__/ \__ __/\__
Заметки Хон: №6171
Ноотех достиг чудовищных успехов в своём развитии. Уверена, у них где-то покоится чёрный алтарь для жертвоприношений во имя Бога-Технологий. Иначе я не смогу объяснить, как они перешагнули все мыслимые рубежи без тени сомнений. Наверное, эти жрецы принесли в дар природу, человечность и, в конечном счёте, самих себя.
Я, чьи принципы далеки от ханжеской морали, вопию на это и чувствую первобытный кошмар. Это — гимн соблазну, обращённый к слабости человеческого гения, который не спросил «стоит ли?», а лишь вопрошал «можем ли?».
Ученый — это не Бог. Он архитектор, который обязан просчитать вес каждой балки в здании будущего. Чувствовать ту тончайшую грань, где открытие оборачивается непоправимыми рисками. А здесь… здесь накоплено столько грехов, что всему этому месту не отмыться даже святыми водами.
Не думала, что я тогда пойду по пути своей матери, но на такое я просто не могла закрыть глаза. Генетика, робототехника, ИИ, симуляция вселенной, вооружение… Они явно достигли той точки, когда им следовало остановиться. Если сами не захотели — то пришлось уговаривать силой.
Иначе миллион душ так бы и не упокоились надлежащим образом. Сейчас особенно вспоминается та крольчиха из тюрьмы. Её пустые глаза, разбитая душа… Если бы я тогда помогла ей, то одна жизнь, сломанная под весом технологий, смогла обрести спасение.
Не могу представить, через какие муки, подобные ей, прошли остальные. Моя боль от крыльев и хвоста не сравнится с этим никогда.
Неудачный Рай у них получился. Видела и лучше.
^^~~^~~^~~^~~^~^~~^~~^~~^~~^^
На месте Катты теперь стояло существо, назвавшееся Пирорией. Она вытянула руку вперёд, словно предлагая рукопожатие. Облизнув губы, она улыбнулась, и пространство вокруг неё дрогнуло, искажаясь, словно перегретый воздух над пламенем. А затем она испарилась в потоке знойного ветра, оставив после себя эхо:
— Развлекайся, Инферналия.
И мы остались. Я и Акира. Против этого.
Жар, исходивший от демоницы, был не простым теплом. Он был абсорбцией, дегидратацией на уровне клетки. Влага испарялась из лёгких с каждым вдохом.
— Знакомо ли тебе имя Лилит? — Голос её был шёлком, обёрнутым вокруг лезвия.
Мои глаза, ещё минуту назад расширенные от шока, как зрачки под воздействием атропина, сузились от услышанного. Ответ я знала.
— Так звали мою маму.
Слова вырвались раньше, чем я их проанализировала. Предательский синапс сработал раньше сознания.
— Ах, ты её чадо? То-то я почувствовала в тебе её отголосок.
— А для столь легко одетой ты очень смелая. Или у вас с одеждой дефицит?
Она медленно, наслаждаясь ситуацией, подняла голову и рассмеялась — звук был как треск лавы, льющейся в ледяной океан: шипение и пар. Её вид внушал не только страх, но и... зависть? Тело идеальное, как модель в симуляции: пропорции, рассчитанные на максимальное воздействие на эндокринную систему. Совершенная, пугающая эстетика.
Но показывать слабость? Ни за что. Если бы Катта смотрел на неё дольше семи секунд (а он смотрел, я знаю его), от них не осталось бы и молекулы. Я бы разложила их на атомы. Кислотой. Или чем похуже. Катте повезёт, если выживет в драке с той девочкой.
— Имя. Скажи своё имя.
Её тон — как приказ, пропитанный феромонами и древней силой. Я усмехнулась, подражая её отрывистой манере.
— Хон. Имя мне Хон.
— А моё истинное имя — Дея. Повелительница суккубов, правая длань греха Похоти и нынешняя правительница второго круга ада.
Угу… Второй круг. Ад. Рога, хвост, демоны, зомби, демонический язык, умершая планета. Всё говорило о том, что мифология материализовалась в огне и плоти. Учёный ум настоятельно отвергал, требуя больше доказательств. Но он сдался перед лицом неопровержимых улик — мы и правда попали в ад.
