-то очень старался создать иллюзию безысходности.
Я замолчала. Не для драматизма — просто мозг заработал быстрее, чем рот успевал формулировать.
Лабиринт. Тюрьма. Паника. Архитектура страха. Всё это — оболочка. Значит, где-то внутри — центр. Узел. Место, где система себя выдаёт.
— Если я найду механизм… — проговорила я уже почти себе. — То будет шанс. Маленький. Но он будет.
Я усмехнулась. Криво, конечно. Но с тем огоньком, который всегда появляется перед экспериментом, где тебя могут либо выгнать из лаборатории, либо номинировать на медаль. И я всегда была за второе. Даже если первым приходилось жертвовать регулярно.
— Ну что ж, господа и... прочие выжившие, — обернулась я к толпе, которая от панического кипения перешла в фазу полуосознанной надежды. — Давайте выясним, кто в этой игре пряток на самом деле гений.
— Какая ты умная, сестрёнка! — подскочила ко мне девочка и повисла у меня на руке, как карманная мина на защёлке.
— Мм, да. Так говорят перед тем, как всё взрывается, — пробормотала я, но не скинула её. Привязанность — штука опасная, но в ней есть тепло. Иногда. В контролируемых дозах.
Я редко к кому тянусь. Почти никогда. Инициатива в этом — не моя стихия. Первые шаги в мою сторону делали всегда другие. Эйриан, с её нелепой хрупкостью. Хейва — как космический шторм, вломившийся в мою привычную жизнь, как врываются гравитационные аномалии — без спроса.
— Думаю, стоит обосноваться, — сказала я громче, перекрывая шум. — Размышления требуют среды. Вот та комната, где вентиляцию работает и воздух не пахнет аммиаком — объявляется временным штабом.
Толпа зашевелилась. А через несколько минут — мы внутри.
Комната встретила нас неожиданным: отсутствием запаха. Ни плесени. Ни гари. Ни следов страха. Это было... подозрительно приятно. Либо здесь отличный климат-контроль, либо нас снова ведут, как мышей в лабиринте, под вкусный сыр иллюзии.
Даже если это ловушка — мы уже внутри. А значит, действуем с позиции шахматиста, а не жертвы. Положение фигуры — не повод для паники, пока есть следующий ход.
Мозг сработал первым: чертёж. Картографирование. Потенциальные узлы, вентиляция, выходы, направления возможных отклонений. Всё — как в лаборатории, только здесь, если ошибёшься, взрывается не пробирка, а ты.
Я подняла взгляд. Потолок. Светильники пульсируют с ленивой регулярностью, как бы сообщая: «Мы ещё не отключились. Удачи вам, глупцы». Свет — ровный, тёплый. Неестественно комфортный для заброшенного комплекса, скрытого внутри каменного мешка, где по идее должно пахнуть смертью, металлом и электрическим отчаянием.
— Хм. Просторно. Светло. Тепло. Слишком… заботливо. — Я подошла к одной из ламп и прищурилась. — Похожи на те, что в играх активируют скрытый уровень. Или взрывчатку. Иногда — и то, и другое.
Шанс, что этот светильник нас убьёт? Приемлемо высок. Но если выбирать между смертью от бездействия и смертью от попытки — я всегда голосую за второе. По крайней мере, умираешь с открытым интерфейсом и последним словом за собой.
Я потянула за основание.
Странный щелчок.
Он не был угрожающим. Скорее — вежливым. Как кнопка «подтвердить» в интерфейсе, где ты не дочитал условия соглашения, но уже чувствуешь, что согласился на нечто необратимое.
А потом — грохот. Массивный. Как если бы сама станция вздохнула — и передвинулась на пару метров.
Дверь за спиной захлопнулась. Металл по металлу. Глухо. Плотно. Окончательно.
Из коридора послышался шум — не просто движение. Тяжёлое. Волочащееся. Громадное. Не шаги. Как будто перемещали несуществующий этаж.
Я застыла.
И внутри меня — тоже. Наступила та звенящая тишина, которую обычно слышишь перед обрушением. Звук до того, как он родится. Физическое ожидание беды.
— Что это было? — снова она. Та же девочка. Но голос стал хрупким, как стекло, которое вот-вот треснет, если в него посмотреть слишком внимательно.
— Я… — выдох сорвался с запинкой. Ненавижу, когда разум отстаёт от языка. — Не знаю.
И я метнулась. Без команды, без плана — просто по импульсу.
Дверь — открыта. Но… всё не так.
Всё.
Стены сменили фактуру. Проходы повернулись. Повороты — сдвинулись. Перекрёстки исчезли, а новые возникли, как мутации в живом теле. Ландшафт изменился.
— Лабиринт… — выдох вышел сиплым. Я не ожидала, что мой голос способен на такие оттенки. — Он изменился.
За моей спиной — тишина, на грани ступора. А впереди — мир, где больше нет карты. Только хаос. И неизвестность.
Паника вспыхнула с новой силой. Быстро. Противно. Как инфекция.
— Значит, нам не выбраться?! — голос девушки прорезал воздух, как ножом по синтетике. В нём было всё: страх, разочарование, и тот тон, с которым люди сдаются. Молча. Без флага.
— Почему ты тронула?! — заорал кто-то. Мужчина. Примерно тридцать. Лицо — как у реактора без охлаждения: красное, перегретое. — Почему ты, чёрт возьми, полезла?! Тебе мало уже двух жертв?
Я обернулась. Медленно. Вдох — глубокий. Как перед уколом. Как перед выбором: ответить или игнорировать. Хейва уж точно не позволит Эйриан погибнуть. Так что — отмена по этому пункту.
— Не стоит, — раздался голос. Спокойный. Старик поднялся. Медленно. Но в этом движении было больше достоинства, чем в криках толпы. — Они нас спасли.
— Лучше бы меня продали, чем сдохнуть тут, как крыса! — продолжал орать этот идиот. — Хоть шанс был бы!
И вот тогда я сделала шаг к нему. Один. Не угрожающе. Но c математической точностью — как расчётливый ноль перед запятой.
— Ага, — кивнула. — Значит, доброволец?
Он моргнул. Сбился.
Я аккуратно вытянула руку, открыла панель и в ладони — зелёная капсула. Полупрозрачная, сверкающая. Красивая. Почти как украшение.
— Быстродействующий яд, — сказала я ровно. — Безболезненный. Эстетичный, между прочим. Хочешь быть первым?
Он замер. Сглотнул. Сделал шаг назад, вжимаясь в стену, как будто рассчитывал, что камень примет его, как прощённого грешника.
— Я… н-нет… прости… э-э… я просто…
— Хорошо, что мы поняли друг друга, — я наклонила голову набок и улыбнулась. Не зло. Вежливо. Как на приёме у врача.
Он больше не спорил. Даже глаза не поднимал.
Остальные молчали.
