Я не сразу поняла, что она упала.
Сначала мне показалось — Хон просто остановилась. Замерла, как пауза между двумя ударами сердца. Просто выдохнула. Как всегда. Взяла секунду, чтобы собрать себя из беспорядка эмоций и мыслей, как всегда делала. Стала точкой покоя в хаосе. Как будто даже звезды вокруг ждали, когда она вновь скажет: «Так. Давайте по порядку».
Она всегда знала, как сдерживать панику — чужую, мою, свою. Будто всё внутри неё было сконструировано под расчёт: место для логики, место для риска, место для холодной заботы. Моя импульсивность билась о её молчание, как молния о громоотвод. Она не гасила меня — она направляла. Без нравоучений. Без драм. Просто была.
Эйриан была права. Хон вытаскивала нас из проблем чаще, чем хотелось бы…
Мы всегда были двумя полюсами одного безумного маятника. Я — искра. Она — стабилизатор. Я — грохочущий импульс. Она — формула, замыкающая контур.
Но сейчас она взяла на себя слишком много. Больше, чем должна была. Больше, чем кто-либо мог.
Станцию. Жизни. Защиту меня.
Особенно от последнего было тошно.
И вдруг поняла.
Она окончательно пала.
Без крика. Без героического последнего слова. Без пафоса. Просто — исчезла. Сгорела, как звезда, в которой кончилось топливо. Не взрывом, нет — тишиной. Мгновенной. Жестокой. Такой, что даже тишина перестала быть пустотой — она стала ножом.
Я не услышала ни стона, ни вдоха. Только один звук. Глухой. Сдавленный. Как будто кто-то с силой ударил по стеклянной сфере моей реальности — и в ней пошли трещины.
— Хон…? — вырвалось. Сначала — как имя, потом — как молитва.
Шаг. Один. Второй не получился. Как будто пол под ногами превратился в вакуум. Всё внутри меня застыло. Сердце било слишком быстро, но кровь — не двигалась. Лёгкие забыли, как дышать. Мир вокруг рассыпался в шум, но я не слышала ничего, кроме пульса в ушах.
Она лежала так спокойно. Неестественно спокойно. Даже грудь не поднималась. Никакого «вдруг». Никакого «может, она просто потеряла сознание». Было ясно.
Я знала смерть. Видела. Чувствовала. Она пахнет не трупом, а отсутствием.
И вот — она. И я. И между нами пустота.
Я не плакала. Не умела. Не тогда, когда надо. Только смотрела на неё, как на формулу, которую никогда не пойму.
А потом внутри меня что-то вскипело. Медленно. Не взрывом — давлением. Гнев. Нет, ярость. Нет… отвращение.
К себе.
Она боролась, а я — жаловалась. Она держала станцию, а я — ныла. Она решилась, спасла и погибла, отдав всю себя, а я…
Я. Глупая. Слабая. Бесполезная. Хрупкая. Слишком занята собой, чтобы понять, что её ломает.
— Чёртова… — хрипнула я. — Чёртова я…
Слёзы пришли — не как дождь, как свинец. Тяжёлые. Горячие. Но не упали. Они застыли, как яд в стеклянных сосудах моих глаз. Не вытекли. Растворились. Остались — внутри.
Я опустилась рядом с ней. Мои пальцы коснулись её щеки. Холод. Не лёд — стекло. Как будто она больше не была плотью. Была идеей. Воспоминанием.
— Ты же… была умнее меня… — хрипела я, вжимая лоб в её плечо. — Ты же всегда знала, как всё работает. Ты должна была знать, как выжить. Почему… Почему сейчас просто решила пожертвовать собой ради кого-то другого?.. И ради меня…
Внутри рвалось что-то большее, чем слёзы. Как будто я кричала всем телом — без звука. Молча. Как она. До самого конца.
Пальцы сжались. Ногти впились в ладонь. Кожа рвалась, открывая только вот-вот застывшие раны. Кровь выступала. Горячая. Реальная. Такая живая, что от неё было противно. Как может моя кровь течь, когда её уже нет?
Я хотела разорвать этот мир. Разбить всё, потому что не смогла защитить её. Кричать в лицо самой Вселенной: «Ты что, сломалась, тварь?! Это была лучшая из нас!»
Но вместо этого — я молчала. И кровь капала в пыль.
Впервые за долгое время — я не чувствовала себя собой.
Хейва умерла бы в драке. В ярости. В анекдоте. Хон… просто ушла. И с её уходом, как будто мир стал менее устойчивым.
Как будто теперь — я должна быть и ей тоже.
И если я когда-нибудь выживу — я выжгу её имя на каждой стене этой станции.
На каждой переборке, на каждом мёртвом коридоре, на каждом металлическом сердце, бьющемся в этой гнилой громадине. Чтобы даже механизмы начали её помнить. Чтобы сама станция, эта ржавая сволочь, при каждом вдохе шептала: «Хон…»
Чтобы даже боги — те, кто отвернулся — запомнили, кого они посмели забрать у меня.
Эта боль — не тоска. Это якорь. Не дает уплыть в забытьё. Она режет изнутри, оживляя: я существую. Я чувствую. А значит — я могу сжечь этот чёртов мир дотла.
— Эй, — голос. Мой. Но будто из другого тела. Хриплый. Надломленный. Как будто прокричал из лёгких, выжженных пеплом.
Я обернулась.
Он стоял там, ухмыляясь результату своего безумства. Разрушению, страху людей и горам трупов.
Бакс.
Осколок апокалипсиса, слепленный из обломков. Арматура, покрытая плотью. Обугленная кукла войны, в которой всё человеческое было давно стёрто, осталась только функция: разрушать.
Изуродованный. Без левой руки — только обрубок, где кости заменила сталь. Правой ладони тоже нет. Вместо неё — оружие. Дуло, встроенное в нервные окончания, как продление злобы.
Его лицо было похоже на карту боли. Ожоги. Разрезы. Кровь. Рваные края кожи, словно сама плоть пыталась сбежать от носителя. Но улыбка — не исчезла. Палач, которому неважно, кого вешать. Главное — верёвка.
— Ты… — мой голос шипел, как пар на раскалённом металле. — Ты это сделал. Ты убил её.