Тогда у меня нет времени для разговоров. Нужно выбираться отсюда, перегруппироваться и решить, что делать дальше. Всё моё нутро кричит, что мы в проигрышном положении.
— Моё имя ты слышала, а больше поборнице блуда мне сказать нечего. Акира, отойди.
Я припала ладонями к земле. Базальт под пальцами был тёплым и живым. И я ощутила связь — энергия хлынула потоком через меня, как ток по цепи: из земли выросли шипы, острые, как иглы шприца, стремившиеся пронзить её.
Но Дея даже не моргнула, грациозно отшатнувшись назад. За спиной у неё развернулись, словно алый веер апокалипсиса, — два перепончатых крыла. Их мембраны пульсировали медленным ритмом, будто живые артерии. Из-за спины выскользнул хвост, гибкий и смертоносный, с наконечником-стилетом.
Картина заставила замереть дыхание. Это было соблазнительно и гипнотически ужасно. Четырёхметровая краснотелая богиня порока, не ведающая стыда, парила над фонтанирующей трещиной вулкана. Огненный шар выброса осветил её сзади, превратив в ослепительный силуэт, вырезанный из самой ночи. Каждая линия её тела, каждый изгиб был подчёркнут этим адским прожектором — совершенная геометрия соблазна и разрушения.
Будь я художником, я бы застыла в попытке запечатлеть этот контраст: первозданную красоту и абсолютную чуждость. Для анализа, конечно. Но сейчас во мне лишь всплыл голый инстинкт учёного: раскрасить её тело одеждой. Или токсином. Щеголять так — это не эволюционная адаптация, а провокация!
Пока мой разум анализировал угрозу, она не двигалась. Просто смотрела. Её взгляд был тяжёл и пристален, как луч электронного микроскопа, сканирующий, раздевающий до субатомного уровня.
Акира рядом съёжился, прижимаясь к раскалённому камню. Его дыхание было тяжёлым и частым, шерсть дыбилась не от жары, а от древнего, встроенного в ДНК ужаса перед тем, что стояло выше в пищевой цепи. Он реагировал не на температуру. Он реагировал на сущность.
— Ты так и будешь ломать законы эволюции или опустишься на мой уровень? — бросила я, пытаясь вернуть контроль над диалогом.
— Ты дерзка для той, кто стала виновницей смерти Лилит.
Сердце ёкнуло, но рассудок, закалённый годами учёбы, тут же наложил вето: стоп. Я переросла это. Потеряла отца и мать, убила своими руками воспитателя. Но взамен всему этому нашла... настоящую семью: Катту, Акиру, Дарьяну, Эйриан, Хейву. Мы — наследие своих родителей. Нельзя цепляться за мёртвые переменные.
Я выпрямилась, встречая её испепеляющий взгляд. Передо мной стояла целая база знаний, которые могли бы дать ответы на многие мои вопросы. Но это противоречит с первоначально поставленной задачей. Никакая информация не стоит жизни моих друзей. Нужно кончить с ней быстрее.
— Мне искренне жаль, что я неосознанно стала причиной её гибели. Но оплакивать прошлое — неконструктивно. Это лишь закрепляет ошибку, не позволяя двигаться вперёд.
— А... Так ты не знаешь? — сказала она с небольшой насмешкой и ноткой жалости.
— Не доводилось, знаешь ли, вести светские беседы с тобой подобными. Хотя изучить демонологию мне пришлось.
Как бы я ни хотела, чтобы всё это оставалось бредом сумасшедшего учёного, реальность вот она — перед глазами.
— Тогда ты должна знать о Лилит. Как бы эти жалкие черви не пытались стереть её имя из свитков истории, но отголосок истины должен был донестись до тебя.
— Не говори мне, что моя мать — это та самая прародительница, сбежавшая из Эдема. Да кто в здравом уме поверит в такую сказку? Я — учёный! Моей вере требуются доказательства, а не слова. И это имя не такое редкое. Может ты элементарно ошиблась.