И это было лучшее, что они могли сделать.
Я вернула капсулу на место. Программа закрылась. Я ощущала вес этой сцены в пространстве, как плотность воздуха в лаборатории при утечке газа.
И всё же — я не выдохнула.
Напряжение уходило у них. Не у меня.
Мой разум всё ещё работал — как сверхнагретый реактор, которому не разрешили остыть. Я слышала, как бьётся сердце. Не от страха. От перегрузки. Ментальной. Эмоциональной. Информационной.
— Кто вообще построил эту чёртову штуку?! — вырвалось у меня. Не как сарказм. Не как колкость. А как настоящий, живой, чистый крик. Я закричала так, что эхо прокатилось по стенам, будто требовало ответить. — Ррр-аааа! Да легче всё к чёртям взорвать, чем пройти это по правилам!
В голосе — всё. Ярость, отчаяние, жажда контроля. Бессилие, которое я так ненавижу — потому что оно не укладывается в уравнение. Его нельзя вычислить. Только прожить.
Станция, конечно же, не ответила. Просто равнодушно отразила звук, как старый профессор, привыкший игнорировать истерики студентов.
— С-страшная сестрёнка... — прошептала девочка. Её голос дрогнул. Она сжалась в комочек, как будто я — буря, и её нужно просто пересидеть.
Я подошла.
Без расчёта. Без анализа. Просто шаг — и обняла её. Тихо. Без слов. Почувствовала, как её дыхание сбилось, а потом стало медленнее, как будто моя тишина передалась ей через кожу.
— Прости. Мне просто нужно было это выкинуть из головы, — сказала я, шёпотом. — Иногда лучше выплеснуть. Чем накапливать, пока не сгоришь изнутри.
Я улыбнулась. Не механически. Не для эффекта. Настоящая. Тёплая. Забытая. Забытая мной.
Девочка посмотрела на меня так, будто я спасла не её — а весь её мир. Как будто доказала, что в логике тоже может быть тепло. И она не ошиблась.
— Каждый лабиринт имеет выход, — сказала я. Просто. Почти машинально. А потом удивилась: я правда это сказала, чтобы поддержать кого-то?
— Т-ты о чём? — девочка вскинула голову.
— Философия, — махнула я рукой. — Полезна, когда физика не помогает, а психика ещё не сломалась.
Я подошла к стене и, не думая, ударила кулаком. Неглубоко. Но больно.
— Кья! — выдохнула я, отдёргивая руку. — Чёрт! Металл, оказывается, не подчиняется страстным пожеланиям. Кто бы мог подумать?
Подула на костяшки. Им, очевидно, было всё равно.
— Вот будь тут Хейва… или Катта… — пробормотала я, скорее себе. — Они бы, наверное, разнесли стену. Причём в форме сердечка. Для эстетики.
В голосе — легкая насмешка. Но в мыслях — тоска. По ним. По той простой силе, которой мне не хватает. И по той уверенности, которая делает невозможное реальностью.
— Я устал… — прошептал мальчик, прижавшись к матери.
— Ничего, малыш, скоро мы выберемся, — сказала она с натянутой, но убедительной улыбкой. Я оценила. Это была хорошая иллюзия. Почти правдивая.
Я попыталась сосредоточиться. Но мысли — как рой. Не организованные пчёлы, а разъярённые осы, бьющиеся о череп изнутри.
Ответственность. Люди. Их страх. Их ожидания. Все они — смотрят на меня, хотя я не обещала. Хотя я не подписывалась. Я — не капитан.
Но, чёрт возьми, я и не статист.
Меня трясло. Внутри. Не снаружи. Вибрация нервной системы, как если бы нейроны дрожали от собственной значимости.
Я подошла к стене. Опустилась на пол. Аккуратно, как в лаборатории — когда работаешь с хрупким веществом. Села в позу лотоса. Спина прямая. Ладони на коленях. Закрыла глаза.
Вдох.
Выдох.
Растворить шум. Отделить эмоции от данных. Страх — в одну ячейку. Гнев — в другую. Усталость — под пароль.
— Надо вспомнить всё, что я знаю, — прошептала я. Тихо. Но уверенно.
Я — Хон Левенгук. Учёная. Системный аналитик в хаосе. Рациональный голос, даже когда вокруг истерика и катастрофа.
Я — не та, кто спасает магией. Я — та, кто видит закономерность в том, что другие называют «необъяснимым».
И если в этом лабиринте есть хотя бы один сбой — я его найду.
Потому что если нет — то мы все останемся здесь. Навсегда. И никто не напишет статью об этом. Даже я.
А я не готова стать примечанием в чьём-то протоколе провала.
Но чем глубже я погружалась в себя, тем чаще всплывало не знание — а боль. Воспоминания просачивались, как ток сквозь плохо изолированный кабель. И никакая ментальная защита не спасала.
Попытка отгородиться — провалилась. С треском. Вместо концентрации — отказ в системе.
Меня бросило в дрожь. Ладони вспотели, дыхание сбилось, как у пробирки под давлением. Пульс — не просчитанный, а взвинченный.
— Чёрт, — прошептала я. — Хах… — ироничный выдох. Сквозь зубы. Голова склонилась сама — будто шея больше не выдерживала груз мыслей.
Почему это до сих пор со мной?
Почему, сколько бы я ни выросла, ни улетела, ни построила, — прошлое всё равно держит за горло, как старый, обветшалый, но ещё крепкий ошейник?
Было бы неплохо забывать. Как младенчество. Без сознательной памяти — без боли.
Отец… сразу после моего рождения ушёл в работу с головой. Не как образ речи. Буквально — физически исчез в исследованиях. А заботился обо мне его ассистент — Иоганн Фауст. Строгий. Педантичный. Но… пытался. Хотел быть рядом. Хоть как-то.
И всё же — я часто спрашивала себя: почему у других — мама и папа, а у меня — два отца с учёными степенями?
Ответ пришёл позже.
Фотография в спальне отца. Женщина, которую никто не называл по имени. Она была с такой счастливой улыбкой, что даже сейчас завидно.
И только однажды — двенадцать лет спустя — Фауст протянул мне конверт от отца. На день рождение. Я, глупая, обрадовалась. Подумала: поздравление. Подарок. Живое письмо от человека, которого я боготворила и одновременно боялась. Думала, он, наконец, что-то понял.
Но внутри был всего один лист. Одна фраза.
«Твоя мать умерла, потому что родилась ты.»
Вот и всё. Конец открытки.
Научный подход к уничтожению личности — кратко, чётко по сути.
С того дня я больше не праздновала день рождения. Ни свечей, ни тортов, ни «сюрприз!» за дверью. Принцип. Как логическая константа: раз уравнение ведёт к боли, значит, исключаем переменную.
Друзья — те, кто потом появятся — пытались. Но после первого же раза устроить праздник я устроила такой бойкот, что попытки прекратились. Навсегда.
