Первое время после отключки сознание отсутствовало вовсе. Не тьма – ведь даже она предполагает присутствие наблюдателя. Скорее пустота, в которой не было ни меня, ни времени, ни самого факта существования. В этот отрезок я не мог находиться где-либо, не мог думать, чувствовать или осознавать – потому что меня, по сути, не существовал в каком либо возможном виде.
И в этом не было ничего странного. Слишком многое обрушилось разом и накопилось за день. Боль – физическая, тупая и острая, холодная и жгучая. Усталость – не только телесная, но и та, что копится глубже, под рёбрами, где живёт страх, ответственность и необходимость постоянно быть сильнее, чем хочется. Всё это спрессовалось в один неподъёмный груз, и организм просто сделал единственное возможное – выключился чтобы избежать процесса саморазрушения.
Но, как ни парадоксально, в этом небытии не было тревоги. Оно не давило, не пугало, не тянуло за собой. Напротив – напоминало короткую передышку. Подарок, вырванный у судьбы силой удара. Такой отдых я никак бы не смог себе позволить, сложись ночь по обычному, «мирному» сценарию.
Пока сознание не существовало, или существовало не существуя, в каком-то ином, неуловимом виде, – мыслительный процесс был наглухо заперт. И именно это дало возможность хоть на краткий миг восстановиться, перезагрузиться перед днём, который обещал быть ничуть не мягче пережитой ночи.
Так продолжалось до определённого момента. Пока пустота не начала меняться...
Сначала едва заметно – словно под поверхностью воды пошла рябь. Затем вокруг стали проступать образы: размытые, неполные, наслаивающиеся друг на друга, будто плохо прогружающиеся текстуры старой игры. Они цеплялись один за другой, обретали форму, цвет, глубину.
Пустота начала уплотняться, перерождаясь из милосердного небытия в вязкую, липкую субстанцию, напоминающую сырую нефть. Пространство вокруг больше не зияло чернотой – оно налилось багровым, воспалённым оттенком, словно веко, через которое смотришь на заходящее, кровавое солнце. Я не понимал, где нахожусь. Место, родившееся из этого марева, было мне абсолютно незнакомо, но от него веяло таким могильным хладом, что само моё существование начало дрожать.
В черепной коробке, тяжёлая и глухая, как удар похоронного колокола, пульсировала одна-единственная мысль: «Что происходит прямо сейчас?!»
Картинка перед глазами мигнула и замерла с пугающей, бритвенной чёткостью.
«Нет... только не это...»
Я созерцал незнакомое поместье. Высокие кованые ворота были гостеприимно распахнуты, но за ними простирался не сад, а инфернальная бойня. Первой я увидел Фиро. Мою маленькую, шумную подчинённую... Она лежала в центре двора среди безупречно подстриженных деревьев, и её некогда белые перья превратились в грязные, обгоревшие огрызки, пропитанные копотью и запёкшейся сукровицей. Её горло было вскрыто глубоким, рваным разрезом. Голова покоилась под неестественным, ломаным углом, глядя на меня остекленевшими, полными детского недоумения глазами. Лапы, которыми она так гордилась, были грубо отсечены и брошены в стороне, что обломки фарфоровой куклы.
От этого зрелища нутро обожгло всепоглощающим, ледяным гневом. Не зная имени палача, я каждой клеткой своего призрачного естества возненавидел его. Злость закипала, готовая обрушиться фонтаном раскалённого свинца на мир, посмевший погасить этот крошечный лучик солнца, как вдруг...
Сцена сменилась рывком, выплеснув меня к самому входу в особняк. Рафталия. Мой верный меч. Она стояла на коленях, буквально пригвождённая к массивным дубовым дверям пятью обсидиановыми кольями. Чёрный камень прошил грудь, живот и плечи, пришпилив её к дорогому дереву, словно редкую бабочку к энтомологическому стенду. Её рот застыл в безмолвном крике, а из уголка губ медленно тянулась густая, тёмная нить крови. Она умирала долго. Кто-то срежиссировал эту бесконечную агонию, заставив меня смаковать каждую предсмертную конвульсию, пока кадр не застыл окончательно.
«РАФТАЛИЯ!!!» — взвыл я, сдирая в кровь ментальные связки. Но крик остался заперт внутри ментального черепа, бессильно мечась в лабиринтах сознания.
Как?.. Почему?! Что здесь произошло?!
Ответа не было. Я хотел зажмуриться, вырвать себя из этого кошмара, но был лишён простейшего права – права не смотреть. Я был принуждён впитывать это опустошение, пока профиль Рафталии не выжегся на сетчатке моего разума раскалённым клеймом. Моё сознание билось в корчах, пытаясь «развидеть», забыть, стереть... Я бы с радостью выцарапал себе глаза собственными пальцами, лишь бы прекратить эту пытку. Вид испустивших дух спутниц наложил на меня такой груз вины, что хотелось превратиться в прах, исчезнуть, лишь бы не нести это иго до конца своих дней.
«ПРЕКРАТИ!» — я попытался замахнуться Щитом, но руки не слушались. Моих рук просто не существовало в этой проекции страданий.
