~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Скрижаль Мёркролиса: №3
Едва явите вы, чада мои, слабину малую и падёте на пир Дитя Разрушения, не ведающее жалости. Сие есть порождение ужаса, вскормленное дабы вас низринуть. Возомнив себя творением верховным, алчет оно и меня, отца вашего сущего, испепелить. Посему, во искупление бремени вашего благодатного — сокрушите сию тварь во чреве её, да не прорастут корни её, пожирающие мир.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Существование Земли приближалось к своей финальной точке, и я до сих пор не знал, правильный ли выбор сделал. Но в такие моменты сомнения отступают, оставляя лишь тяжесть прожитого и тепло того, что удалось сберечь.
— Папа! Папа!
Я обнял свою дочь, прижав её маленькое тельце к груди так крепко, словно это могло остановить неизбежное. Её волосики пахли яблочным шампунем — тем самым, который мы купили в маленьком магазинчике на окраине, когда всё ещё казалось, что мир даёт отсрочку. Не так давно она была в заключении, запертая в клетке чужих интриг, и даже теперь, чувствуя её теплое дыхание на своей шее, я не мог поверить, что мы здесь, вместе. Моя жена хлопотала на кухне, готовя ужин — последний ужин, который позволит нам побыть семьёй, о которой я мечтал всю свою проклятую жизнь. Аромат жареного мяса и специй витал в воздухе, смешиваясь с запахом дождя за окном, но для меня это был запах дома — хрупкого, как карточный домик, который вот-вот рухнет.
Мой отец был отбросом общества, настоящим отбросом. Алкоголик, игрок, человек, который тащил нас в бездну с улыбкой на лице. Моя мать страдала молча, её слёзы были тихими, как ночной дождь, но она не сдавалась, пытаясь достучаться до этого поехавшего ублюдка. В юности я пытался защитить её — встать между ними, принять удар на себя. Помню, как его кулак врезался в мою челюсть в первый раз: боль была острой, как нож, но хуже было видеть её глаза, полные вины. Со временем это стало рутиной — синяки, крики, запах перегара по утрам. Я ненавидел его всем нутром, и когда мы наконец ушли, оставив его гнить в его собственной яме, я дал себе клятву: никогда не стану таким. Не повторю его ошибок. Буду хорошим отцом, защитником, тем, кем он никогда не был.
К совершеннолетию я встретил её — мою жену, очаровательную леди с глазами, в которых отражался весь мир. Тогда только-только установился хрупкий мир после хаоса, и мы могли жить, не оглядываясь на тени прошлого. Свадьба была скромной, но настоящей: мать успела побывать на ней, её улыбка в тот день была ярче солнца. Она дала мне всё — жизнь, уверенность, поддержку в каждом шаге. Но судьба жестока: через год после свадьбы её не стало. Сердце не выдержало. Она так и не увидела моего сына, не подержала его на руках. Это рана, которая никогда не зажила, как старый шрам, который ноет в дождь.
Первенцем стал сын — крепкий, смышлёный мальчишка, которого я воспитывал с той любовью, которой сам был лишён. Я работал не покладая рук, строил жизнь кирпичик за кирпичиком, чтобы дать ему то, чего у меня не было. Но в 20 лет ко мне явился Шоули — холодный, как сталь, с глазами, в которых не было ни капли жалости. Мой отец погиб, и поделом ему, но его долги — горы долгов перед государством, нарушенные сделки, тёмные связи — перевалили на меня. Они взяли мою семью в заложники, не буквально, но эффективно: один неверный шаг, и их ликвидируют.
«Ты сделаешь, что нужно, или потеряешь всё», — сказал он тогда ровным голосом, словно не видел ответа «нет».
Из-за той детской клятвы я не мог отступить. Какой нормальный отец подвергнет риску своих близких? Пришлось нырнуть в эту грязь — исполнять приказы, пачкать руки в крови, играть в игры правительства.