Но до их появления был только вакуум. Я заперлась. Отрезала Фауста — не из злобы, а потому что всё напоминало. О нём. О ней. О себе.
До того, как заперлась, школа была фоном и с кем сближаться желания не было. Максимум помогала с домашкой — так было проще. Учёба была на первом месте, чем друзья.
Тогда наивно полагала: вот буду умной, выдающейся, и отец однажды обернётся и скажет: «Ты моя гордость». Ха. Он выбрал формулы. А меня вычеркнул. Как системную ошибку. Возможно, даже считал меня аномалией, патогенной мутацией, убившим его жену.
И я… я тоже себя так считала.
Даже сейчас не понимаю, как в мире с нулевой статистикой по родовым смертям могла умереть взрослая женщина из-за обычных родов. Статистическая редкость. Но если такое случилось — почему именно со мной?
Ответов не было. Только вина. Всепоглощающая, липкая, как отравленный газ.
Потому что ребенок не ищет статистику — он ищет смысл. И, не найдя, становится палачом самого себя.
Несколько месяцев я просто существовала. Получала еду через доставку. Иногда — деньги от отца. Не знаю, совесть ли это, запоздалый родительский инстинкт или бухгалтерская ошибка. Но легче от этого не становилось. Деньги, в моём случае, не решат проблемы.
И так продолжалось до того дня, когда всё изменилось.
Каким-то чудом я перешла в среднюю школу. А потом — Вселенная, в своём любимом стиле хаоса и случайностей — подбросила мне Эйриан и Хейву.
Два совершенно несовместимых по логике существ.
Я впервые за долгое время услышала голос снаружи. Голоса. Смех. Стук. Нарушение режима тишины.
Всё было настолько нелепым, что я, раздражённая, вышла — чтобы их прогнать и побыстрее вернуться в уютную капсулу из одиночества.
А они… напротив. Остались. Вторглись. В меня. В мой микромир.
Сели на мою веранду. Начали говорить. Смеяться. Спрашивать. Игнорировать мои стены. Ломать их не кулаками, а — обычной, бесстыдной человечностью.
Я ненавидела их за это.
Но сдалась…
И, на моё удивление, не разрушили, а перестроили. По-своему. Абсурдно, громко, тепло.
Они не были мне семьёй. Но стали чем-то большим. Тем, что выбирают. А не получают по генетике.
И как только я осознала это — Вселенная напомнила мне, где я нахожусь.
— Я кушать хочу… — голос. Маленький. Тонкий. Чистый.
Я резко вернулась. Изнутри — обратно в реальность. В этом голосе не было упрёка. Только биологическая потребность, произнесённая с такой искренностью, что даже мои бронежилеты из рациональности дали трещину.
Карточный домик прошлого рассыпался в открытом вакууме. Я открыла глаза.
Вздохнула.
Прошлое — важно. Но не тогда, когда настоящее дышит в затылок.
— Держи, — мать протянула ребёнку кусок хлеба. Тюремный паёк. Жёсткий. Грубый. Но — пища. А значит, жизнь.
— Пойду поищу чего-то съестного, — сказала я, поднимаясь. Голос — ровный. Жест — точный. Не уверенность. Не альтруизм. Просто… необходимость.
Потому что я — не маленькая больше.
И никто не даст мне хлеб.
Теперь я — та, кто его приносит.
Та, кого называют «надеждой», когда у самих уже не хватает сил даже надеяться.
И именно в этот момент, когда я сделала шаг прочь, девочка — моя назойливая, невероятно настойчивая тень — снова заговорила. Тихо. Так, будто если сказать громче, слова рассыплются.
— Ты же… нас не бросишь? — прошептала она так, как если бы весь её крошечный мир держался на одном, не проговорённом «пожалуйста».
В её взгляде горело что-то странное: смесь горечи, доверия и того особого одиночества, которое появляется только у тех, кто слишком рано понял, что взрослые не обязаны быть добрыми.
Я огляделась. Никого рядом, кто мог бы быть её матерью. Или хотя бы попытаться казаться ею. Только пустота.
Сердце сжалось. Нет, даже не так. Оно застонало — тихо, как лабораторный прибор при перегреве, когда ты точно знаешь: сейчас либо спасай, либо потом собирай осколки.
Слёзы — внезапно. Резко. Бестактно. Я не привыкла к ним. Они не входили в мой стандартный эмоциональный набор. Они мешают видеть, мешают думать, мешают дышать.
Я присела рядом. Обняла. Плотно, твёрдо — как если бы этим жестом можно было заклеить трещины в ней и во мне.
— Нет. — Я выдохнула. — Как ты могла о таком подумать?
И улыбнулась. По-настоящему. Без фальши. Устало — но тепло.
— Если уж жизнь поставила передо мной задачу — я её решу. Это же не первый идиотский квест, который мне достался.
Если она, такая крошечная и потерянная, может верить, что я справлюсь, — то у меня просто нет морального права облажаться. Даже не по науке. По-человечески.
Маленькие Акиры будут потом скрести в груди когтями совести, если я подведу.
***
Ладно. Лабиринт, как и положено всякому психически неуравновешенном месту, обновился. Всё, что я ранее запоминала — теперь мусор. Поэтому я взяла осколок отвалившегося камня, грубо, но понятно начертила первую стрелку на полу — у выхода из нашей базы. Простая метка. Пара направлений. Рабочая память. Даже не ради себя. Я запомню. А вдруг кто-то другой пойдёт следом?
Далеко уходить я не собиралась. Цель — разведка, не геройство. Осмотреться. Понять структуру лабиринта. Если повезёт — найти еду. Если не повезёт — ну… хотя бы подтвержу гипотезу о том, что без еды живут в среднем трое суток. Проверено на мышах. И на одном забытом аспиранте.
Стены, пол, потолок — безликие. Каменные. Местами металлические. Липкие от сырости и отвращения. Даже факелы были примитивны: ни датчиков, ни генераторов. Просто пламя, которое не должно было гореть.
То, что нашла Эйриан, или я — были, скорее, исключениями. Анормальности в системе. А исключения — они всегда ключ.
На поворотах — снова метки. Стрелка. Камень. Нейросетка в голове пульсирует — строит схему.
Иногда попадались затёртые участки — следы трения, сдвига. Я быстро сообразила: здесь меняются не комнаты, а стены. Пространство постоянно перекраивается, как пазл в руках у психопата.
Геометрия. Движущиеся блоки. Механический ад…
В теории всё просто: комнаты стационарны. Меняются коридоры. Значит, правильная последовательность структуры даст маршрут. Найдём паттерн — найдём выход.
А на практике — тупик. Как понять какой правильный?
Шарилась, наверное, полчаса и нашла то, что, увы, искала.
Кладбище.