Мир снова содрогнулся в конвульсиях, и я оказался на широкой мраморной лестнице, ведущей к монументальным железным вратам этого дьявольского поместья. Прямо передо мной, чуть правее, я увидел Даркнесс. С яростью раненого зверя она прорывалась вверх по ступеням, ведомая своим несгибаемым упрямством. Эта проекция была пугающе четкой, детальной до тошноты; она включала в себя краткий миг «до», и оттого удар по моему призрачному сердцу был ещё более невыносим.
Я видел всё в извращённых, анатомических подробностях. Снизу вверх, сокрушая благородный мрамор и пробивая чуть мятую сталь её нового нагрудника, вырвалась массивная каменная игла. С влажным, чавкающим хрустом острие вошло в мягкую плоть живота, бесцеремонно раздвинуло мышцы и с сухим треском раздробило позвоночник. Выйдя из поясницы, монолит вздёрнул Даркнесс над землей, превращая тело в живой памятник агонии.
Её пальцы, лишенные меча, судорожно и беспомощно скребли по холодному камню пронзившей её сваи. Из приоткрытых губ выплеснулся поток багровой пены, окропив мои сапоги горячими рубиновыми каплями. В её глазах не было и тени привычного ей мазохистского упоения – лишь первобытный, животный ужас существа, чье тело в одно мгновение превратили в кровоточащую декорацию.
В этот момент она медленно, с трудом повернула ко мне трясущуюся голову. Яркая голубизна её глаз угасала на моих «глазах», подергиваясь мертвенной серостью, точно догорающие угли. В последние секунды земного пути её губы задрожали, пытаясь сформировать из кровавого хрипа обрывки слов:
— ...Н-нао... блю...
Вслед за этим сорвавшимся шепотом из её рта хлынул густой поток крови, стекая по камню, ставшему её эшафотом. Тело окончательно обмякло и бессильно повалилось вперед. Её голова упала на толщину кола, что принёс ей смерть; руки повисли безжизненными плетями, а остекленевшие, затянутые пеленой глаза замерли, навечно уставившись в самую глубину моей изувеченной души.
Очередная вспышка, ослепительная и безжалостная, вышвырнула моё сознание к подножию монументального здания. Там, на холодной мощёной брусчатке, я увидел Мегумин. Её хрупкое тельце, казавшееся в этом хаосе совсем крошечным, было буквально вмято в камень. Посох... её гордость, её душа – валялся рядом, разломанный на две мертвые щепы.
Девочка была изрешечена каменной шрапнелью с такой чудовищной частотой, что её плоть, кости и некогда алая мантия превратились в единое, неразделимое месиво. Острый обломок гранита вошёл точно в глазницу, превратив левый глаз в кашеобразный багровый кисель. Но она... она всё ещё дышала. Её пальцы, стёртые до белых фаланг, судорожно скребли мрамор, оставляя на нём рваные кровавые полосы. Тонкие ногти, сорванные в ходе этой безумной попытки доползти до меня, валялись в кровавом фарше под её ладонями. Каждый её вдох отзывался в моих ушах влажным, клокочущим бульканьем в разорванных лёгких.
Чуть поодаль, среди руин, я заметил клочья изумрудной накидки Казумы. Его самого не было, лишь колоссальная лужа крови, в которой, будто в жутком маринаде, плавали фрагменты человеческого нутра...
К этому моменту мой разум начал сдаваться. Я метался между слепым неистовством и ледяной апатией. Время в этом аду потеряло линейность, но я знал: эта пытка выжгла во мне шрам, который не затянется и за десятилетие.
— Ха-ха-ха-ха!.. Хи-хи-хи... хи-хи-хи... — откуда-то из марева багрового тумана донёсся неистовый, захлёбывающийся хохот. Звук этот, лишенный всякой человеческой теплоты, пробирался под кожу, вгрызаясь в самые кости. Я никогда в жизни не слышал ничего столь надрывного и противоестественного.
— Я смог... смог... СМОГ!!! — из тени выступила фигура в богатых, лоснящихся одеждах.
Он не шел – он извивался в безумном, ломаном танце, подпрыгивая и взмахивая руками в такт мелодии, слышимой лишь ему одному. Его ликование было тошнотворным; он упивался этой бойней, как мать упивается первым словом своего дитя. Это был творец этого хаоса. Его автор.
— Вот он, твой обещанный «Праведный Гнев»?! — безумец снова зашёлся в лающем смехе, воздев руки к свинцовому небосводу. — Снисзошетший чтобы покарать тех, кто обвинён в смертном грехе лени!.. Эй, ты! Гляди! Я доказал, что достоин любви не меньше твоего!
Он замер, устремив взгляд ввысь, словно ожидая мгновенного гласа божьего. Когда же небеса ответили лишь глухим молчанием, ликующий восторг на его лице сменился истеричной злобой. Безумный незнакомец начал разъярённо топтаться на месте, комично и страшно поджимая ноги под себя, как капризный ребёнок. В порыве неконтролируемого аффекта он мертвой хваткой вцепился правой ладонью в указательный палец левой руки...
ХРЯСЬ!
Сухой, отчетливый звук дробимых костей эхом отразился от стен поместья.