Он засмеялся. Громко. Рвано. Как ржавчина, трущаяся о кость.
— Я? — скривился он. — Девочка, я только смотрел. Вы сами себя довели до такого. Я просто наслаждался. Прекрасно же: вы, такие смелые, такие особенные… А теперь одна из вас — МЕРТВА! Как и положено тем, кто лезет выше своей природы. Туда, где место только монстрам!
Что-то внутри меня не надломилось. Оно рухнуло. Как плотина, хранившая волны. Как последние рубежи.
Я вскочила.
Кулаки сжались так, что кожа треснула. Кровь сорвалась, как роспись гнева. Как вызов. Я ощущала внутри не силу — ярость. Густую, как нефть. Чёрную, как беззвёздный космос. И эту ярость, как ни странно, вселенная не отвергла. Она — поддакивала. Будто ждала этого вечность.
— Ты хотел увидеть, как мы ломаемся? — шаг. Под ногами металл застонал. — Смотри. Сейчас ты увидишь ту, кого невозможно остановить. Даже смертью.
Мои ладони вспыхнули. Не пламенем. Не светом.
Вихрь. Слабый. Неуловимый. Тёмный. Как чернильный укол в ткань мира. Он дрожал, искажая воздух вокруг, как жара над выжженной землёй. Он не был магией — он был ответом. Слишком древним, чтобы носить имя.
Я дрожала. Не от страха. От наполненности. От того, что кости звенели, как струны на грани разрыва. Эта сила была не возвращением. Это было рождением.
— Она умерла, — прошептала я. — Чтобы остановить хаос.
И шаг.
— А я? Я доведу её дело до конца.
Бакс вскинул свою экзоруку. Она зажужжала, засветилась: алый отблеск готовился пронзить меня. Заряд — как гильотина, застывшая в ожидании крика.
Люди вокруг — смолкли. Остались только шаги. Дыхание. И мой стук сердца — как ударный барабан перед бойней.
— Попробуй. — его голос уже не издевался. Он ждал. Он хотел схватки. — Шавка.
Боль не утихала. Наоборот — росла. Кожа на ладонях горела, как вспоротая проволока. Вены дрожали. Но под болью было ещё нечто.
Оно… отзывалось.
Я прислушалась. Не ушами — шкурой, нутром.
Вдох…
В этом воздухе была жизнь. Обрывки. Мельчайшие частички Энгенжа, атомами чего-то древнего, неучтённого.
Вспомнила, что он пронизывает всё: еду, металл, атмосферу, кровь, меня. Сердце мне подсказывало это, будто прося поглотить побольше.
Я втягивала его, как пьяница рюмку. До боли. До мурашек на языке.
Глубже.
Глубже.
Словно пыталась проглотить само небо и растворить его в себе, как таблетку ярости. Не просто вдох — одержимое поглощение.
Глаза сомкнулись. И мир — исчез.
Остался только звук. Не гром. Не ветер. Нет. Он был тонкий, почти неживой — как ультразвук, что вибрирует где-то глубоко в костях, на грани слуха. Не звук — зов. Или… напоминание.
О чём-то, что жило во мне всегда. Пряталось. Теплилось в самых древних извилинах, в пыли ДНК, в атомах, что помнили рождение звёзд.
Это не был дар. Не благословение. И не проклятие.
Это — я.
Инстинкт, выжженный в кости, как боевое тату без иглы. Он не звал меня — он вспоминал себя через меня. Восстанавливался, как старый пароль, введённый дрожащими пальцами.
Мы были едины. Я и он. Этот ветер.
Не оружие. Не магия. Связь. Суть. Смысл.
Мир больше не требовал слов. Только вибрация — присутствие чего-то, что не имело формы, но имело волю. Сильнее боли. Шире плоти.
Я втягивала его — не как воздух. Как пламя, которое обжигает изнутри, но даёт дыхание. Горло саднило, как после истеричного крика в бездну. Но я не останавливалась.
Я лепила из этой энергии то, что могла. Хоть искру. Хоть нож. Хоть иголку из ярости. Хоть дыхание, чтобы продержаться ещё пару секунд. Я — как ребёнок, сжимающий ладонь в темноте, и верящий, что в ней зажжётся свет.
Ветер. Мне нужен ветер. Хоть немного. Вселенная… отдай мне хоть один вдох своего сердца — и я сотру этого ублюдка так, что от него даже прах не осмелится остаться.
Чёрный вихрь завился в моей ладони — малый, дрожащий. Как птенец, вылупившийся из боли. Он тянулся по пальцам, резал старые шрамы, обвивал кожу, будто спрашивая: «Ты точно готова, Хейва?»
Я пыталась насытить его. Раздуть. Превратить в бурю. Но он не рос. Он сжимался, как нерв перед криком.
— Ещё… — шептала я. — Ещё чуть-чуть…
Кончики пальцев горели. Как если бы туда капала молния. Волосы — встали дыбом. Лёгкие — отказывались втягивать воздух. Вся я — натянутая тетива.
И тут — ВЗРЫВ. Оглушительный. Как удар реальности по голове.
Мир вернулся резким криком боли. Будто до этого я была под водой, и только теперь вынырнула — прямо в ад.
— АСТЕРИЙ! — прорычал чей-то голос. Гароу.
Я открыла глаза.
Он бежал. Нет — нёсся. Астерий. Великан. Память о мифах в мускулах и костях. Злость в груди. Невозможность в теле. Целая буря в одном шаге.
Прыжок и вот он уже был почти на Баксе. Почти. Но…
Нет. Не промахнулся. Его — остановили.
Выстрел. Плазма? Нет. Это был не заряд. Это был сжатый ад. Луч, в котором горела суть уничтожения. Чистое отрицание жизни.
Грудь Астерия — взорвалась. Не кровью. Пустотой.
Там, где ещё миг назад пульсировала ярость, открылась дыра — чёрная, тянущая. Сквозная. Как зияющее окно в беззвёздную вечность. Внутри — не боль, не крик, не жизнь. Только тишина. Плотная, глухая. Как будто кто-то вырвал саму суть.
Он застыл. Как статуя, утратившая смысл.
Медленно — слишком медленно, как будто шея сопротивлялась, как будто плоть цеплялась за иллюзию — он повернул голову ко мне.