Запах смерти пришёл раньше вида. Гниль разрезала воздух как нож. Меня вывернуло бы — если бы не было на что надеяться. Но я увидела: сумки. Порванные, испачканные, но сумки. И, возможно, внутри — шанс.
Я задержала дыхание, сделала короткий рывок — и влетела внутрь. Не на анализ — на инстинкт.
Пара мгновений. Сумки — на ощупь. Содержимое — не сортировала. Просто скидывала в одну. Потом — назад. Вон из этой комнаты, как из больного сна.
Спокойствие. Вдох. Взгляд.
Ничего особенного: побрякушки, сломанные приборы, исписанные бинты, батарейки без заряда. Карты — бесполезны. Этот лабиринт — живой. Он не признаёт бумагу.
Но… кое-что было.
В каждой — хоть что-то съедобное. Консервы. Засахаренный шоколад и другие сладости. Пакет хлопьев. Снеки. Даже соль. Сушёные грибы, выглядящие, как нечто между едой и биологическим оружием. Надеюсь, хотя бы, не галлюциногенные. И главное — вода. Настоящая вода.
Всё, что потенциально не убьёт — в сумку. Пусть желудок скажет спасибо позже.
Вес — ощутимый. Почти трофей.
Спрашивать, как всё это сюда попало не буду. В таких местах лучше не задавать вопросы.
Пора возвращаться.
***
— Кто хочет — там есть немного. Берите. — Слова вышли спокойно. Почти равнодушно. Я кинула сумку на пол, как экспонат в музее выживания.
Без пафоса. Без благодарности. Просто факт.
Повернулась. Вернулась на своё место. В позу лотоса. Спина — ровная. Глаза — закрыты. Центр тяжести смещён внутрь.
Мыслей — слишком много. Времени — слишком мало.
Я не могу быть всем. Я не могу быть доброй — всё время. Это нерационально. Невыгодно. Но… иногда — нужно.
Не ради них. Ради себя. Если они умрут с голода, то я, пожалуй, сойду с ума от одиночества. И снова окажусь одна. А я больше не хочу быть одной.
Сначала — тишина. Люди замерли. Словно сама идея взять чужую еду приравнивалась к моральному провалу. Но голод делает из людей реалистов. И философов.
Один подошёл. Потом — второй. Потом — жевание, шуршание, то, как люди снова становятся живыми. Я слушала. Не ела.
Во-первых, я пока не так долго в заключении, как они. Во-вторых — в моей голове до сих пор живёт мысль: если я съем что-то, кроме того, что готовил Катта… это будет предательство.
Глупо. Ненаучно. Но, как ни странно, не абсурдно.
Эмоции редко следуют законам логики. Они — как тёмная материя: влияют, но не измеряются. Я старалась не думать. Просто дышать. Медленно. Методично. Вдох — как загрузка данных. Выдох — как сброс. Перезапуск.
Закрыть чувства, как пробирку с нестабильным реагентом. Плотно. Герметично. Без права на протечку.
Если Хейва могла вызывать ветер, словно заклинательница бури, а Катта был ходячей демонстрацией нарушений всех физических законов… почему я должна быть исключением?
Нет. Я — не ошибка в уравнении. Я — переменная с потенциалом.
Почувствуй что-то больше, Хон.
Я же должна быть чем-то ещё, кроме мозга и ядов. Я не жаждала разрушать. Мне не нужен был огонь. Я просила лишь ясности. Мысли, способной открыть дверь, когда все пути блокированы. Если это — мой способ быть полезной, проявись. Если это — единственный шанс… сработай.
Минуты тянулись. Шум стих. В помещение повисла густая тишина, будто кто-то нажал кнопку «мьют» на всём мире. Даже дыхание звучало как-то… утробно. Глубоко.
С каждым вдохом воздух казался гуще — стал вязким, плотным, как насыщенный раствор. Он словно проникал не в лёгкие. А в кости, кожу, память. Моё внутреннее восприятие металось, как ртуть под током: то тяжесть, то невесомость, то ощущение полёта. Всё тело отзывалось, как сложная химическая смесь в процессе полимеризации. Сначала тянущее, потом сжимающее, затем — плавающее. Словно кто-то аккуратно размешивал моё сознание ложкой.
Давай, Хон. Дальше. Ещё глубже.
Я почти почувствовала это. Почти…
...и тут — резкий обрыв.
В мозгу — импульс. Как в момент, когда просыпаешься, будто падаешь. Только это было наяву.
Почва подо мной… сместилась.
Не рухнула. Не провалилась. А стала... иной. Как будто камень устал быть камнем. Стал податливым. Прогибался под пальцами, как желе, покрытое хрупкой коркой. Почти мягкий — но всё ещё твёрдый. Как будто архитектура внезапно решила проверить: выдержишь ли ты её правила.
Я чуть не упала. Сорвалась с места, резко, на рефлексах.
— Ч-чёрт, — прошипела, едва не рухнув обратно.
Голоса вокруг ожили. Как обычно — не с интересом, а с подозрением.
— Она… пугает, — сказал один мужчина. Голос — сдавленный. Смотрел на меня, будто я не человек, а фрагмент аномалии.
— Но сами мы не выберемся, — буркнул второй и, как ни в чём не бывало, затолкал в рот последний чёрствый кекс. Из моих, между прочим, честно добытых припасов.
— Мог бы оставить! — зашипела женщина, хватаясь за свою моральность, как за аксессуар.
— А сама-то?! — рявкнул он, превращаясь в доктора философии по социальной справедливости.
— Животные! Вы съели всю её еду! — гневно воскликнула она. Удобно, что гнев — не требует доказательств.
— Ты не лучше! — ответил он, будто у них дуэль на репликах из ток-шоу.
Я подняла руку.
В ней — ничего. Но в этом «ничего» было достаточно, чтобы воздух в комнате сменил полярность. Они замолчали. Даже не потому, что я их остановила. А потому что, кажется, сами испугались, чего во мне больше: пустоты — или терпения.
— Я не голодная. – солгала я. Без запинки. — Всё нормально, — добавила. И встала. Медленно. Нет, не нормально. Совсем. Но я — не могу позволить себе роскошь сломаться. У меня другие приоритеты.
— Сестрёнка… — подбежала девочка. Опять. Глаза — огромные, как у тех кукол, что всегда казались мне слишком живыми. – Что ты сделала?
Я посмотрела на неё… и внутри что-то дернулось. Её одиночество отзывалось эхом во мне. Как в детстве. Когда никого нет рядом, сидишь у окна и ждёшь, что кто-то придёт. А потом понимаешь — никто не придёт. Никто.
— Хотела бы знать, — пробормотала я.
Глянула на пол. Камень действительно смягчился. Он не стал жидкостью — но твёрдью уже не был. Как гелеобразный кремний. Реакция на воздействие? Вход в стадию фазового перехода? Или иллюзия, поддержанная мозгом?
— Это… неестественно, — сказала я, — но не невозможно.