Вскрикнув от боли, которая, казалось, лишь подстегнула его экстаз, он подскочил на месте. Его правая рука взметнулась вверх; рукав дорогой рубашки задрался, обнажая неопрятную складку жира на боку. Изуродованный, обнажённый до самой кости палец победно указывал в зенит:
— Я исполнил своё испытание! Я доказал, что достоин Её любви так же, как и ты, зеленоволосый ублюдок!!
Он застыл в этой гротескной позе, напоминая надломленную марионетку. Прошла минута, прежде чем он судорожно выгнулся всем телом; рубашка окончательно выбилась из штанов, хлопая на ветру, как сорванный парус. Человек принялся с остервенением рвать на себе длинные черные волосы, невнятно бормоча проклятия. Его глаза налились багрянцем, лопнувшие сосуды окрасили белки в цвет свежей раны. Из бесформенного, картофелевидного носа потекла тонкая струйка крови, которую у подступах губ жадно перехватил бледный, подрагивающий язык.
Безумец замер, его плечи мелко дрожали, а изуродованный палец все еще победно указывал в пустое небо. Но затем, с резким, сухим щелчком позвонков, он дёрнул головой. Его взгляд – дикий, лишенный зрачков в привычном понимании, затопленный лопнувшими сосудами – вонзился прямо в меня. Он видел меня. В этом призрачном небытии, где я был лишь бестелесной тенью, он смотрел мне прямо в душу... Вернее не на меня внутреннего, а того меня, который находился перед ним.
— ...Ясно... Сначала нужно прикончить его, и тогда условия испытания будут исполнены... — прохрипел он, обнажая гнилые десна в жутком оскале.
Внутри меня вскипело нечто невообразимое. Если бы я мог, я бы вырвал себе голосовые связки, лишь бы превратить их в струну, на которой я бы повесил этого ублюдка.
«Убью... Убью тебя... Убью, убью, тебя убью, я обязательно тебя убью! Слышишь?! Убью тебя! Убью, убью...»
Мой мысленный голос превратился в дикий лай. Я не видел ничего, кроме его мерзкой физиономии. Мир вокруг Рафталии, Фиро и Даркнесс перестал существовать – осталось только это существо, которое должно перестать дышать. Прямо сейчас. В эту секунду.
«Сдохни! Дай мне убить тебя! Сдохни, сдохни, сдохни же-е-е!!!»
Я рванулся вперёд, хотя у меня не было тела. Я чувствовал, как фантомные запястья хрустят, пытаясь разорвать невидимые цепи, удерживающие меня в этом созерцательном аду. Плевать, если оторвутся руки. Плевать, если я лишусь ног. Любой цены, самой страшной, будет недостаточно, если я смогу просто вцепиться в его шею.
«Убью! Тебя я убью! За них – тебя убью! Убью, убью, убью-ю-ю! А-а! Я убью тебя! Сдохни, тварь! Тварь, а-а, сдохни же-е!»
Задыхаясь от собственной злобы, я выплёвывал эти проклятия, чувствуя, как с каждым словом из горла будто вылетают ошмётки плоти. Ненавижу. Ненавижу его до тошноты, до судорог, до желания вывернуть самого себя наизнанку. Эта мразь не должна существовать. Она не имеет права топтать эту землю.
Безумец лишь шире растянул рот, и из его горла вырвался издевательский, хлюпающий смешок. Он подался вперед, сокращая дистанцию, и я почувствовал смрад его дыхания. Ощущения были похожи как в прошлый раз, когда мне снился поход по торговой площади. Мир вокруг него начал идти трещинами, как разбитое зеркало. Багровый туман осыпался черной сажей. Фигура безумца начала растягиваться, превращаясь в длинную чернильную кляксу, поглощающую всё: и труп Даркнесс на колу, и месиво, бывшее Мегумин, и само небо.
БУМ!
Звук лопнувшей реальности ударил по ушам, как выстрел из пушки.
Я резко дёрнулся, пытаясь вскочить, сорваться с места, вцепиться кому-нибудь в глотку. Мышцы напряглись до предела, ярость требовала выхода в физическом рывке, но... я не смог пошевелиться. Моё тело было сковано, прижато к чему-то мягкому, но невероятно тяжёлому.
Холодный пот градом катился по лицу, заливая глаза. Я судорожно хватал ртом воздух, чувствуя, как легкие горят от резкого вдоха. Перед глазами всё еще плыли багровые пятна, но постепенно проступили очертания некой комнаты. Вокруг был полумрак, разбавляемый лишь одним тусклым кристаллом.
Я попытался освободить правую руку, но почувствовал сильное сопротивление. Опустив взгляд, я оцепенел.
На узкой кровати, прямо рядом со мной, лежала Даркнесс. Она не просто сидела рядом – она буквально вплелась в меня. Её мощные ноги в облегающих штанах переплелись с моими, а руки кольцом сжимали мой торс, прижимая моё правое плечо к своей груди с такой силой, будто она пыталась срастись со мной костями. Её лицо покоилось у меня на плече, и я чувствовал её горячее, неровное дыхание на своей шее.
Живая. Она была живая.
— Наофуми...