— А в демонов веришь?
Она резко сократила расстояние между нами до нуля. Её тело оказалось вплотную, обжигая меня не кожей, а самой аурой. Сначала это было приятно: тёплая услада, как под одеялом в холодную ночь. Окситоцин в чистом виде. Но иллюзия рассеялась, когда я взглянула на Акиру. Он отполз на добрую сотню метров, прижав уши, ощетинившись. В его глазах был не просто страх, а животный ужас перед нарушением фундаментальных законов бытия.
— К твоему сведению, — я запрокинула голову, пытаясь поймать её взгляд, но всё поле зрения занимали две совершенные кривые, — меня не привлекает близость к девушкам. Особенно к тем, кто игнорирует базовые принципы термодинамики и приличий.
— Так веришь? — её дыхание нежно опустилось на меня, опаляя рецепторы запахом серы и чем-то сладким, заставляя кровь бежать быстрее.
— Я верю в то, что могу измерить. А сейчас все мои сенсоры фиксируют лишь высокоэнергетическую эксгибиционистку.
— Такова наша суккубская натура. Мы — воплощённое желание. Стыд — это удел смертных.
С довольной, хищной усмешкой она обвила меня хвостом. Его хватка была не грубой силой, а идеально рассчитанным давлением, парализующим волю. И швырнула.
Мир превратился в карусель из огня и чёрного дыма. Полёт был стремительным и беззвучным, а затем нарастающий, оглушительный рёв расплавленной породы внизу. Лавовое озеро расстилалось внизу, пульсирующее море плазмы температурой в тысячи градусов. Процессор в голове тут же выдал прогноз: вероятность выживания — 0,0001%. Кислород выжигался испарениями, в клетках началась паника — гипоксический голод, запускающий цепной апоптоз. Воздух лопался вокруг меня пузырями, искажаясь тепловыми волнами.
Я попыталась сконцентрироваться, создать опору — манипулировать материей, но радиус моего поля не доставал до твёрдого базальта. Изменить саму плазму? Невозможно. Это не моя стихия. Я приготовилась к мгновенному распаду на атомы, к чистому, почти научному небытию...
Однако его не случилось.
Вместо агонии — погружение в густую, невероятно плотную теплоту. Как в перегретую минеральную воду, где каждый нерв сначала кричит от шока, а затем обмякает в странном блаженстве. Тело не горело. Оно... адаптировалось. Клетки не разрушались, а вибрировали на новой, чужеродной частоте.
«Наследие Лилит? Или она что-то со мной сделала?» — мелькнула мысль, от которой стало ещё жарче.
Я вынырнула на поверхность, и первый глоток воздуха обжёг лёгкие, но был живительным. Используя кроль — тот самый, которому научила меня Кирейна на тех беззаботных летних каникулах у озера, — я мощно и ритмично направилась к берегу. Каждый гребок был расчётом, каждое движение — отказом от паники.
Ветер — не мой элемент, как выяснилось во время тренировки с Хейвой. Но земля... и, возможно, теперь огонь — да. Эти шипы были лишь черновым наброском, но если так задуматься, то изменение формы материи происходит под воздействием повышенных температур. Тогда всё встаёт на свои места. Нужно будет потом провести ещё больше экспериментов над собой.
Я выползла на сушу, вдыхая полной грудью желанный кислород. Едва успела насладиться этим…
— А голенькая ты даже ничего, — прозвучал сверху бархатный, довольный голос.
Стоп.
Я окинула себя быстрым взглядом. Одежда — точнее, её остатки — испарились, не выдержав энергетического перепада. Я стояла на четвереньках обнажённая, как в день своего рождения, кожа гладкая и невредимая, лишь покрытая лёгким перламутровым отливом лавовых солей. Теперь мы были «равны» в её извращённой эстетике. Противно даже, что пала так низко.
Акира издавал низкое, непрерывное рычание в отдалении. Дея парила неподвижно, как скульптура, высеченная из самого греха, с ленивым интересом наблюдая за моим выживанием.
— Смешно тебе, да? Считаешь, что отомстила?