— А ты не ведьма, случаем? — девочка попыталась пошутить. Робко. Неловко. Но... это был акт веры. Пусть и в абсурд.
— Ха. Ха. Очень смешно. — Я скосила глаза. — Какой сейчас век? Шестнадцатый? Или мы уже в магической эре?
Хотела отмахнуться, но… мурашки по спине не врали.
Наука всё ещё мой храм. Но если храм рушится, а вокруг начинают плясать странности — то временно можно арендовать алтарь у ведьмы. До выяснения причин.
Отец… Он долго — одержимо — изучал Энгенж. Даже больше чем меня… И если бы его не ограничивали властью и страхами, возможно, сделал бы нечто… куда большее. Масштабнее. Опаснее.
Были даже покушения. Люди, которым не нравилась его правда. Или его язык. Или просто — его хребет, не склонённый под системой. Гении редко бывают удобным.
И всё же я не чувствовала по этому поводу ничего. Ни страха. Ни гордости. Ни боли.
Он был не отцом. Он — идеал. Идея. Кумир, чьего внимания я так и не добилась, но всё равно продолжала писать в его сторону мысленные доклады.
А теперь... возможно, впервые за всю жизнь… я стану на шаг ближе к нему.
Потому что всё, чему он учил мир — то, что я впитывала, как кислород, как яд — всё это теперь говорит одно: во мне пробудился Энгенж.
Условия активации я ещё не понимаю. Но гипотеза без проверки — это не наука. Это вера.
— Подождите здесь, — бросила я через плечо. Голос дрожал. Тело — предательски ватное, будто мышцы не поверили в приказ. Но я шла. Ровно. Пока никто не смотрит.
Отошла подальше в коридор. Чтобы не видеть их лиц. Чтобы никто не увидел, как дрожат пальцы и как в груди сердце стучит — как метроном перед крушением оркестра.
Нашла стену. Пустую. Стерильную. Идеальную.
Приложила ладонь. Осторожно. Почти благоговейно.
— Ну же… если это то, о чём я думаю… — выдохнула. — То сработай. Сработай, чёрт тебя возьми. Как в теории. Хотя бы раз.
Глубокий вдох.
Я закрыла глаза. Начала вспоминать: поляризация энергетического поля. Распределение напряжения. Сдвиги материи.
И… то чувство, как во время медитации. Когда мир вдруг стал плотнее, а воздух — гуще. Как будто внутри меня текло что-то, что не принадлежит формуле.
Концентрация. Фокус. Внезапно — лёгкий импульс под кожей. Тёплый. Как будто из стены кто-то ответил. Или… вдохнул. Пульсация. Ритм. Как дыхание. Как в венах.
— Да… — прошептала я. — Давай…
И стена… Сначала — дрогнула. Потом — стала… мягче. Не распалась. Не обрушилась. А именно растеклась. Как лёд. Как воск под пальцами.
Через полминуты передо мной зиял проход. Чёрный, как последствия ошибок. Почти два метра. Идеально ровный.
Я шагнула ближе. Сердце стучало в висках. Я уже почти повернулась, чтобы крикнуть: «Мы свободны!»
И тогда услышала.
Дыхание.
Глубокое. Низкое. Словно сама станция сделала вдох. Или… кто-то внутри.
Огромный. Не человек. Два огонька в темноте. Красные. Горящие.Нечеловеческие.
— Ч-что за… — начала я, но закончить не успела.
Удар.
Это не был кулак. Это был молот. Стальной. Цельный. Как будто выкованный из чистой ненависти и отполированный для расправы.
Я не подумала. Не проанализировала. Не рассчитала. Тело просто... сработало.
Рефлекс. Подняла руки — словно мои ладони могли отбить железо весом в грузовой модуль.
Удар.
Весь мир — вспышка. Боль. Грохот.
Я полетела. Бессильно. Как пробирка, выскользнувшая из рук во время взвешивания реагента.
Стена. Воздух. В другую часть коридора. Всё размылось. Звук ушёл. Осталась только крошечная мысль: «Вот так, значит, заканчиваются научные карьеры…»
Сознание ушло. Не драматично. Просто… отключилось. Как щелчок. Как кнопка «выкл». Я перестала быть. Ни боли. Ни света. Ни мыслей. Как будто кто-то нажал «отмена» на моё существование.
Но…
Тьма дрогнула. Сначала — вспышка. Потом — свет. Как аварийная лампа в лаборатории. Слабый. Красный. Пульсирующий. Но... живой.
Затем — звук. Не просто рёв. Гимн разрушения.
Он звучал, как если бы сама Вселенная решила освободить кого-то, кого зря держали запертым. И этот кто-то не собирался вести переговоры.
Этот рык — пробудил. Вытянул меня из мрака.
Как когда-то — Эйриан, со своим теплом. Хейва — с бесстыдной энергией. Как тогда, в прошлом. Когда я ещё не знала, что могу быть не одна.
Лабиринт замер. Он понял, как и я: игра в прятки закончилась. Началась в выживание.
— Э-это… сестрёнка пролетела?! — вскрикнула девочка. Голос её дрожал, как перегретый раствор над спиртовкой.
— Тихо, — прошипел кто-то. Мужской голос. Сдавленный. Но испуганный.Страх — штука громкая. Он не нуждается в словах. Он живёт в дыхании. Во взглядах. В том, как пальцы судорожно сжимают воздух, будто от этого можно спрятаться.
Стены тоже дышали. Нет, не в метафоре. Реально — хрустели. От приближающихся шагов.
Топ. Топ. Топ.
Глухо. Медленно. Как если бы сама смерть не торопилась — зная, что её никто не остановит.
Я сидела. В тени его внимания. С руками, прижатыми к голове, и считала удары сердца. Не потому, что было страшно. А потому что если я сейчас встану — то либо окончательно упаду, либо сделаю глупость. Или и то, и другое.
«Не время», — шептала себе. Но уже было поздно.
Он вошёл.
Рослый, рогатый. Силуэт — как памятник чему-то дохристианскому и крайне ненавидящему людей. Глаза — уголь. Голос — наждачная бумага, проведённая по душе.
— Еда… — пробасил он, вытягивая каждое слово, как будто смакуя. — Много еды.
— Н-Нет, пожалуйста… — раздался сдавленный мужской голос.
Дети плакали. Взрослые бросали всевозможные проклятия, пытаясь, скорее всего, зажаться.
А он — сломал стену одной рукой.
Просто. Легко. Пальцами. Как фольгу.
— Сколько прошло… с последнего пира?.. — пробормотал зверь, и в этих словах было ожидание. Наслаждение. Как будто мы были не жертвы, а… ингредиенты.
Он шагнул вперёд.
Думать времени не было. Проанализировать? Поздно. Бежать? Возможно. Но — опередило анализ.