Видимо, мой судорожный рывок вырвал её из забытья. Коротко, по-детски зевнув, она потёрлась лицом о моё плечо, окончательно стряхивая остатки сна. Лишь мгновение спустя она осознала, что я пришёл в себя, и встретилась со мной взглядом.
В ту же секунду краска стыда залила её лицо, видимая даже в сумерках. Она резко разомкнула свой живой замок, прекращая удерживать меня в этом удушающем, но спасительном объятии. Неловко приподнявшись на локте, Даркнесс отвела взгляд, и её голос задрожал от смущения:
— Понимаешь... я... это... ты сильно дрожал, тебя лихорадило... Я пыталась позвать Акву, но никого не было поблизости...
Я не слышал её оправданий. В ушах всё ещё звенел хруст ломаемого позвоночника и её предсмертный хрип. Реальность и бред смешались в один пульсирующий ком.
— Даркнесс!.. Даркнесс!! ДАРКНЕСС!!!
Мой голос, сорванный и хриплый, походил на крик утопающего. В голове всё ещё стояла та жуткая картина: серая мертвенная плёнка на её глазах, багровая пена у рта и этот проклятый камень, пронзивший её тело насквозь. Мне было плевать на логику, плевать на то, что мы в безопасности. Мне нужно было доказательство. Прямо сейчас.
Не обращая внимания на резкую вспышку боли в рёбрах и обожжённой руке, которая была туго обтянута бинтами, я резко рванулся вперёд. Даркнесс не успела даже вскрикнуть, как я буквально перемахнул через неё, подминая её под себя. Она оказалась прижата к матрасу весом моего тела. Моя фигура нависла над ней, я тяжело и часто дышал, а в глазах, уверен, полыхало форменное безумие.
— Н-наофуми?! — её глаза расширились, зрачки сузились от шока. — Ты... что ты делаешь?!
Я не ответил. Мои дрожащие пальцы вцепились в самый подол её тонкой черной рубашки. Я действовал грубо, почти яростно, пытаясь задрать ткань вверх.
— Наофуми, постой! — Даркнесс вспыхнула так сильно, что, казалось, от неё пошёл жар. Её дыхание стало сбивчивым, а на лице отразилась сложная смесь чувств: смятение, стыд и та самая характерная искра её странной страсти, которую она не могла подавить даже сейчас. — Это... это так внезапно! Я знала, что наши отношения могут принять неожиданный оборот после всего того, что мы вместе прошли, но чтобы вот так... в лазарете... при свете кристалла...
— Замолчи! — рыкнул я, продолжая оголять её кожу.
— Ох-х... — она закусила губу, её голова бессильно откинулась на подушку, а руки непроизвольно сжали простыни. — Я… я не против… честно. Твоя прямолинейность… она пугает и возбуждает одновременно. Но… — она воровато оглянулась на дверь лазарета и придвинулась к самому моему лицу, обдав горячим дыханием. — Тебе ещё рано. Ты слишком слаб, ты только что пришёл в себя… К тому же Хальберд может вернуться в любую секунду, или заглянет кто-то другой. Подожди хотя бы, пока ты сможешь стоять на ногах… тогда ты сможешь делать со мной… всё, что захочешь. Я не хочу, чтобы тебе стало плохо из-за меня...
Я наконец сорвал рубашку почти до самой груди, обнажая её живот. Я смотрел на гладкую, чистую кожу, на которой не было ни единого шрама, ни единой дыры от каменного кола. Только мерное движение мышц при дыхании. Мраморная кожа Даркнесс была безупречна, если не считать нескольких мелких синяков от прошедшей битвы.
Мои ладони, всё ещё дрожащие, опустились на её живот. Я прижал их к ней, чувствуя её живое тепло, пульсацию крови и то, как напрягается её пресс под моими пальцами.
Цела. Она была абсолютно цела.
— Живая... — выдохнул я, и силы мгновенно покинули меня. Я просто рухнул лбом ей на плечо, содрогаясь всем телом. Ярость, которая секунду назад жгла нутро, испарилась, оставив после себя лишь выжженную пустыню и колоссальное облегчение. — ...Ты живая...
Даркнесс замерла. Все её надуманные фантазии о «порочном лечении» рассыпались в прах, столкнувшись с моей неподдельной, почти оголённой болью – той, что не сыграть и не подделать. В этот миг она ясно поняла: я не искал удовольствия. Впрочем, возможно, она знала это с самого начала, поэтому и не закричала, не попыталась вырваться, не стала сопротивляться всерьёз – просто до последнего цеплялась за привычную маску.
Почувствовав тяжесть моей головы на своём плече, Даркнесс медленно повернула лицо. Её голубые глаза, ещё мгновение назад затуманенные страстью, мигом смягчились, наполнившись глубоким, почти материнским состраданием. Видя, что я нахожусь на грани рыданий, она не стала ничего говорить, боясь спугнуть эту хрупкую тишину. Она лишь осторожно положила ладонь мне на затылок, медленно перебирая пальцами мои спутанные, влажные от пота волосы.
Я понимал, что выгляжу жалко. Понимал, что нахожусь в позиции, которая противоречит всему образу «сурового и недоверчивого Героя Щита». Гордость требовала немедленно отстраниться, поправить её рубашку, бросить какую-нибудь едкую шутку в духе: «Проверял, не проткнул ли тебя тот парень, а ты уже размечталась, извращенка».