— Ой, не будь так прилежна и серьёзна. Для отродья моей госпожи Лилит ты чересчур... скромна.
Мысль, быстрая и неловкая, пронзила сознание: «Как я теперь покажусь в таком виде Катте? Выдержит ли его взгляд? Возьмёт ли он после этого руку, чтобы сделать предложение?»
Жаркий стыд, куда более обжигающий, чем лава, залил щёки. И эта тварь, эта надменная сука, читала меня как открытую книгу, потешаясь над каждой смущённой мыслью.
Узнать о матери, конечно, было бы интересно, но я сделала свой выбор. Я решила построить свою семью. Так что мне лучше быть в неведенье, если хочу оставаться для него той же Хон, которую Катта полюбил. Тем более у меня плохое предчувствие со всей этой историей.
— Спрошу лишь одно: какую цель преследуют эти издевательства? Какой в них прок, кроме сиюминутного удовольствия для твоего повреждённого эго?
— Убить тебя мы не смеем, милая, ведь ты прямая наследница греха Похоти, его законная принцесса, хоть и заблудшая. А вот поиздеваться… это наша любимая забава. Тем более, ты — причина гибели моей наставницы. Моё сердечко так и ноет, когда вижу, как ты ходишь по земле на двоих, а её... её не стало по твоей вине.
— Говоришь так, будто я сама вымолила у Вселенной право родиться от неё! Я не выбирала своих родителей!
— Именно поэтому, — её голос внезапно стал тихим и почти искренним, — я и использую этот надуманный повод. Чтобы хоть как-то заглушить боль от её утраты. Боль — тоже форма страсти, знаешь ли.
— Ну, ты и умственно отсталая дура, — вырвалось у меня сгоряча — точнее и злее, чем я планировала.
— О, чаще мне говорят иначе: что я думаю не тем местом. И, надо признать, тем местом я думаю куда лучше и эффективнее.
— Чëрт. Не додумалась до очевидного.
Мысль пронзила сознание, острая и досадная. Она ловко парирует, выводит на свою территорию — территорию инстинкта и двусмысленности. Надо бить по другой логике. Не вступать в её игру. Искать слабое звено в алгоритме, а не в теле.
Не успела я полностью сформулировать контрстратегию, как её руки, плавные и неумолимые, впились в мои волосы. Затем их движения замедлились, став почти ласковыми, и они поползли ниже, по линии шеи к ключицам. Каждое прикосновение было двусмысленным — одновременно угроза и обещание, пытка и соблазн. Отпрянуть — означало признать уязвимость, дать ей власть над моим страхом. Принять — означало капитулировать, стать тем, кем она меня видит: падшей тварью, игрушкой примитивных инстинктов.
Вариантов не оставалось. Только бой.
И поэтому влив энергию в ноги, я аккуратно направило под неё. Почва под её ступнями смягчилась, превратившись в рыхлый, ненадёжный песок, а затем и в зыбучий пылевой карман. Когда связь с твёрдой породой окончательно оборвалась, я мысленно щёлкнула, разрушив последнюю тонкую перегородку опоры.
Дея, уверенная в своём парении, на миг выпучила глаза от неожиданности, начав неловкое падение вниз. Но её рефлексы были сверхъестественные — длинные, идеальные пальцы с когтями-стилетами впились в край базальтовой плиты, остановив падение на полпути.
Создавать земной гроб я не планировала — только ограничить манёвренность. Этого расстояния хватило. Я сомкнула энергию, и земля вокруг её торса сжалась со скрежетом, мгновенно спекаясь обратно в твёрдый, неумолимый камень, сковав её верхнюю часть тела в каменных объятиях.
— Ну что, каково это — быть ниже кого-то? — усмехнулась я, приблизившись.
«Ниже» — это, конечно, было грубо, но теперь наши глаза были на одном уровне. Я заглянула в её лавовые, горящие зрачки, пытаясь разглядеть там хотя бы тень стыда, досады, гнева — любую человеческую, или хотя бы демоническую, слабость.
В ответ увидела лишь бездонную, весёлую и игривую усмешку.