Я огляделась. За моей спиной — стена. Но не совсем. Там, где я рухнула, была ещё полуживая субстанция. Та самая, что растекалась, как гель. Теперь — почти застыла. Но не до конца.
Протянула руку внутрь неё. Форма. Концентрация. Камень. Простой. Прочный. Сконструировала быстро. Грубый, как мысли в панике.
Метнула…
…и прямо в голову!
Правда попадание не критичное, но — достаточно, чтобы его голова дёрнулась. Как будто комар укусил слона. Слон всё равно чувствует. Особенно — если раздражён.
Теперь его инстинкты должны переключить приоритет на меня.
Он остановился, обернулся и, конечно же, нашёл меня.
— Ты… жива? — удивление в голосе было искренним. — Я хотел оставить тебя на десерт. Но ты… разозлила меня, девочка.
Я стояла. Едва. Ноги дрожали, позвоночник отзывался лязгом боли. Я держалась за голову — всё пульсировало.
Но я стояла.
— Извини, — выдохнула я. — Но умирать сегодня не входит в мой график.
Молчание. Наружу — холодная маска. Внутри — буря.
Я знала: мы не из одной весовой категории. Он — ходячая катастрофа. Я — всего лишь учёный в комбинезоне с пятнами от реагентов. Логика подсказывала одно: беги. Рационально. Практично. Безопасно.
Но ноги будто приросли к полу. Чёрт, с каких это пор я стала застревать ради других?
Даже моя патологическая неприязнь к человечеству не перекрывала ощущения: оставить девочку — будет неправильно. Возможно, из-за её взгляда. На миг — я увидела в ней себя. Не сейчас. Ту, другую. Глупую. Первую версию. До формул. До ожогов.
Бессмысленно. Глупо. Не по-научному.
Раньше бы ушла. Без колебаний. Но теперь Хейва успела сбросить на меня этот эмоциональный балласт, а сама — испарилась. Как всегда. «Разберись сама». Благодарю.
Он сделал ещё один шаг. Весомый. Угрожающе неторопливый.
— Редко кто встаёт после моего удара, — проговорил он. Голос будто обвалился. — Как тебя зовут?
Фраза прозвучала как приговор. Или, скорее, как нечто церемониальное: он будто собирался выгравировать моё имя на каменной плите. С узорами. И костями.
— Хон, — ответила я. Хрипло. Медленно. Слово вышло сквозь зубы, как обломок.
И опустилась на одно колено.
Нет, не театральность — расчёт. Я размягчила поверхность под собой. Вязкий слой на молекулярном уровне. Иначе бы сейчас любовалась трещинами в надколеннике. Наука, чёрт возьми, всё-таки спасает.
Он приглядывался. Слишком внимательно. Словно не просто наблюдал — анализировал. Почти… как я. Неожиданно он качнул головой, и в голосе — впервые — что-то изменилось:
— Астерий.
Он не рычал. Не давил. Просто назвал имя. Почти... по-человечески.
— Взаимно, — сказала я, поднимаясь. — Хотя ты и не производишь впечатления любителя светских бесед.
— А ты — не производишь впечатления того, кто знает, когда надо молчать, — усмехнулся он. Тяжело, но не без искры.
Он был огромен. Не образно. Буквально. Метра шесть — не считая рогов, способных пробить обшивку шаттла. Мускулатура — как у боевого экзокостюма. Глаза — пустые. Секира-молот в руке — адское нечто, половина которого сейчас стекала, как расплавленная ртуть.
Видимо, моя работа. Инстинктивное вмешательство: изменила молекулярную структуру металла. Ослабила твёрдость, повысила вязкость. В противном случае... Меня бы сейчас можно было начинать собирать с пола по молекулам.
Значит, реакции всё же работают на подсознательном уровне. Интересно. Страшно. Необъяснимо. Я ненавижу необъяснимое. Особенно в себе.
Не время.
Хон. Соберись. Решения. Быстро. План.
Спасение. Меня. Её. Людей. Всех. Чёрт. Как я вообще докатилась до того, что думаю о спасении кого-то, кроме своих образцов?
Может, я сошла с ума. Может — просто учусь быть человеком…
Значит так. Начнём с классики: агрессия, провокация, отвлечение. Коррида по версии Хон Левенгук. Только вместо красной ткани — сарказм.
— Бе-бе-бе, — громко протянула я, покачав головой. — Только не поскользнись, герой. Будет неловко, если задавишь героиню своей тушей. Это ведь разрушит весь пафос, не так ли?
Он двинулся вперёд. Шаг. Ещё. Ускорение. Без слов. Без рёва. Чистая сила.
Я вдохнула. Медленно. Как перед броском в бездну.
— Ну что, Астерий, — мои губы сами сложились в хищную ухмылку, — давай поиграем.
Он усмехнулся в ответ. Почти по-дружески. В его взгляде — то самое: узнал. Признал. Я — не мишень. Я — равная. Безоружная, но стоящая. Не потому что могу. А потому что решила.
И если конец будет хрустящим — пусть. Но это будет мой выбор.
Я сцепила ладони у лица, жалобно-театрально протянула, натягивая голос в трепетную карикатуру:
— Ой-йо-йой! Что же делать бедной, беззащитной девушке! Спасите! Защитите! Сдайте в музей, я антикварная!
Он сбился на шаге. Рефлекторно. Как любой хищник, если предполагаемая жертва вдруг начинает смеяться ему в лицо.
Молодец. Чувствуй подвох, массивный ты элемент таблицы Менделеева. Потому что я не лань. Я — аномалия.
Он взмахнул топором. На мгновение свет превратился в хромированный отсвет смерти. Я рванулась вперёд, перекатилась под лезвием, одновременно мысленно нащупывая структуру пола — и «отключила» его кристаллическую решётку. Тяжесть копыт оппонента мгновенно встретила нестабильную вязкую массу.
Астерий пошатнулся.
— Что, великопостный? Тяжело удерживать равновесие, когда земля внезапно перестаёт быть твоей подругой? Или тебя мой голос возбудил? — Я поднялась в стойку. Грудь вперёд, ухмылка во весь спектр. Линия поведения: «Плюнуть — это ласка».
— Думаешь, поставишь меня на колени, девчонка? — рявкнул он. Примитивно. Как и ожидалось.
— Хон, — поправила я, запрокидывая подбородок. — Мне семнадцать. Уважай цифры. И нет, ты перепутал жанр. Я — не в твоих фанфиках. Ты будешь подо мной исключительно в структурно-материальном смысле. На уровне нано-инженерии.
Он рявкнул. Его язык был прост, как его синтаксис. Зато в реакциях — честность.
Он прыгнул. Я уже была у стены, заранее размягчённой, словно жвачка из графена. Ввела руку — структура откликнулась. Как послушный полимер, ждала именно моей команды.
Я вытащила клинок.