Его взгляд встретил мой. В нём не было ужаса. Ни боли. Там было удивление. И… что-то ещё. Признание? Мольба? Или… прощение?
Я не смогла понять.
Огонь сжигал его изнутри. Кожа зашипела, заживо готовясь исчезнуть. Тело начинало пузыриться, как ядро под давлением. И всё же он не закричал. Ни взвыл. Лишь опустился на колени. Грациозно. Почти величественно. Как сгорающее дерево, не утратившее достоинство. Даже в агонии — он держался прямо.
Его тень… стала короче. Съёжилась, как и всё, что в нём было большим.
— Н-нет… — прошептала я. Звук родился где-то в груди, среди щепок, среди страха. Это была не жалость. Не сожаление. Это был отказ мира признать то, что уже случилось. Молитва. Без Бога. Без получателя. Без прощения.
Он рухнул.
Не как человек. Как памятник, в котором время остановилось. Как будто внутри него закончился не кислород, не жизнь — а гравитация. И даже земля не встречала его с враждебностью. Лишь приняла. Молча. Как делает это с любыми ошибками Вселенной.
А потом — раздался голос. Не просто голос. Раскат. Разрез. Вспышка.
Гароу.
Он ринулся вперёд, как зверь, чьё логово сожгли. Как волк, что потерял стаю. Его тело — на изломе. Его ярость — за гранью ярости. Это не была атака. Это была траурная песня, исполненная кулаками.
— УБЛЮДОК!!! — прорычал он, поднимая руку для удара, от которого рушатся двери в преисподнюю.
Но я уже знала. Я видела.
Удар был запоздал. Слишком слаб.
Бакс встретил его без страха. Ладонь — уцелевшая, металлическая, покрытая сажей и кровью — поймала этот удар, как человек ловит осенний лист. И в тот же миг — резко, без лишнего театра — обхватил Гароу за шею.
Поворот. Движение. Выдох.
Гароу полетел. Его тело, как перекрученная ветка, врезалось в стену. Камень застонал. Треснул. Облако пыли взметнулось, как душа, покидающая броню.
Кровь. Тяжёлая. Тёмная. Настоящая. И — тишина.
Он не встал.
— Нет… — сказала я. Слово ушло в пыль.
И в этот миг мир стал плоским. Потерял краски. Остался только серый, как пепел. Только чёрный — как дно. Только белый — как смерть.
Теперь осталось двое. Я и Бакс.
А передо мной — две груды: одна — пепел, тлеющая оболочка титана. Вторая — сгусток боли и молчания.
И я… сжалась.
Кулаки — натянутые струны. Ладони — вновь открылись, как раны, что не желают заживать. Кровь вырвалась. Быстро. Без стука. Как подпись под проклятием.
Но я не моргнула.
Потому что это не была боль. Это была музыка.
Я слышала, как воздух поёт. Он вибрировал — чуть, почти невидимо — как натянутая тетива, готовая сорваться. Как если бы сама Вселенная подрагивала от ожидания.
Чувствовала — как скудный частички Энгенжа вползали в меня, пронзённый болью, голодом и злостью.
Подачка? Нет. Дар? Нет. Долг.
Он впитывался в кожу — в поры, в шрамы, в нити боли. И с каждым мгновением он больше не был чем-то чужим. Оно становилось мной.
Моё тело трещало по швам. Суставы горели. Сердце било вбок — будто пыталось уйти, но я держала его, как последнего друга.
И я стояла.
Потому что пепел смотрит. Потому что мёртвые требуют. Потому что я — Хейва.
И если всё, что осталось — это моя ярость…
…то она будет последним, что увидит Бакс.
— Ты… — выдохнула я, глядя в его глаза. — Ты ещё не победил.
Бакс молчал. Но молчание было не тишиной — оно звенело, как предгрозовая проволока. Его экзорука дрожала. Не от страха. От напряжения? От предвкушения? От ненависти, которая искала выход?
А может… от того, что он — всё-таки почувствовал что-то. Вибрацию. Меня.
Под ногами задрожал пол. Едва уловимо. Но я почувствовала. Как будто станция — живая. Как будто она слышала всё. Космос — не зритель. Свидетель. Присяжный. Живое безмолвие, в котором каждый вдох был приговором.
Я знала, что шансов почти нет. Я знала, что могу не дожить до следующего выдоха.
Но я знала главное: «Ты не уйдёшь, Бакс. Живым — точно нет.»
Я не побежала. Я сорвалась. Как с крюка, вбитого в спину.
Без плана. Без логики. Без даже надежды. Словно зверь. Словно молния.
Моя воля — это не шаги. Это падение вперёд. Падения в ярость. В себя.
Двигалась не на ногах. — на гневе. На вине, впаянной в грудную клетку. На ненависти, вязкой, как нефть. Мои кости стонали, но тело — не слушалось страха. Оно жило для удара.
Я попыталась… да, я хотела выстрелить. Вихрем. Но энергии не хватило. Смертельный ураган не родился. Только дрожащая пелена чёрного ветра на ладонях. Слабая. Упрямая.
Слишком мала — чтобы убить. Слишком живая — чтобы отпустить.
Это был крик души, сжатый в кулаке. И я собиралась вложить его в каждый удар. До тех пор, пока не станет тишины.
Рывок — не по воле, а по инстинкту. Лицо хлестануло ветром. Но не внешним — моим. Я сама стала штормом, стихией. Каждое движение — как вспышка молнии.
Ощущение, будто даже не бежала. А падала вперёд, будто притягиваясь.
К нему. К убийце. К символу всего, что я сейчас ненавижу.
И если я сдохну — то с его чертовым сердцем в руках. Выдранным. Выжатым. Бьющимся — но только потому, что я разрешила.
Я знала одно: «Ты. Не. Уйдёшь. Живым.»
Энергия, впитанная из воздуха, не была светлой. Она не пела во мне, не обволакивала — она скреблась под кожей, как когти. Слишком мала, чтобы исцелить, но достаточно, чтобы не дать упасть.
И я шла с ней — не как с союзником, а как с проклятием, которое решило: «ещё не время умирать».
Он стоял, как изваяние войны. Бакс. Чудовище из металла и гордыни. Его глаза — янтарные, как у зверя, но за ними не было души. Только расчет. Только «ударить сильнее».