Я попытался. Честно попытался выдавить этот сухой, привычный смешок: — Ха-ха... — звук вышел мёртвым, надтреснутым, похожим на хруст сухой ветки... — Ну и физиономия у тебя, Даркнесс… Ты что, правда подумала, что я... здесь...
Но голос предательски дрогнул. В горле встал колючий, неодолимый ком, перекрывая кислород. Я хотел продолжить, хотел сказать, что всё под контролем, что это был просто дурной сон, но челюсть свело судорогой. Её пальцы продолжали медленно, ритмично перебирать мои волосы. Это простое, почти инстинктивное движение ощущалось как пытка и спасение одновременно.
— Устал? — тихо спросила она. Её голос не был капризным или возбуждённым. Он был глубоким и чистым, как ледяная вода.
— Д-да я… я в норме. Просто… переутомился. Мана, знаешь ли… и рука… — я нес чепуху. Слова падали в пустоту, лишенные веса.
— Тебе страшно?
— Если ты будешь… так нежничать со мной… я ведь привыкну, — я попытался улыбнуться, глядя куда-то в темноту угла.
Даркнесс не отстранилась. Напротив, она мягко приподняла вторую руку и коснулась моей щеки. Её ладонь была мозолистой от рукояти меча, но сейчас она казалась мягче шелка. Она заглянула мне прямо в глаза – туда, где ещё догорали угли моего личного ада.
— Тяжело тебе пришлось, Наофуми? — прошептала она. — Ужасно тяжело, верно?
Этот вопрос стал последним ударом. Хрупкая, выстроенная из ненависти и цинизма плотина внутри меня не просто дала трещину – её разнесло в щепки. Всё, что я накопил ещё с момента призыва, то что произошло в крепости Лилит и эти мои странные сны... оно слилось воедино и хлынуло наружу неудержимым потоком.
— Тяжело... — вырвалось из меня вместе со всхлипом, который я больше не мог сдерживать. — Было... невыносимо тяжело. Ужасно страшно! Так страшно, что думал умру! Так больно, что я молил о том, чтобы сердце просто остановилось!
— Угу, — она лишь крепче обняла меня, прижимая мою голову к своей груди, давая долгожданную опору.
— Я ведь старался! Чёрт возьми, я из кожи вон лез! Пытался предусмотреть каждую мелочь, исправить каждую чёртову ошибку! Я... пытался быть лучше... — я зарылся лицом в её грудь, и ткань рубашки мгновенно стала влажной. — Я никогда в жизни так не пахал! Я... я просто хотел, чтобы вам ничего не угрожало...
До попадания в этот мир я был обычным лентяем. Игры, манга, аниме – вот и весь мой горизонт. Я и представить не мог, что когда-нибудь буду так исступлённо, до кровавой рвоты, сражаться за чьи-то чужие жизни.
— Я знаю. Мы все это знаем.
Даркнесс сочувственно поддакивала моим словам, но её понимание было лишь бледной тенью той чудовищной истины, что выжигала меня изнутри. Она полагала, будто это запоздалое эхо событий лишь несколько часовой давности – того хаоса в гостинице. В её глазах причиной моего надлома была обугленная левая рука, ставшая похожей на кусок подгоревшего шашлыка, и те множественные увечья, которые для перечного жителя этого мира стали бы смертельными... Она искренне считала, что я просто не сдюжил под гнетом физической муки и запредельного истощения, и в своём милосердии не смела меня осуждать.
Эмоции окончательно вышли из-под контроля. Я рыдал навзрыд, сотрясаясь всем телом, вцепившись пальцами в её плечи и спину так сильно, что на утро там наверняка останутся синяки. Это было постыдно. Это было жалко. Герой, на которого она смотрела как на спасителя этого мира, скулил, как избитый щенок, на груди у девушки, которую сам же минуту назад едва не раздел.
Но это «постыдное» тепло, исходящее от неё, было единственным, что удерживало меня от того, чтобы окончательно сойти с ума.
Даркнесс слушала. Она не могла знать, что я видел в своем сне. Она не могла прочувствовать те циклы боли, что прокрутило моё сознание. Но в её молчании, в её мерном дыхании и нежных прикосновениях была такая тяжесть сопереживания, что отмахнуться от неё было невозможно.
Она не смеялась. В ней не было ни капли той извращенной радости, которой она обычно встречала грубость. Сейчас она была настоящим рыцарем – моим живым щитом, закрывающим меня от моих собственных кошмаров.
Постепенно истерика начала утихать. Дикие рыдания сменились редкими, судорожными всхлипами. Я всё еще лежал на ней, опустошенный, выжатый досуха, чувствуя, как по лицу размазаны слезы и усталость. В лазарете воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим общим дыханием и тихим сопением.
Это тепло спасло меня. И в этот момент, засыпая в её грудях от полного истощения, я понял одну вещь: я готов сделать всё возможное, лишь бы этот кошмар никогда не стал реальностью.