Катану — чистую проекцию функциональности. Удлинённое лезвие, созданное из перераспределённого материала и немножко злости. Без гравировки. Без глупостей. Только физика.
— Немного практики у меня было, — прошептала я, поднимая лезвие. — И ты слишком массивный, чтобы промахнуться. Давай, позабавим гравитацию.
— Интересно, — буркнул он и прыгнул. На этот раз — с разворотом, мощным, как гидравлический пресс в приступе ярости.
Я поставила блок. Чисто для вида. Полное сопротивление было бы глупо — мне не платят за ломку позвоночника. Клинок выдержал. Я — нет. Меня откинуло назад метров на пятьдесят. Ветер резанул по лицу, как наждак, но я успела сгруппироваться. Приземлилась с хрустом, но без поломок.
— Уже лучше, — оценил он, стирая слюну с губ.
— Ты бы ещё с разгона по мне об стену... Ах, да, ты это уже сделал. — Я распрямилась, глубоко дыша. — И всё равно не впечатлил. Где монологи? Где драматургия перед поражением? Я тут, между прочим, настроилась на классику.
Он не ответил. Бросил в меня свой топор.
Я отпрыгнула в сторону. Неплохо. Но слишком линейно.
Он уже был рядом. Появился, как ошибка в расчёте — вовремя, чтобы нарушить всё.
Его кулак врезался в стену рядом с моей головой. Стена застонала. Я — нет. Слишком занята.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Клинок — вперёд. В подрёберье. Почти наугад. Почти. Но тут трудно промахнуться — ты либо попал, либо стал дыркой в воздухе.
Металл вошёл с густым, плотным звуком. Не глубоко. Но достаточно, чтобы заставить его отступить.
Мы разошлись, как два заряженных иона. Он — с рукой на боку. Я — со сжатыми губами.
— Комар, — пробурчал он, морщась. — Не жру. Уже дни. А тут ты. Почти закуска. Жалко.
— Не жалуйся, я тоже на грани метаболического срыва, — фыркнула я, медленно отступая. — Так что не отнимай у меня ужин. Это уже личное.
Он рассмеялся — хрипло, с осколками. Затем опустился на четвереньки.
Копыта чертили пол. Он готовился. Как бык перед «оле».
— Ох, пошло оно… — выдохнула я. — Очередной режим «смерть с пафосом». Мальчики…
Он рванул вперёд — инстинктивно, как зверь, у которого нет слов, только ярость. Но под ногами у него уже не было пола. Материя изменилась: вязкая, плотная, пропитанная остаточной памятью и затаённой злобой. Как бы выглядела обида Вселенной, если бы её можно было потрогать? Вот так.
Астерий заревел — не от боли, а от осознания. Его тело стало частью уравнения, и он уже понимал: здесь не сила важна, а понимание переменных. А он знал только одну — ярость.
Колено. Бедро. Грудь. Он вяз в этой субстанции, как в последнем признании.
Он боролся — конечно, боролся. Но я уже знала исход. Это не бой. Это формула.
— Жалкая смерть… — прохрипел он, и в голосе не было отчаяния. Только старая злоба. — Люди… вы всегда были проблемой.
Я подошла ближе. Катана в руке — не как оружие, а как восклицательный знак в конце научной гипотезы.
— Спасибо. — Я едва не усмехнулась. — Приятно, когда такие слова звучат как комплимент.
— Убей, если можешь… или сжалься. Разницы уже нет, — его черты расплывались. Маска чудовища трескалась. А внутри — что? Прах?
— Убить? — я склонила голову, будто обдумывая. — Заманчиво. Но, знаешь ли, мне ближе по духу мучения.
Катана вошла под углом, до самой рукояти. Он закричал — не как зверь. Как существо, которое впервые почувствовало, что такое настоящая боль. Не физическую. Концептуальную.
— Это не месть, — прошептала я. — Это… сдерживание. На случай, если тебе ещё есть куда падать.
Он выдохнул. Тихо. Почти с облегчением.
— Видимо, моя жизнь — это цепочка страданий…
И потерял сознание.
Я выпрямилась — с усилием. Мышцы дрожали, словно напоминали: ты всё ещё жива. Пальцы ныли. Катана в руке тяжела, но теплее теперь внутри. Пустота — но не холодная. Тёплая. Как после экзамена, к которому ты не готовилась, но почему-то сдала на отлично.
Я справилась. Я. Не они. Не случай.
Я — победительца.
— Вот обидно… — пробормотала я, утирая пот. — Я ведь правда хотела его допросить. Хотя бы узнать, где тут комната для нужд и смысл жизни.
К вопросу о нуждах.
Научный факт: человеческое тело не согласуется с графиком героизма. И когда организм требует сбросить накопившееся — ты идёшь. Даже если только что загнала минотавра в болото, сотканное из энтропии и пассивной агрессии.
Я нашла тихую комнату. Гигиенично? Нет. Практично? Да. Удовлетворительно? Абсолютно.
***
Когда я вернулась на базу, мир снова стал звучать в обычной частоте.
— Хей! Я закончила! — крикнула я весело, словно несла с рынка свежие овощи, а не только что оглушила многотонную зверюгу космического происхождения.
Толпа замерла.
Один парень — лопоухий, худой, с лицом, которое бы идеально подошло на плакат «До и После шока» — уставился на меня, будто я материализовалась из эфира в сиянии фотонного ореола.
— Т-ты… ты жива?!
— Потрогай — узнаешь. Только не слишком старательно. Я всё ещё слегка липкая.
Запах от меня, честно говоря, выдавал все приключения по маршруту «Станция — тюрьма — лабиринт — кладбище — монстр». Накопленный стресс и пот могли бы быть проданы как новый вид топлива. Стыдно? Возможно. Забавно? Определённо.
И тут в меня врезалась девочка. Тёплая, отчаянная, настоящая.
— Сестрёнка! — она вцепилась в меня, как будто боялась, что я опять исчезну. Её нос уткнулся мне в живот, и я поняла: всё.
Я дома. Или что у нас считается домом.
— Вернулась, — пробормотала я, обнимая её. — Я же сказала. Не брошу. Обычно я, конечно, угрозы выполняю чаще, чем обещания… но вы, видимо, особый случай.
Живот заурчал. Громко. Настойчиво. Почти угрожающе.
— Правда… — я вздохнула, — жутко хочу есть.
— Сестрёнка голодна?! — она отлепилась от меня с той же скоростью, с какой катастрофа покидает научные журналы, и извлекла из кармана… шоколадку.
Да. Шоколад. Настоящий. Обёртка мятая, но запах — будто лично передал мне его бог гастрономии.
— Ого… — я взяла её так, как берут артефакты древних цивилизаций. — Откуда?..
— Один из охранников был добрый… Я хотела дать тебе, когда у тебя совсем ничего не останется, но… — она потупилась. — Постеснялась.