Я совершил немало грехов. Руки мои обагрены кровью невинных, сделки с пиратами, оснащение их для войн, интриги, которые ломали жизни. Но выбор был несправедлив: или они, или моя семья. У меня не было пути назад, не было лазейки. Если бы мать узнала, её сердце разорвалось бы раньше. Я стал марионеткой, дёрганной за нити долга, и каждый раз, глядя на сына и дочь, убеждал себя, что это ради них.
Мои связи позволили освободить сына от этой петли — я передал его под опеку мисс Керри, той самой, которую позже чуть не убил по велению Ориса. Я был готов на это, рука не дрогнула бы, если бы не вмешался тот человек. Теперь я вечно благодарен Керри: она приняла его, дала шанс на нормальную жизнь. Правда я думал, что на этом игра окончится. Но Шоули… смог убедить в моей добросовестной службе стране. Если бы не он, то могло всё это закончить печально. Но одновременно из-за него это всё началось.
Моё существование — жалкое зрелище, если копнуть глубже. Замешан в криминале, имя которого не знают массы, но кровь на руках не смоешь. Торговля с пиратами, войны, которые я разжигал из тени, пытаясь совершить революцию, чтобы спасти близких.
И вот, казалось, добился первых успехов — стал министром Крейтоса, планеты, где мог бы медленно, но верно двигаться к этой цели, как всё пошло прахом из-за кучки молокососов: Катта, Хонто, те девчонки, которых подсунул Хонто. Наглые стервы, особенно та с каштановыми волосами — вылитая моя жена в молодости. Я не думал об измене, но её вид разжигал во мне огонь: напоминание о том, ради чего я борюсь. Ещё несколько лет — и я бы разорвал контракт, унаследованный от отца, стал свободным. Правителем уютной планеты, с семьёй под боком. Может, я и не был идеальным правителем — правил кулаком, не церемонился, — но ошибки отца не повторял. Он сломался под давлением, покончил с собой под гнётом общественности и правительства.
Я же стал сильнее: физически, морально. Не мог позволить, чтобы моё положение пошатнулось. Но эти два юнца меня переиграли, сговорились, и всё рухнуло. Теперь винить их бесполезно — я сам всё решил. Надеюсь, они сделают из Крейтоса то, о чём я грезил: место стабильности.
— Дорогие мои, ужин готов!
Я подхватил дочь на руки — лёгкую, как перышко, — и мы направились на кухню. Посадив её за стол, я услышал звонок в дверь. Домик этот — скромный, но уютный. Моя жена ухаживала за ним с любовью, превращая в гнёздышко. Открыв дверь, я увидел сына — уже мужчину в расцвете сил, 22 года, без той тяжести в глазах, которая жрала меня. Он не знал бремени, не стоял перед выбором «они или ты».
— Привет, пап.
— Привет, сынок.
Я пропустил его внутрь, вышел на веранду, вдохнул ночной воздух — свежий, с привкусом дождя и свободы. Взгляд упал на дерево — цеанотус, посаженный с матерью. Символ трёх вещей, которые должен сделать мужчина: посадить дерево, построить дом, вырастить сына. Этот дом был её последним подарком — место, куда возвращаться, где царит спокойствие. Жаль, она не увидит внуков. Как и я.
Вернувшись, мы сели за стол. Ужин был чудесным: ароматный, домашний.
— Отец, может, отправишься с нами? — с дрожью в голосе сказал Лорен.
Их взгляды молили. Я видел слёзы в глазах жены, непонимание в глазах дочери. Но выбор сделан. Моя жизнь полна грехов. Хотелось провести последние минуты с той, кто дала мне всё: с матерью, у дерева. Именно благодаря ей я могу увидеть сейчас идиллию.
— Лорен, наслаждайся едой. — отрезал я.
— Отец, пойми нас. — добавил мой сын нотку стали, видимо, чтобы казаться убедительнее. — Мы можем начать счастливую жизнь. Все вместе. Отсутствие тебя будет большой потерей.