***
Когда я открыл глаза во второй раз, комната была залита холодным утренним светом. Первым делом я почувствовал пустоту – ту самую физическую пустоту рядом с собой на матрасе. Сердце моментально пропустило удар, а в голове оглушительным эхом отозвался хруст ломающихся костей из моего кошмара.
Я резко сел, едва не запутавшись в простынях, готовый сорваться с места и бежать искать её по коридорам, плевать на боль и слабость. Но движение замерло на половине.
Даркнесс была здесь. Она сидела в глубоком деревянном кресле прямо у моей кровати. Она смотрела в окно, на просыпающийся город, и в профиль её лицо казалось высеченным из благородного камня, спокойным, величественным и бесконечно далеким от той девушки, что ночью баюкала меня на своей груди.
Я медленно выдохнул, чувствуя, как бешено колотящееся сердце начинает замедляться. И тут же, следом за облегчением, пришла она – густая, удушающая волна стыда. Память услужливо подкинула фрагменты: мои рыдания, судорожные всхлипы, то, как я вцепился в неё, признаваясь в своих страхах... Господи, я вел себя как пятилетний ребенок.
Я чувствовал, как уши начинают гореть. Как мне теперь смотреть ей в глаза? Как командовать отрядом, когда одна из моих спутниц видел меня... таким? Раздавленным. Сломанным.
Я долго не решался заговорить, разглядывая свою забинтованную левую руку. Тишина в лазарете стала невыносимой, давящей. Наконец, не в силах больше терпеть эту пытку и всё ещё не находя в себе смелости поднять взгляд, я хрипло произнес: — Даркнесс... то, что было ночью...
Она не шелохнулась, продолжая смотреть в окно.
— Не спрашивай ни о чём. Пожалуйста, — я сглотнул ком в горле. — Просто... спасибо. Если бы не ты, я бы, наверное, не проснулся. Или проснулся бы совсем другим человеком. Ты... ты буквально вытащила меня.
Я замолчал, ожидая чего угодно: серьезного рыцарского обета молчания, сочувственного вздоха или, что хуже всего, жалости.
Вместо этого послышался шорох ткани. Даркнесс медленно повернулась ко мне. Её лицо вмиг преобразилось. Она картинно, вызывающе-наигранно прижала указательный палец к щеке, слегка склонив голову набок. На её губах заиграла та самая двусмысленная, слегка безумная улыбка, которую я привык видеть в мирное время.
— О чём это таком ты говоришь, Наофуми? — произнесла она подчеркнуто громко и показово. — Кажется, у тебя всё ещё жар, раз тебе снятся такие странные вещи.
Я опешил и наконец поднял на неё взгляд.
— Что?..
— Лично я, — она театрально вздохнула, поправляя воротник своей рубашки, — помню только то, как ты, едва придя в сознание, проявил свою истинную, тираническую натуру! Ты набросился на меня, пытался домогаться в самом непотребном виде, а когда я, бедная и беззащитная, не смогла сопротивляться твоему напору... ты просто взял и уснул, бесцеремонно уткнувшись мне в грудь!
Она с притворным негодованием ткнула пальцем в небольшое потемневшее пятнышко на ткани, притаившееся прямо на изгибе её груди. Это были неопровержимые улики моего ночного фиаско: следы слёз, смешанные с соплями.
— Кстати, ты так сладко спал, что пускал слюни. Видишь? Здесь пятно. Тебе должно быть ужасно стыдно за такое неподобающее поведение по отношению к благородной даме!
Завершив свою тираду, она задорно и очень по-доброму мне подмигнула.
В этот момент я понял всё. Она не просто «забыла». Она выстроила между нами стену из своей привычной маски, чтобы мне не пришлось мучиться от неловкости. Она превратила мою слабость в свою обычную игру, давая мне возможность сохранить лицо и вернуться к роли лидера, не чувствуя себя обязанным или униженным. Она приняла мой позор на себя, превратив его в шутку.
— Ты... — я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в слабой, но искренней улыбке. — Ты невыносима, Даркнесс. Настоящая извращенка.
— Именно! — она радостно кивнула. — Кстати, недавно заходил целитель. Спрашивал, пришёл ли ты в себя, и говорил, что Рафталия и Мегумин всё ещё спят.
— Значит, они...
В гостинице я потерял сознание почти мгновенно, и потому не имел ни малейшего представления о том, что произошло после. Скорее всего, Хальберд, как и обещал перед самой моей отключкой, распорядился доставить меня в военный лазарет Сольда. Но что стало с Рафталией и Мегумин – с теми, кто пережил не меньше Даркнесс, я даже представить себе не мог. Эта неопределённость тянула внутри неприятным, холодным узлом.
— Если ты беспокоишься об их состоянии, то отбрось страхи. Лекарь напоил их особым успокоительным составом с изрядной долей снотворных трав, — Даркнесс поспешила унять мою дрожь, коснувшись моей руки. — Я не сильна в этих аптекарских премудростях, так что лишь пересказываю слова господина целителя.
Произнеся эти слова и тем самым окончательно успокоив меня, Даркнесс поднялась с кресла. Тень её благородной фигуры тут же накрыла меня целиком, словно щит, вставший между мной и остатками тревожных мыслей. Пусть сейчас на ней не было доспехов, она выглядела не менее сильной и внушительной – особенно в тот момент, когда расправила плечи, выпрямившись во весь рост, отчего содрогнулась пышная грудь.