— А он не постеснялся нас не спасать, — сухо бросил старик в углу. — Но хоть не дал умереть с голоду или от тоски. Тоже результат.
Я кивнула. Шоколад растаял на языке быстро, с лёгкой горечью. Как надежда — редкая, хрупкая, невыносимо настоящая. Слишком быстро исчезающая, чтобы на неё полагаться. Слишком вкусная, чтобы её игнорировать.
Челюсть сжата, осанка — выпрямлена. Съедено. Принято. Переварено — не только физически.
— Ладно, народ. Двигаемся, — сказала я, вытирая рот тыльной стороной ладони, как будто это был последний штрих перед выходом на сцену.
Развернулась. Толпа передо мной — уставшая, разношёрстная, вонючая и… живая. Пока ещё.
— Ты что, нашла выход? — спросила девушка, почти моего возраста. Скепсис у неё был мягкий, но достаточно выраженный, чтобы захотелось укусить — образно.
— Неа, — я расплылась в ухмылке. — Зато теперь умею делать дырки в стенах. Иногда даже туда, куда не надо. Вся моя жизнь — один большой побочный эффект. Так что будет… познавательно.
Послышался тихий, резкий скрежет — кто-то сжал зубы. Или это я? Уже не различаю.
— Правда, лабиринт... — я огляделась. Геометрия коридоров снова изменилась, как будто кто-то играл с пространством в «пятнашки». — Ну вот. Опять перестроили. Демоны архитектурной импровизации не дремлют. План «вернуться» торжественно отменяется.
Сжала кулак. Чётко. По-учёному.
— Тогда — план Б. Ломать. Всё. Подряд. По возможности — с изяществом. Но можно и без.
И тут — как будто Вселенная решила добавить музыкальное сопровождение — раздался грохот. Влажный, металлический. Толпа вздрогнула, кто-то начал креститься, кто-то — искать выход. Безуспешно.
Я вскинула руку:
— Спокойно! Это не мы. Пока. Но если понадобится — будет и от нас. Без скидок.
***
Мы продвигались. Медленно. Слишком медленно. Я создавала проёмы в стенах, как усталый скульптор, лепящий выход из марципана и отчаяния. Каждый раз — как будто заново изобретала принцип «дыра в реальности». И каждый раз — с чуть меньшим энтузиазмом.
Путь был слепой. Я это знала. И они — знали. Но никто не жаловался. В их глазах зарождалось что-то... не надежда — она тут, как деликатес на помойке. Но... вера? Признание? Вынужденное принятие авторитета? Тоже результат. Для меня — даже приемлемый.
Энергия убывала. По всем параметрам: биохимическим, эмоциональным, человеческим. Надо было дозировать. Я не батарейка на ножках, а человек. Даже если временами об этом забываю.
Очередной проём. Стена повиновалась. Камень расходился — будто ткань, разрезанная ножницами. Только ножницами была я.
И за этой прорезью — кто-то.
Парень. Пепельные волосы, чёрная куртка, глаза — как сканеры с функцией съёма личности. Прищуренные. Хищные. Угрожающе внимательные. Он смотрел не как охранник. И не как спасатель. Он смотрел, как... исследователь. Или хищник, встретивший другое хищное существо.
Мы встретились взглядами.
Долгая секунда. Ни звука. Ни движения. Только взаимное считывание биологических параметров — у кого из нас больше скрытого оружия.
А потом — рывок. Он влетает в проём, как вспышка, мягко, упруго. Я отреагировала инстинктивно — отойти назад. Но не сделала этого.
Он не атаковал.
— Не видели тут парня? Такой, знаешь… урод с коричневыми волосами, мерзкой ухмылкой, янтарными глазами, в экзоскелете и дыркой в плече. Характер — как у мины замедленного действия. Вспомнили?
Толпа замерла. Никто — ни звука. Даже старик, кажется, забыл, кто он, не то что кого видел.
— Нет? Ну и ладно. Тебя, кстати, парень ищет. Кажется, на «Ка» имя начиналось, — бросил он на ходу, разворачиваясь. — Выглядел так, будто пережил кораблекрушение в аквариуме.
И скрылся.
Тишина сгустилась.
— Это же… Гароу, — прошептали сзади. В голосе — благоговение, будто кто-то произнёс заклинание.
— Гароу? — переспросила я, не веря. — Нас кто-то ищет?..
И тут — осознание. Как электрошок в солнечное сплетение.
— Катта, что ли?
Я медленно опустилась на пол, как будто это было актёрское падение с драматической паузой. Театрально скрестила руки на груди.
— Хи-хи.
Улыбка была широкой. Ядовитой. Почти искренней. Почти.
Это была не радость. Это была сатира на радость.
Толпа молчала. Они смотрели на меня. А я — на свою обиду, обёрнутую в сарказм и шоколадные крошки.
— Сестрёнка? — девочка подошла ближе. Её голос — уже почти прописан в моём внутреннем пространстве как «утешительный». — Ты устала?
Я отвернулась. Резко, демонстративно. Будто этим движением можно было отрезать не только зрительный контакт, но и всю эмоцию за ним.
— Я не устала. Я... — надула губы, как будто собиралась дуть в пробирку с нестабильным реагентом. — Я — девушка.
Факт, нуждающийся в подтверждении. Желательно — документальном. Учтите при расчётах. Особенно если проводите полевые исследования в условиях моральной нестабильности и социальной неопределённости.
— А он... пусть сам меня ищет! Кмф! Я тут, между прочим, спасаю мир в условиях катастрофического недостатка сна, еды и переоценённого чувства долга. Пол-лабиринта разворотила, людей вытаскиваю, сражалась с полубыком с молотом в руках, почти умерла дважды — и всё ради чего? Чтобы бежать ему навстречу, сияя, как суперновая? Ха. Нет. Пусть сам ищет. Пусть почувствует. Это тоже форма науки — эмпирический поиск женщины.
Внутри я уже просчитывала вероятность: если он где-то рядом — услышит. Если нет… ну, план «ломай всё к чёртовой матери» ещё никто не отменял. Найдёт. Рано или поздно. На развалинах очередной стены — или на обломках моих любовных иллюзий.
Но вслух я выдала строгое, как академическая формулировка:
— Вот так вот! — бросила я, выпятив подбородок, будто маршировала на защиту диссертации. — Пусть бегает! Кардио — полезно для фигуры.
Я замолчала. Мысленно провалилась в глубину, где мысли резкие, как осколки кварца, но такие тёплые, что хочется схватиться за них, несмотря на боль.
«Он ищет меня».
Признание звучало внутри почти шёпотом — как бы между строк формулы. Не поддаётся проверке. Не хочется опровергать.
И в груди — стало чуть мягче. Как будто внутри включился гравитационный генератор и притянул всё, что я прятала.
Но лицо моё не дрогнуло.
Я — гранит. Смертельно саркастичный гранит. С проблесками иррациональной надежды.