Я вложила всё, что у меня было, в правую руку. Чуть-чуть силы. Каплю. Как дождинку в пустыне.
Взмах — и кулак прошёл дугой. Хлёстко, прямо в его щеку. Звук был. Глухой, плотный. Как если бы ударили не по щеке, а по сейфу.
Он отступил на шаг. И только.
На его лице осталась ссадина — царапина. Тонкая, насмешливая. Кровь? Нет. Под ней — не плоть. Металл. Лицо, как маска, нацепленное на броню.
Даже не зашипел от боли. Не вздрогнул. Просто посмотрел. Сверху вниз. Как на насекомое, которое укусило — но не смогло укусить по-настоящему.
А затем — удар. Я не успела ни подумать, ни среагировать. Металл его руки рассёк воздух — и врезался в меня.
Я не поняла, что произошло. Только почувствовала, как мир уже вывернулся.
Внутри — щелчок. Как если бы позвоночник попытался обернуться назад. Плечо — хрустнуло, как сухая древесина в костре. Рёбра вспыхнули — не болью, огнём. Меня подбросило, как ветошь и отбросило вбок.
Спина встретила плиту, как врага, разбив её. Меня понесло дальше. Вдоль пола. Искры. Осколки. Вкус крови во рту. Содранная кожа.
Три. Четыре. Пять оборотов. Я не летела — я разваливалась. Разматывалась, как бинт с раны. Но…
Я не упала. Встала. Нет — не то слово.
Приземлилась. На четвереньки. Неправильно. Жутко. Глубоко чуждо человеческому телу. Пальцы впились в камень. Спина выгнулась дугой. Шея дрожала. Дыхание — рваное.
Что-то внутри… лопнуло. Но не то, что делает слабее. То, что срывает тормоза.
Я взвыла.
Не криком — звуком. Глухим, рваным. Такой, который не издают даже звери. Такой, который принадлежит только тем, кто потерял всё, кроме воли. Он вырвался не из горла, а из самого нутра, где живут древние страхи и инстинкты, не знающие слов.
Мир утратил форму. Пространство расползлось. Осталась только цель. Только движение.
Я сорвалась. Не как боец. Как буря, что сорвалась с цепи. Как последний порыв звезды, что решила: пусть погибну — но сожгу.
Я неслась на него. В этого монстра. С рваным дыханием, с дергающейся шеей от спазмов, с телом, которое больше не слушалось, как марионетка, которой сожгли нитки, но она всё ещё танцует из упрямства.
И я била. Как могла. Как получалось.
Кулаками. Локтями. Лбом. Коленями.
Не в нужные точки. Просто — в него. В его броню. В его грудь. В лицо. В всё, что отняло у меня Хон. У меня — прежний мир.
Он стоял. И отвечал. Каждый его удар — как молот.
В живот — и кислород вышибается. В грудь — и сердце сбивается с ритма. В лицо — и всё мигает. В память —и ты не уверен, кто ты вообще.
Всё вокруг сжималось до вспышек. До шороха крови в ушах.
Я чувствовала, как губа рвётся. Как что-то хрустит под кожей — кость? Зуб? Неважно.
Колени подламывались. Но я — не падала. Не имела права.
Потому что ярость держала меня за волосы, как мать за шею упрямого ребёнка, и шипела в ухо: «Вставай. ВСТАВАЙ!»
Он бил — снова. Сильнее. А я — шла раз за разом, как только отлетала в сторону.
Рвалась вперёд, рыдая кровью. Захлёбываясь. Дыхание — хрип, как старый двигатель на последних каплях топлива.
Шаг — рывок, отказ падать. Баланс? Забудь. Его больше нет. Взгляд?
О, он не падал. Мои глаза горели. Не силой. Болью. Стыдом. Решимостью.
Слёзы. Пот. Слюна. Кровь. Всё слилось в единое. В мазут. В живую грязь, которой была я.
Я не отводила взгляда. Надеялась, будто он сможет прожечь в его броне хоть трещину. Хоть искру сомнения.
— Сдохни… — выдохнула я. Или прошептала. Или, может, просто подумала слишком громко.
Вновь — сближение. Или бросок на него. Или падение, которое я выдала за атаку.
Кулак — в его лицо. В грудь. В то, что выглядело, как человек.
И снова — металл. Снова — стенка. И всё же я понимала.
Он выигрывает. Не сразу. Секунда за секундой. Доля за долей. Он просто ждёт. Смотрит, как я истекаю. Как заканчивается пульс.
Я — убываю. Он — неподвижен. Я — кровь, растекающаяся по полу. Он — лезвие, которое ждёт, когда перестанут дёргаться пальцы.
Но я не верила ни в победу. Ни в поражение. Я верила только в одно: «Если остановлюсь — всё будет зря.»
Смерть Хон — зря. Старания Гароу — зря. Астерий… вся его чёртова броня, посмертное желание… зря.
Очередной мой удар. И ещё один.
Он не защищался — он отбивал меня. Как ветер отбрасывает листья. Как дерево сбрасывает мёртвые ветви.
Но я возвращалась. Снова. И снова. Не ради победы. Ради того, чтобы он не мог забыть. Чтобы он запомнил мою ярость. Чтобы она впиталась в его корпус, как ржавчина.
Пока моё тело будет подчиняться, пока дыхание хоть как-то проникает в лёгкие — я не дам ему покоя.
Я стану бурей. И погибну в ней, если потребуется.
— ДОСТААЛА, — рявкнул он.
Его голос — как удар кувалдой по темени. В нём не было злости — только презрение. Как будто я — не соперник. Помеха. Шум. Грязь на экзоскелете.
А я… всё равно стояла. Держалась. Несмотря на то, что дыхание рвалось клоками, как мокрая бумага на сквозняке. Что левая нога — предательски подламывалась, как старая колонна. Что пальцы — онемели, как сучья, потерявшие весну. Что рот — казался чужим, как будто не принадлежал телу.
Всё, что осталось — мысль. Маленькая. Грязная. Упрямая:
Ещё.
Ещё.
Ещё.
И тогда…
Он ударил.
С ноги. Прямо в живот. Это не был удар. Это была точка. Финал. Подпись под приговором.