Я смягчился: не хотел скандала, а только насладиться этим мигом. Взгляды двух красавиц жгли, сын говорил за всех. Он — опора, которую я хотел видеть. Мне бы хотелось увидеть ту, кого он выберет себе в жёны, потом его детей; как моя дочь вырастит в грациозную леди, вся в свою мать. Но я отжил своё. Поддержка от такого жалкого, как я — им не нужна. Им представить пройти свой путь.
— Будь хорошим наследником.
Мы откинули тему, болтая о пустяках — о погоде, о том, как сынок вырос, о глупых новостях, которые всё равно не имели значения в этот момент. Как будто ничего не висит над нами дамокловым мечом. Но расставание неизбежно, и я видел в их глазах, что они понимают. Понимают, что это конец. Я рад, что смог провести этот последний день с ними, пусть и под тенью неизбежного. Со слезами попрощались: сын не плакал — он уже мужчина, пожал мне руку крепко, как равный, и унёс сумки в летающую машину. Такие аппараты — редкость, их выдают только важным государственным чинам. Значит, мой мальчик на хорошем счету у Керри. Это не может не радовать. Всё с ними будет хорошо, по крайней мере, насколько это возможно в этом мире. Правда, ему пришлось с большим трудом оттащить жену и дочку от меня — они цеплялись, как щенки к матери, рыдая и умоляя меня передумать. Я стоял, как скала, но внутри всё разрывалось.
— Папа, не уходи, — шептала дочка, и её слова жгли хуже любого ожога из тех, что я получил в битвах.
После тяжёлого прощания стоило заняться своими делами.
К слову, стоит отдать должное тому человеку, который остановил меня от убийства Керри. Ведь сейчас она ожидает прибытия моей семьи, присмотрит за ними, как обещала. Она ничего не знает, что могло случиться в тот день.
Эти связи с ней, которые я однажды установил по заданию Шоули — грязному, манипулятивной миссии, где я был всего лишь пешкой, — теперь сыграли роль. Она была опечалена, когда я отказался отправиться с ними, но приняла моё решение и пообещала позаботиться.
Не знаю, чем ей так жутко приглянулся мой сынок.
— Хотя он весь в меня, ха-ха! — посмеялся я в одиночестве.
Умный парнишка с моими глазами и амбициями. Надеюсь, что у них только партнёрские отношения; разница в 20 лет для моих старомодных взглядов — это пропасть. Но Керри — девушка приличная, интересная, с той холодной расчётливостью, которая напоминает мне меня самого в молодости. Поэтому могу ей довериться. По крайней мере, в этом мире, где доверие — ценится дороже золота.
— Див… Не знаю кто ты, но спасибо. — прошептал я себе под нос.
Он появился из ниоткуда, в тот момент, когда я был на волосок от краха. Сказал, что я пожалею о своих действиях — и правда, его слова эхом отдавались во мне неделями. Уйти оттуда после того, как меня поймал Белдом, было бы чудом, но Див вывел меня, как ни в чём не бывало. Он будто видел меня насквозь: мои сомнения, мою усталость от этой бесконечной игры в власть. Подобрал подходящие слова, помог выбраться — не за награду, не за выгоду. Любой другой попытался бы выслужиться, отдав меня под стражу, чтобы заработать очки лояльности.
Но после того случая я был только счастлив. Счастлив, что ещё есть люди, не сломленные системой, как я. Он дал мне шанс переосмыслить всё: мою жизнь, мою роль в этой коррумпированной паутине.
Пришлось самому позаботиться о доме в этот последний промежуток времени. Дом — это то место, куда ты хочешь возвращаться снова и снова, невзирая на серый мир снаружи. Его создаёшь ты сам. А если повезёт найти ту единственную — то кропотливым трудом вдвоём.
Это небыстрый процесс. Фундамент не сразу становится твёрдым, способным удержать все кирпичики, что вы кладёте в общее дело с каждым днём. Сначала бывает трудно, многое выходит криво, с ошибками. Но со временем набираешься опыта, начинаешь понимать, как должно быть. И тогда всё получается. Штрих за штрихом возникает то, о чём прежде можно было лишь мечтать.