В этом жесте чувствовалась врождённая стать рыцаря, та самая сила, что не нуждается в стали, чтобы быть заметной. Её голубые глаза внимательно скользили по моему лицу – сосредоточенной, почти тревожной серьёзностью. Она изучала каждую черту, выискивая следы ночной лихорадки, или боли от телесных повреждений.
— А теперь скажи мне честно... как ты сам? — её голос стал серьезным, лишенным всякого притворства. — Можешь ли ты идти? Рука, ребра...
Я прислушался к своим ощущениям. К моему глубокому удивлению, тупая, пульсирующая боль в груди, которая еще ночью мешала мне, исчезла бесследно. Я осторожно нажал на правый бок – там, куда пришелся удар человека в чёрном балахоне. Ничего. Ни хруста, ни резкой рези. Благодарить за это стоит в первую очередь Акву. Её магия действительно творит чудеса. Обходись я лишь пассивным лечением Щита, наверное до сих пор лежал бы камнем не в силах пошевелиться.
После подземной крепости его возможности в многократно ослабли, а с таким развитием событий на полное восстановление каналов маны надеяться не приходилось.
— Я в порядке, Даркнесс, — я сел на кровати, спуская ноги на холодный пол. Голова немного кружилась, но мир больше не пытался перевернуться вверх дном. — Удивительно, но ребра не болят совсем. Только рука... как будто её отлежал.
— Это хорошие новости, — произнесла она и протянула мне руку, помогая подняться. — Ночное происшествие подняло на уши весь город, — продолжила Даркнесс, когда я встал на ноги. — Сольд давно не знал такого переполоха. Сэр Хальберд буквально разрывается на части, пытаясь одновременно успокоить горожан, удержать порядок и собрать хоть какие-то сведения. Взрыв заставил шевелиться даже тех, кто обычно предпочитает сидеть сложа руки... стража активно работает... по крайней мере, по сравнению с обычными днями.
Она на мгновение нахмурилась, словно представляя себе масштаб хаоса.
— Для такого тихого места, как Сольд, это событие слишком громкое. Скрыть или замять его будет непросто, — добавила она тише. — Но сэр Хальберд пообещал: как только у него появится хоть минута передышки, он сразу же придёт к тебе и расскажет всё, что сумеет выяснить. Без утайки.
— Да уж... Было бы славно.
Она окинула меня строгим взглядом, в котором проснулась волевая женщина-рыцарь: — И ещё… он просил передать. Как только ты окончательно придёшь в себя и сможешь стоять на ногах, тебе нужно «подкрепиться».
Непоколебимая серьёзность её тона вступала в забавный, почти нелепый контраст со смыслом сказанного. На мгновение я даже засомневался в собственном слухе, списав всё на отголоски недавней контузии, и недоверчиво переспросил, действительно ли речь идёт об обычном завтраке.
— Ты всё расслышал верно, Наофуми! — Даркнесс сцепила руки за спиной и горделиво вскинула подбородок, выпрямившись во весь свой статный рост. — Полноценная трапеза – залог скорейшего заживления ран. А потому ты немедленно отправишься в гарнизонную столовую и съешь всё, чем тебя изволят потчевать, до последней крошки и капли! И делать это ты будешь под моим строжайшим, неусыпным надзором! Можешь даже не надеяться на снисхождение.
— Эм-м... Не думаю что смогу есть, когда ты будешь смотреть на меня таким взглядом... — смущенно промямлил я.
— А ты и не думай! — отрезала Даркнесс, демонстративно игнорируя мою неловкость. — Процесс поглощения пищи – это не светский раут, а стратегическая необходимость. Если потребуется, я буду лично контролировать каждый твой глоток.
Прежде чем я успел возразить, она шагнула мне за спину и, упёршись ладонями в лопатки, с удивительной для женщины, и привычной для себя силой подтолкнула меня к выходу. Я, всё ещё немного пошатываясь от слабости, был вынужден переставлять ноги, чтобы не ткнуться носом в дверной косяк.
— Эй, полегче! Я же всё-таки раненый! — проворчал я, но Даркнесс была неумолима.
— Раненые, которые могут спорить, – это выздоравливающие. Вперёд, Наофуми!
Мы вышли из палаты и пошли по длинному, гулкому коридору гарнизона. Я ожидал увидеть здесь суету, беготню посыльных, отряды стражников, чистящих доспехи перед возможной осадой – словом, всё то, что полагается военному объекту после ночного теракта в фэнтезийных новеллах. Но реальность Сольда оказалась куда прозаичнее.
Коридор был пуст. Наши шаги гулко отдавались от каменных стен, облицованных серым гранитом. Мы миновали одну развилку, вторую, прошли мимо караулки – и никого. Лишь на стене сиротливо догорала масляная лампа, пуская струю едкого дыма к потолку.
— Слушай, — я замедлил шаг, оглядываясь по сторонам. — А где все? Ты сказала, что город на ушах, даже стража активно работает... Но здесь пусто, как в склепе.
Даркнесс тоже притормозила, её лицо на мгновение утратило напускную строгость. Она обвела взглядом безмолвный коридор и вздохнула.