Я сложилась. Как бумажный зверёк под ливнем. И полетела. Все чувства умерли, словно выбросили за грань — туда, где уже не было ни силы, ни формы, ни имени.
Мой кусок мясо врезался в пол. Глухо. Сочно. Как мокрая тряпка, брошенная в бетон, оставляя за собой кровавый след.
Хруст. Где-то в глубине. И боюсь представить, что ещё умудрилось не треснуть до сих пор. Уцелевший позвонок? Последнее ребро? Или моя вера в победу?
Всё тело — стало единым нервом. Единым криком.
Я лежала. Минута? Секунда? Нет — вечность. Сжатая до одной точки. До одной мысли: больше нет ничего. Только последнее желание: окончите мои мучения.
Глаза дёргались, как испуганные насекомые. Пытались нащупать хоть кусок реальности.
В ушах — звон, как от треснувшего стекла. Во рту — железо, медный привкус крови, отчаяния и бессилия, перемешенных до неразличимости. Воздух — не пробивался внутрь. Горло — сжалось. Я просто дрожала. Как огарок.
Подняла кисть. Пальцы едва дрогнули. Как будто спрашивали: «Мы… живы?»
Один сустав. Второй. Мельчайшее движение, будто мозг и тело переподключались вручную, через короткие замыкания и спазмы.
Потом — вторая рука. Попытка вызвать ветер. Последнюю надежду.
И ничего… Ответа нет. Ладонь осталась тёплой, но мёртвой. Искра не вспыхнула. Ветер не поднялся. Сила молчала, как обиженный призрак, будто расстроилась в сосуде.
А ноги… не отзывались. Они ушли в себя. Отказались продолжать своё участие в этой драке.
Но всё равно — я встала.
Сначала — на колени. Сквозь дрожь. Сквозь боль, как сквозь ядовитый туман. Потом — одна нога. Тяжёлая, как гиря, ржавая, вросшая в саму твердь. И вторая — подломленная, но верная.
Я поднялась. Не как человек. Как ошибка, которая отказывается быть стёртой, претендуя на своё право существовать.
Да… шаталась, вздрагивала, хрипела. Была как разбитый фонарь в кислотном ливне. Света — нет, но искра ещё пульсирует. Где-то внутри. Еле.
И он уже шёл ко мне. Бакс.
Неторопливо. Без спешки. Как палач, которому даже не нужно поднимать топор — он знает, что шея сама склонится.
— Ты даже не понимаешь, насколько ты ничтожна, — сказал он.
Его голос — ровный. Холодный. Как будто он не убивал. А проводил диагностику.
— Такие, как ты… должны знать своё место, — продолжил он. Его рука поднялась. — Вы не рождены. Вас — выбросили. Слишком слабые, чтобы выжить. Слишком упрямые, чтобы сдохнуть.
Слова — будто капли кислоты. Медленно выжигающие кожу, потом кость, потом идею, что ты что-то значишь.
И тогда — ствол.
Он проявился, как змея из металла. Пульсирующая плазма собиралась у его обрубка, где когда-то была ладонь. Капля ярости, сжатая в эмбрион.
Красная. Мерцающая. Будто зародыш ада, готовый родиться прямо сейчас.
— Признай… — прошептал он. Почти нежно. Почти ласково. — Ты просто неудачница. С искрой.
Он прицелился. И…
ГРОХОТ.
Не звук — удар. Как столкновение двух миров. Сбоку — движение. Масса Сгусток воли, плотности, импульса.
Что-то — или кто-то — врезалось в него, в Бакса, с такой яростью, что воздух сам отпрянул. Словно комета в Землю.
Плазменный луч дёрнулся в сторону. И ушёл мимо.
Прямо в груду тел — мёртвых, полумёртвых, тех, кто ещё пытался ползти, бороться за выживание.
И вот вспышка, жар. Всё, чего коснулся луч, испарилось. Металл расплавился, камни исчезли, кости обуглились. Воздух завизжал, а надежды окончательно умерли
Но я… осталась жива. Даже не знаю, радоваться этому или нет уже.
Меня отбросило в сторону, как перо от взрыва. Я рухнула. Опять. Но теперь… это уже не имело значения.
Я вжалась в почву. Прижала руки к груди. Дыхание — скрипело. Каждая клетка — горела. От боли. От холода. От того, что больше нет ресурса даже на страх.
Зрение, как мыло, но всё равно искала — инстинктивно.
Хон…
Лежала… Всё так же неподвижно. Но — тело цело.
- Хах… Кха-кха, — попыталась сделать вдох поглубже, но тут же пожалела об этом сто раз. Из рта кровь полилась струйками, желая вырваться всё в большем объёме.
И рядом… чёрт, это же… Катта? Он был рядом с ней. Также без движения, как будто просто заснул рядом. Как будто хотел быть ближе к ней — даже если навсегда.
Падение? Нет. Он не так просто, чтобы от этого пострадать. Он ведь… он ведь знал, как выживать. Учил меня этому. Значит — и у него была своя битва. И он… не справился? Даже он?
— Ха… — сорвалось с губ. Ошибка.
Сразу же вспышка боли. Рёбра взорвались изнутри. Горло — спазм. Я вновь закашлялась.
— Кха… — сгусток крови полетел на пол, как печать изнутри. Живая. Горькая. Жгучая.
С ними… кто-то ещё. Девушка. Смешная. Сумка, облепленная стикерами. Дурацкая на вид — как из другого мира. Из нормального. Из того, что мы уже давно потеряли.
Она наклонилась к Хон. Проверила дыхание. Коснулась груди. И... чёрт, поцеловала?
Остаток мозга отключился. Даже боль на секунду отступила, вытесненная абсолютным абсурдом происходящего.
Что?..
Нет, стоп. Это дыхание. Это… помощь. Я и не подумала….
Неважно, кто она. Или откуда. Главное — спасибо. За Хон. За этот шанс.
Осторожно повернула голову на спасителя. И тогда — я его увидела. Он стоял между мной и смертью.
Акира.
Чёртова васильковая молния на четырёх лапах. Но не тот котёнок. Нет. Он изменился.
Его форма — вытянулась. Мускулы под шерстью — стальные. Плечи — как у хищника. Хвосты — раздвоенные, как хлысты. Лапы — когтистые, тяжёлые.