— Мне не привыкать, сладкая моя — прошептала она, высунув язык и облизнув меня от щеки к уху.
Её пальцы потянулись к моему лицу и вдруг из когтей зародились пять маленьких, идеально круглых солнышек. Они не жгли — они светились. Слишком ярко. Мой мозг отправил сигнал отпрянуть, но вместе этого я инстинктивно зажмурилась.
И тогда случилась вспышка.
Это не был взрыв пламени. Это был взрыв чистого, концентрированного света, рождённый прямо у моих век. Даже сквозь сомкнутые ресницы и веки чудовищная яркость прожигала сознание. Я увидела вспышку собственной крови — алую, как в момент рождения, — а потом...
БОЛЬ.
Не ударная, а живая, буравящая. Как будто две раскаленные спицы вогнали мне прямо в мозг через глазницы.
— А-ай-хья-а-а!!!
Я крикнула — не от страха, а от животного, физиологического ужаса, когда тело понимает, что его неотъемлемая часть только что была убита.
— Х-хон?!! — голос Акиры прозвучал где-то из другого мира.
— А-акира?! — я позвала в ответ, но мой голос показался чужим.
Инстинктивно я попыталась открыть глаза. Веки дрогнули, повинуясь привычному импульсу. И тогда меня охватил леденящий, животный шок. Они и так были открыты. Я судорожно заморгала, пытаясь стряхнуть пелену. Щелкала ресницами. Ничего. Только фосфеновые призраки — зеленые и фиолетовые пятна, выжженные на сетчатке, последний подарок демонического света. Они плясали, таяли и не проясняли картину.
Паника, холодная и липкая, поползла из желудка к горлу. Я закопошилась, инстинктивно ища опору, и моя рука тут же наткнулась на что-то упругое, теплое, идеальной округлой формы. По телу немедленно разлилась волна приятного, убаюкивающего тепла, а в груди расцвело странное, безмятежное спокойствие. Но мой разум, всё ещё работающий на автопилоте учёного, выдал мгновенный, безжалостный анализ: захват территории. Воздействие на сенсорную депривацию через тактильную стимуляцию эрогенных зон. Манипуляция.
Румянец, жгучий и унизительный, вспыхнул на моих щеках. Я отдёрнула ладонь, как от раскалённого металла. Даже не отмыть её после такого позора.
— Понравилось? — её усмешка прозвучала прямо перед лицом, сладким ядом.
— Что ты со мной сделала, стерва?! — мой голос сорвался на крик, в котором было больше страха, чем я хотела бы.
— Показала тебе, что ты боишься взглянуть правде в глаза. В прямом смысле. Ты так старательно не хотела видеть меня — что ж, теперь не увидишь ничего.
— Верни! Немедленно!
Я бросилась вперёд, руки нащупали витую поверхность рогов. Схватилась, пытаясь сломать, вырвать с корнем. Напрягла все силы, но они встретили сопротивление, будто я пыталась согнуть титановую балку. В отчаянии я подняла колено, нанося удар в подбородок. Раздался глухой звук удара по плоти. И острый спазм боли, отозвавшийся в коленной чашке.
— Пре-красно... — её вздох был томным, почти экстатическим.
Простите, ошиблась. Больно было только мне. Мазохистка чёртова! Применить способности вслепую было чревато — я могла задеть Акиру, могла навредить себе. Ориентация в пространстве пропала полностью. Я была беспомощным образцом в абсолютно чёрном боксе.
— О как, Дитя Разрушения пожаловало? Время пришло…
— Верни зрение, голозадая тварь!
— Обойдёшься, Хон. Ненадолго. Может, на пару сотен лет.
Да эта стерва, видимо, шутить вздумала? Не дождётся! Так, думай… Нужно всё рассчитать. Если она всё ещё передо мной, и её голос звучит так чётко... Она должна быть в полуметре от меня, на расстоянии вытянутой руки. Я собрала остатки энергии, сконцентрировав их в ногах, и мысленно ударила по тому месту, где, как я предполагала, была земля под ней, пытаясь раскрыть новый, более глубокий провал, чтобы вдавить её в самую преисподнюю.