Было потрачено немало средств — грязных, честных, не важно, — чтобы создать такое гнёздышко. Я вполне доволен нашей работой: сад с цветами, которые она любила сажать, комнаты, пропитанные ароматом домашней еды. Теперь можно было и спокойно умереть.
Я переоделся в смокинг — старый, но всё ещё сидящий как влитой, — взял сигару из той коробки, что хранил для особых случаев, и вышел во дворик. Там, под кроной цеанотуса — любимого дерева матери, — я прислонился спиной к стволу, опустился на землю. Земля была прохладной, влажной от вечерней росы. Вытащил сигару, зажёг её — дым поднялся лениво, горьковатый, с ноткой ванили, обволакивая меня, как старый друг.
С момента «Собрания Семи» мир как будто сошёл с ума. Войны вспыхивали, как спички в сухом лесу; смерти множились, голод пожирал целые континенты. Это только часть того хаоса, который окружал людей в последнее время, но для меня была всего одна сложность: остаться или спастись. Но желание не оставить того, кто подарил мне жизнь — мою мать, чья любовь была единственной чистой вещью в моей грешной жизни, — перевесило.
— Я могу лишь отплатить, оставаясь с тобой до конца, мама. Здесь, под твоим деревом, где ты сажала его своими руками, рассказывая мне сказки о сильных мужчинах, который вырастают из таких юнцов, как я. Подобно этому дереву, которое сейчас расцвело.
Перед моими глазами уже стало темнеть, а в ночном небе появилась точка — крошечная, но неумолимая, — которая всё становилась больше, пульсируя. Небо озарялось, будто Солнце взошло посреди ночи, освещая всю планету жутким, апокалиптическим светом.
Думаю, лучше участи для такого, как я, и не придумать. Это тебе не умереть в давке с другими людьми, в панике толпы, где сильные топчут слабых. Намного лучше, чем мучиться от странной болезни, которая охватила Америку, превращая тела в гниющие оболочки. Лучше, чем погибнуть от природных явлений, которые взбунтовались против нас: говорят, в лесах восстали деревья, сражаясь с людьми корнями и ветвями, как в кошмарных легендах. А холода в России, замораживающие толпы заживо, — их даже упоминать не стоит, они как дыхание самой смерти.
В новостях последние часы пестрили сообщениями о том, что Ревиерсад — этот плавучий город, который многие недолюбливали за его надменность, — стёрт с лица Земли, оставив огромный кратер в океане, где теперь бурлят волны.
Сколько грехов человек может совершить за жизнь? Вот свои я явно не смогу сосчитать — они накопились, как долги в старом гроссбухе: коррупция, предательства, жизни, которые я сломал ради своей эгостичной «стабильности». Хотел бы прожить ещё одну жизнь — обычного человека. Просто: сын, муж, отец и дедушка. Мне много для счастья не нужно было.
Подняв взгляд, свет стал уже слепить меня, проникая сквозь веки. Тепло от этого астероида достигло моего тела, становясь всё жарче, как дыхание дракона. Оно с бешеной скоростью заполняло всё небесное полотно, а впоследствии и мой взор — огромная, пылающая масса, несопоставимая с человеческим пониманием.
— Мам, спасибо тебе за всё.
Это последнее, что я успел сказать перед, как вокруг начался ад. Уже бушевало море пламени, пожирающее деревья, дома, воспоминания. Но даже оно не сравнится с горечью у меня на сердце — горечью от того, что я не смог защитить их по-настоящему, что моя жизнь была цепью компромиссов.
В последний момент, когда смерть была в одном шаге за мной, я представил свою жену и детей — их лица, смех, тепло объятий. Сожаление пропало, наполнив моё лицо улыбкой. И возникло ощущение, что хоть и на миг, но я ощутил родное касание — то, что чувствовал всегда в детстве. Я узнал бы его из миллиона: такую любовь мне смогла дать только мать.
Но открыть глаза, чтобы оглянуться, я уже не смог. Мои глаза закрылись навсегда, и мир растворился в огне.