Пасть — с клыками. Не мило-кошачья. Саблезубая. Как у зверя из сказок, которые никто не выживал, чтобы пересказать. как у саблезубого тигра. Свет в его глазах — не кошачий. Не звериный. Древний. Злой.
Он зарычал. Глухо. Угрожающим тоном, как если бы сама станция начала скрежетать костями.
— Отойди от неё, — проговорил он. Медленно. Почти по-человечески.
И я поняла первой: равновесие изменилось. Бакс — не отступил. Но застыл.
Только вот по правде… я не понимала, как всё ещё дышу.
Каждый вдох — раскалённый клинок. Грудь — дёргалась. Ребра — трещали, как ледяная корка на весенней реке. А сердце…
Оно било, потому что кто-то должен был продолжать биться. И вдруг…
Я улыбнулась. Сквозь кровь, скопившуюся на губах. Сквозь пыль, что залила глаза. Сквозь вкус поражения, свернувшегося на языке, как ржавый металл.
Потому что теперь знала: я — больше не одна.
Акира зарычал — и прыгнул.
Он двигался, как молния. Нет — как ярость, обретшая форму. Его лапы ударяли, как кувалды, но точечно, со смертельной грацией. Когти — как лезвия, сверкали на изломах траектории.
Он атаковал не как зверь. Как апокалипсис. И впервые… Бакс отступал. Не потому, что боялся. Потому что вынужден.
Удар — в колено. Уворот. Клык — к горлу. Бакс отклоняется, выпускает из руки короткий импульс — Акира ловит его в плечо, но не останавливается. Наоборот — рычит громче. Когти — не просто оружие, а письмо, написанное на теле врага.
Он не был бойцом. Он был катастрофой.
Каждое движение — сигнал. Каждое столкновение — барабан битвы. И этот ритм бился в моей груди, откликаясь, как зов крови к крови.
Ощущала, как во мне загорается нечто, что-то забытое. Медленно. Глубоко. Как костёр в мокром лесу. Сначала дым, потом едва заметный жар.
Он не спас меня. Он напомнил, что я — ещё здесь. Что моя ярость ещё кипит, не угасла.
Я пыталась приподняться, но реальность оказалась жестока.
Руки — гудят, как перебитые провода. Колени — звенят. Скрипят, будто ржавые петли старой шлюзовой камеры.
Никаких шансов. Ни одного.
Но я была бы не собой, если просто так сдалась. Пыталась, собиралась с силами, чтобы хоть плюнуть в него от всей души напоследок.
И глаза — начали искать. Панически. Судорожно. И тогда внутреннее зрение вспыхнуло. Подсказкой. Образом.
Он...
Астерий. Так же его звали?
Прости… бык. Ты был штормом. Ты стал щитом. И даже после своей смерти ты сможешь ещё кого-то спасти.
Он лежал, постепенно тлея, превращаясь в угольки. Но в этом пламени я видела единственное — спасение. Шанс выжить.
Пока Акира даёт мне драгоценное время, рискуя жизни. Я не могу потерять ещё и этого чёртова кота. На том свете мне Катта этого точно не простит.
И из последних сил… я ползла к нему. Каждое движение — как по битому стеклу. Колени — кричали. Локти — срывались с кожи. Мышцы — обугленные нити, тянущиеся к последнему смыслу. Секунда — как вечность через кости мёртвых.
Мой разум уже знал, готовился к тому, что сейчас произойдёт.
То, что я собиралась сделать — вызывало отвращение. Не потому, что это было ужасно. А потому, что это было… необходимо.
Я. Хейва. Та, что всегда плевала в лицо отчаянию. Сейчас — приму его в себя.
Да. Мне противно, несвойственно, но ради того, чтобы выжить, спасти тех, кого ещё могу, я должна отбросить всё человечное.
Потому что где-то там, пусть и во тьме, меня ждёт Эйриан. И плевать, насколько это… не я. Сейчас — я больше не имею права быть собой. Не имею права быть чистой.
Привередничать? Я переступила через это, когда вкусила вкус крови с пола станции.
Я вцепилась в тушу Астерия, пытаясь всползи по ней, используя его, как опору.
Его тело — огромное. Догорающее. Тепло ещё держалось. Мёртвое тепло. Но родственное.
Облокотившись, я открыла рот по шире и…
…откусила его плоть.
Где было хоть чуть-чуть поджарено, но не почернело до конца. Меня обожгло от ещё не остывшей плазмы. Пламя — будто лизнуло язык.
Мясо хрустнуло на зубах, начав превращаться в труху, придавая отвратный, отдалённо напоминающий говядину, вкус. С примесью угля, меди, и чего-то древнего, чего не должно быть на языке живого.
Моё желудок взвыл. Рвотные позывы сразу подступили. Глотка выгнулась, как будто сама пыталась отстраниться от происходящего.
Но я — зажала рот, чтобы ни капли, ни крошки не пропало даром. Ничто не должно уйти зря.
Его жертва… не будет напрасной.
Я проглотила.
Тепло разошлось по телу, как чужая кровь в вене. Жёстко. Вразнобой. Но оно… дало мне что-то.
Я вытянула руку, попыталась сделать то, что и со стеной тогда. Но… всё, что получилось, так это лёгкий ветерок, слишком смешной, жалкий, чтобы заставить двинуться лист бумаги. Не то, чтобы сразить этого палача.
Мой взгляд смотрел на ладонь, как на предателя.
Даже если съесть его всего… энергии не хватит.
Акира дерётся за меня. Жертвует собой. А я? Я что — буду сидеть и отрывать мясо с мертвеца, как стервятник, надеясь, что чудо придётся со следующим куском?
Нет. Но…
Мне хватало сил на одно — подняться. Полагаю, что энергия уходит и на восстановление тела, поэтому призвать торнадо не получится.
Шаткая. Дрожащая. Обожжённая изнутри. Но — стоящая, ещё не сдавшаяся, как и имя того кота, который сражается сейчас за меня.
Я почувствовала: организм, как конструктор, начал собираться заново. Как разбитый механизм, который оживили, но без инструкций.
И тут… в этом безумии, среди рёва, плазмы, когтей и стали — я поняла. Как победить…
Не силой. Не магией. Не кулаком.