Но в тот же миг я ощутила давящее, невыносимое присутствие у себя на голове. Не просто хватку — это было как если бы мне на макушку поставили раскалённую печать. Мои ноги подкосились, и я рухнула на колени, а затем и на локти, прижатая к раскалённому камню всем весом этого невидимого доминирования. Щека прилипла к горячему базальту. Поза вымаливания милости. Поза служения.
— Мне бы хотелось с тобой ещё поразвлечься, Хон, — её голос прозвучал прямо у моего уха, ласково и насмешливо. — Но приказ есть приказ. Мне нужно лететь.
Не знаю, как, но она вырвалась из моих земных тисков. Возможно, даже раньше, чем я осознала это.
— Но прежде, чем уйти, я одарю тебя знанием. Может, облегчит твою жизнь, а может, и вконец убьёт...
Я почувствовала, как её голень, гладкая как шёлк и обжигающе тёплая, прижалась к моей обнажённой спине. Контраст между её демоническим жаром и холодом ужаса внутри заставил меня дёрнуться.
— Лилит, будучи воплощённым грехом, была проклята небесами. На неё было наложено табу. Непреложное правило, нарушение которого ведёт к смерти носителя. Твоя мать нарушила его. Ради тебя.
Её пальцы внезапно впились мне в волосы, не грубо, но с абсолютной властью, запрокинув голову назад. Теперь я смотрела в никуда, подставив горло. Дыхание перехватило.
— Сомневаюсь, что, не желая этого всем своим существом, она пошла бы на верную гибель. Так что ты... ты явно была желанным ребёнком. Её последним и самым большим грехом.
Её слова падали в мою слепоту. Желанный ребёнок. Смертельный грех. Любовь, оценённая в её собственную жизнь.
Она встала, и я почувствовала, как её нога — нежная, но неумолимая — наступила мне на шею, чуть ниже затылка, придавив лицо к раскалённому камню, зафиксировав в позе полного подчинения. Знак того, кто здесь господин, а кто — втоптанная в пыль тварь. Стопа была странно мягкой, почти ласковой в своём абсолютном презрении.
— Прежде чем уйти, оставлю тебе ещё один подарок. На прощание.
Острая, жгучая боль вонзилась мне чуть ниже шеи, между лопаток — быстрый, точный укол, будто укус гигантской осы. Но место было выбрано не случайно. Это была интимная зона.
Адреналин выстрелил в кровь, но следом за ним хлынуло что-то иное. Нечто, против чего не было иммунитета.
Тело задрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Кровь превратилась в расплавленный мёд, сладкий и тягучий, бешено застучав в висках. Сердце колотилось уже не от страха, а от какого-то дикого, всепоглощающего предвкушения. Дыхание стало частым, поверхностным, в груди теснилось странное, давящее блаженство, как если бы внутри меня раздувался чужой, порочный пузырь наслаждения.
— Феромоны, дорогая Хон. Чистый концентрат. Наслаждайся~
Я собрала последние силы, чтобы её проклясть, обозвать, выплюнуть хоть каплю яда. Но мозг отказывался формировать связные мысли. Для демона мои проклятия были бы музыкой, усладой. Доставить ей это удовольствие означало окончательное поражение.
А ещё… не было сил. Не получилось сконцентрироваться ни на чём, кроме огненного вихря стыда, крутящегося внизу живота. Я чувствовала, как между ног всё спазмировало от пульсирующего, влажного тепла по внутренней стороне бёдер, предательского и неконтролируемого. Тело больше не слушалось. Оно требовало, чтобы его заметили, прикоснулись, использовали.
Не прошло и минуты, как сознание, достигнув какой-то критической, невыносимой точки между мукой и наслаждением, попросту сорвалось с катушек. Оно не погрузилось в сон. Оно — отключилось. Рухнуло в бездну порока, где не было ни стыда, ни совести. Только огонь, пожирающий сам себя.
И в этой тьме последней мыслью, пробившимся сквозь волну химического безумия, было: мысли было: Катта… прости. Меня… теперь не очистить.