Я заметила его — искорёженный кусок металла. Острый. Изогнутый, как осколок истины.
Моя рука заныла, как только потянулась к нему, но послушалась. В пальцы вонзались иголки, заставляя дрожать от движений. Кровь обильно стекала по руке, удивляя меня, как она ещё не закончилась.
Но я знала, что делать.
Сжала волосы — спутанные, грязные, закровавленные. Пропитанные потом, пылью, болью. Они были… прошлым. Ложью. Гордостью, которую я тащила на себя, как доказательство, что особенная. Что сильная. Важная.
И — секанула.
Звук был хрусткий. Не как ткань. Как жилы.
Металл прошёл сквозь них — и сквозь меня. Будто что-то внутри меня оборвалось. Или, наоборот, соединилось.
Пучок прядей остался в руке. Как знамя. Как вызов.
Я сжала его в кулаке. И шагнула вперёд.
Тело вопило от такой наглости. Каждая кость — не просто болела, а протестовала, как узник, что просит милости у судьбы. Но я шла.
Не героически. Не красиво. А упрямо — как тот, кто идёт к собственной казни, но при этом держит в руке яд для палача.
Акира прыгнул снова. Отчаянно. Глупо. Как любимый, который не умеет иначе. Но Бакс — словно знал. Он не двигался. Он ждал. И когда движение началось — встретил его хищно-элегантным ударом.
Глухой грохот. Каменная плита под лапами треснула, словно сама станция не выдержала. Акира врезался в пол так, будто не существовало больше закона притяжения — только жестокость. Пыль взвилась в воздухе, как траурная вуаль.
Акира — выдал лишь стон. Но не просто звук. Это было... как скрип души, рвущейся через растрескавшиеся кости. Как песня боли.
Бакс не отпустил. Прижал его, как победитель на арене, которому даже не нужно аплодисментов. Он дышал часто, тяжело — но с наслаждением, как гурман, съевший последнее блюдо перед тем, как уйти в тень.
И тогда он повернулся ко мне.
Смотрел сверху вниз. Не как убийца. Как... равнодушный бог, которому наскучила собственная игра. Его взгляд был холоднее стали, мягче яда. Лишённый гнева. Лишённый страха. Только сожаление. Не обо мне. О времени, которое он потратил.
— Жалкая, — выдохнул он, и голос его был как ритуальный шёпот на похоронах. — Даже сейчас не поняла, когда нужно сдаться.
Я шла. Волоча за собой последнюю нить прошлого — волосы, обрезанные с тем, что было детством. Их запах всё ещё отдавал моими стараниями.
Бакс не мешал. Даже не направила на меня оружие.
Потому что был уверен: я — ничто. Тень от тени. Беззвучная досада, которую можно растоптать, даже не глядя вниз.
Он думал, что я иду, чтобы умереть. Но я знала: я иду, чтобы закончить.
Акира больше не дёргался. Он стонал, как гвоздь в сердце. А Бакс поставил на него ногу — не быстро, не резко, а с той тяжестью, с какой вешают табличку на свежую могилу. Металлический ботинок впился в хребет, и… хруст.
Я слышала рёв. Не боевой. Больной. Бессильный. Воздух сжался, как лёгкие перед криком. И в этот момент — что-то во мне треснуло. Что-то старое. Хрупкое. Девичье.
И на его месте выросло: «Нет. Только не ещё один.»
Моё тело — это набор ошибок и синяков. Суставы — как вырванные зубья у шестерёнки. Ноги — не шли. Они тащили меня, как наказание.
С каждым шагом — в голове пульсировало: «Не позволю. Не позволю. Не позволю.»
Он всё видел. Улыбался. И не просто. Он ждал — с тем голодом, с каким дети рвут крылья бабочкам. Его улыбка — не плотская. Садистская. Как будто я — последняя из живых кукол, и он собирался красиво её сломать.
Он даже приоткрыл рот — может, чтобы хохотнуть, может, чтобы вдохнуть запах моей беспомощности.
Но я была быстрее.
Рывок. Всплеск воли. Я вонзила клочок своих волос ему в рот — резко. До глубины глотки.
Они были мокрыми. Слипшимися. Пропитанными моими страхами, надеждами, проклятиями. Не просто волосы — хронология боли. Свидетельства того, кем я стала. И тому, кем больше не позволю себе быть.
— Глотай, — хриплю в его лицо, прижимая голову к себе, как будто в исповеди. Пальцы вцепляются в его челюсть — железно. Не дать ни единой пряди ускользнуть. Ни одной.
Я вталкиваю их, как кару. Как яд. Как весь космос, что я в себе носила. Проблемы. Страхи. Голод. И силу — не мною выбранную, но мною принятую.
Он вздрагивает. Шатается. Не от боли. От абсурдности. От дикости моего поступка. Но — ногу с Акиры убирает.
Моя первая победа. Купленная безумством.
Бакс не дрогнул. Не испугался. Он был не человеком, а разъярённым чудовищем. Но сейчас он Бог. Униженный. Мной. Смертной, решившую покуситься на его бессмертность.
Разъярённый, как зверь, униженный, как павший идол, он взметнул обе руки, сложив в боевой молот. И ударил.
Мой череп принял на себя удар, будто я — камень. Но я не камень. Я — Хейва. И я сломалась.
Треск. Рывок. Пустота.
Тело выдохнуло в последний раз. После такого — не существует «потом». Жизнь забывает своё значение.
Я не упала — я исчезла.
Сознание лопнуло, как перегретая сфера: без вспышки, но с грохотом внутри. Лицо — не лицо, а пульсирующая вселенная боли. Мысли — туман. Звук — как сквозь воду. Пространство — неон и чернота.
Я чувствовала, как меня отпускает. Как я, наконец, теряю хватку за реальность. Лёгкие не хотят больше вдыхать. Сердце сжимается, будто боится остаться биться одной. Душа… как будто собиралась в путь.
Но что-то остановило. Без имени. Без формы. Без вопроса.
Нечто — древнее, как сама Тьма. Как первый крик в пустоте. Оно коснулось меня, будто взгляд из-за звёзд.
Оно сказало: «Останься».
И я не посмела ослушаться, как бы всё во мне не просило обратного.
Веки дрогнули. Воздух вернулся сквозь кровь. Мир плавал, как аквариум, наполненный пеной.
И тогда я увидела Бакса.
Он стоял. Но не триумфовал. Он... смотрел. Не на меня. Сквозь меня. За мою спину.
И его выражение — то, что не может сыграть даже хороший актёр.
Страх.
Не просто испуг. Не инстинкт. А память.
Глубинная, вязкая, как сон из детства, где нечто под кроватью зовёт по имени. Он не видел меня. Он видел своё «почему».
— Нет… — прошептал он. — Нет, нет… Только не ты…
Его колени затряслись. Голова дёрнулась, будто пыталась забыть, что только что увидела. Он хотел стереть сцену, отменить кадр. Он — молил.
А потом…
Его тело судорожно выгнулось. Рвущаяся плоть. Гнущийся метал в нём. Кровь. Всплеск, не капля — поток. Красный, как рубин в панике. Он захрипел, как будто вся сила, вся ярость, всё «я» — вышло через лёгкие и не вернулось.
И тогда — из его живота вырвалось нечто.
Чёрное. Гладкое. Сфера — как глаз мёртвой планеты. Или как дыра в сердце, созданная пулей.
На миг — она повисла между нами. Чёрная дыра из вины, из памяти, из неизвестного. И исчезла. Как шёпот, который никто не должен был слышать.
Бакс рухнул. Колени ударились о пол с глухим звуком, будто догорающий двигатель обрушился на корпус забытого корабля. Металл под ним зашипел, затрещал, словно не желал принимать тело того, кто слишком долго считал себя несокрушимым. Кожа на ногах обуглилась. Дрожащие руки оставались вытянутыми вперёд — то ли в мольбе, то ли в отказе признать конец. Но его глаза...
…больше не видели меня. Только то, что было «там». Позади.
Он упал рядом. Без сопротивления. Космос не вознёс его и не проклял. Просто... отпустил. Как старый, изношенный трос, больше не удерживающий груз.
Его броня окончательно потрескалась, осыпаясь, а из пропасти в животе исходил слабый дым.
Медленно — почти бережно — я потянула руку к зияющему отверстию.
Кожа коснулась тёплого, влажного, пульсирующего... чего-то.
Я не видела — глаза всё ещё играли в калейдоскоп, размывая контуры, как акварель под дождём. Но пальцы узнали. Узнали и содрогнулись.
Это сердце.
Механическое? Нет. Биологическое. Сломанное, искалеченное — но настоящее. И при этом — наполненное чем-то другим. Как будто оно не качало кровь, а переливало по телу его злобу, страх, ярость. Я почти услышала, как оно скулит, когда я сжимаю его.
Одно резкое движение.
Кровь выстрелила по моему запястью — горячая, вязкая, как вина, которую он не успел искупить.
Внутри меня что-то сжалось, а потом... разжалось.
Это было похоже не на победу. Нет. Это было похоже на обещание, которое я наконец выполнила. Обещание себе. Им. Тем, кого он забрал. И тем, кто остался — как я. Не потому, что сильнее, а потому, что слишком упрямая, чтобы умереть.
Я сидела так ещё мгновение. Мир всё ещё звенел в ушах, как после выстрела. Грудь вздымалась — не от гордости, а от выживания. Я не чувствовала триумфа. Только — странную тишину внутри. Усталость и… кусочек спокойствия. Крохотный. Как последний огонёк в разбитом шлеме.
Потом я подняла голову.
Словно после удара — позвоночник треснул в затылке, каждая мышца отозвалась болью. Глаза не хотели фокусироваться, будто настраивались на другую реальность. Но я заставила себя.
Повернулась туда, куда он смотрел в последние секунды.
Я думала, он боялся меня. Моей силы. Моей решимости.
Но он смотрел не на меня. Взирал… за спину. Сквозь бой. Сквозь боль.
И я увидела.
Мир дрожал. Всё поплыло: стены — как жидкое стекло, потолок — как плоть, дышащая в унисон с чьей-то волей. Реальность хлюпала под ногами, как кровь по забытому полу.
Пространство растекалось вокруг меня, как растопленный воск, каплями искажающего света, в которых отражалась я — и я, и ещё одна. Боль отступила. Или стала вечной, настолько привычной, что превратилась в часть пейзажа. Я не дышала — я существовала в этой тишине, чуждой звуку и смысла.
И всё же — видела.
Двоих.
Одна — высокая, будто вытянутая из самого света. Он не освещал её — он исходил из неё, струился, как вуаль из утреннего ветра, как шепот прощения. Её лицо невозможно было описать — оно не принадлежало ни одной из рас, ни одному времени. Оно просто было. Прекрасное — пугающе прекрасное. И в этой красоте сквозил холод — как у белого мрамора, который уже видел всё и не удивляется ничему.
Её взгляд... он не смотрел, он знал. Всё. Меня. Мои слабости. Мои попытки быть сильной. То, что я не сказала даже себе.
Не суд. Не приговор. Что-то древнее. До морали. До добра и зла.
И первое слово, что пришло ко мне — Богиня.
Другой — стоял чуть в стороне. Ни тела. Ни лица. Только пустота под капюшоном. Чёрный, как ночь без звёзд, без звуков, без конца. Но он не просто стоял. Он заполнял собой всё. Как будто мир вокруг существовал только благодаря его согласию. Он не угрожал — он ждал.
Его тишина была не молчанием. Она была окончанием всех песен. Последним словом, сказанным шёпотом в ухо, когда всё уже решено.
Смерть?
Или нечто большее?
Я не могла сказать, кто они. Но они знали меня.
Не как Хейву с Земли. Не как дикарку с рваными кулаками и вечным голодом. Нет. Они смотрели на ту часть меня, о которой я сама боялась думать. Которая шептала мне во сне, когда я отступала. Которая рвалась наружу, когда я сжимала зубы и шла вперёд.
Они не пришли. Они были здесь всегда.
Просто ждали, пока я сломаюсь достаточно глубоко, чтобы их увидеть.
И в этот момент я поняла: «Хон, я следующая… жди меня.»
Но не с повинной головой. Не как побеждённая. Как та, кто дошла до грани.
И собирается шагнуть даже в бездну.
⋯⋯⋯