— Я ведь говорила, Наофуми... Сольд – тихое место. Сэр Хальберд и так выжал из местной стражи всё, что мог, но их здесь физически мало. Большую часть людей он отправил оцепить руины гостиницы и выставить посты на главных улицах, чтобы не допустить паники. В самом гарнизоне остались только повар, целитель да... Хотя, ты скоро сам увидишь.
Я нахмурился. Моя паранойя, взращённая предательствами и недавними кошмарами, тут же подала голос.
— То есть, если сейчас кто-то решит закончить дело того парня в чёрном и заявится сюда, защитить нас будет некому?
Даркнесс остановилась. За моей спиной повисла короткая пауза, наполненная её тихим, задумчивым мычанием – тем самым, которое она издавала, когда быстро взвешивала ситуацию. А затем её голос прозвучал уверенно и почти торжественно: — У тебя есть я.
Она мягко, но настойчиво подтолкнула меня в спину, заставляя снова двинуться вперёд, словно отметая саму возможность сомнений.
— К тому же, — продолжила она уже спокойнее, — на это место наложены охранные чары оповещения. Если что-то действительно случится, сэр Хальберд получит сигнал мгновенно и явится сюда раньше, чем злоумышленник успеет пожалеть о своём решении.
«Не очень то обнадёживает...»
Мы спустились по винтовой лестнице на первый этаж. Здесь всё же начали попадаться признаки жизни: из-за одной из дверей доносился ритмичный стук ножа о разделочную доску и гулкий голос, распевающий какую-то сомнительную кабацкую песню на неизвестном мне диалекте. Запахло чем-то наваристым, мясным и до боли аппетитным.
— Чувствуешь? — Даркнесс победно улыбнулась, и в её глазах на миг промелькнул голодный блеск. — Это кухня. И не вздумай говорить, что у тебя нет аппетита. После того, что ты пережил, твой организм сейчас требует топлива больше, чем кузнечный горн.
Она толкнули тяжелые дубовые двери столовой. Зал был огромным, рассчитанным на добрую сотню солдат, но сейчас за длинными столами сидело всего три человека. Приглядевшись, я едва не застонал от удивления и шока.
— Наофуми? Ты чего застыл? — Даркнесс легонько подтолкнула меня в плечо, но, проследив за моим взглядом, тоже осеклась.
За столом сидели те самые «герои» позавчерашнего вечера. Тот, который направил нож на Даркнесс, чье лицо теперь украшала монументальная повязка, закрывающая нос и часть челюсти; Тот что имел неосторожность угрожать мне, сидел как-то боком, словно само прикосновение к скамье причиняло ему страдания; и тот, что посмел распускать руки, чей бледный вид красноречиво говорил о том, что последствия удара между ног ещё долго будут преследовать его в кошмарах.
Для удобства буду называть их: зубки, шарики и придурок... всё-таки последний угрожал непосредственно мне.
Стоило им поднять глаза и увидеть нас, как время в столовой физически загустело.
«Зубки», собиравшийся отправить в рот ложку каши, так и замер с открытым ртом, из которого вместо слов вырвалось лишь невнятное, сиплое мычание. «Придурок» поперхнулся водой, и та потек по его подбородку, а «Шарики» просто побелел до цвета овсянки в своей тарелке.
Это была сцена из дешевого фарса: трое битых солдат превратились в соляные столпы, созерцая свое позавчерашнее возмездие во плоти.
— О… — Даркнесс расправила плечи, и в её голосе зазвучали те самые стальные нотки, которые тогда предвещали хруст костей. — Смотри-ка, Наофуми. Какая неожиданная и… поучительная встреча.
В этот момент со стороны раздачи послышались бодрые шаги. Четвертый – «Беглец» (ведь он убежал) – шёл к друзьям, балансируя подносом, уставленным дымящимися мисками и кружками.
— Парни, вы не поверите! Повар сегодня в духе, выдал нам двойную порцию солонины! Говорит, «конюшенным крысам» нужно больше сил, чтобы выгребать… — Он осекся на полуслове, заметив, что его товарищи выглядят так, будто увидели жнеца смерти в парадном мундире. — Эй, вы чего? Опять Батисту дурно? Галлен, закрой рот, муха залетит…
«Беглец» обернулся, чтобы посмотреть, на кого уставились его друзья. Его взгляд столкнулся с моим – холодным, усталым и обещающим очень длинный разговор. Затем он медленно переместился на Даркнесс, которая сейчас возвышалась над входом, точно карающая десница правосудия. Парень издал тонкий, едва слышный писк. Поднос в его руках опасно накренился.
— П-п-п… Полудемон… — выдохнул он, и его коленки задрожали с такой силой, что тарелки на подносе начали выстукивать ритм паники. — И заклинатель… Вы… вы здесь?!
— Мы здесь, чтобы позавтракать, — я сделал шаг вперед, намеренно громко стукнув подошвой сапога по камню. Троица за столом синхронно вздрогнула. — А вы, я вижу, ещё слабо отделались, раз можете есть в столовой.
Хальберд говорил что каким-то образом наказал их, но до сих пор мне не были известны подробности наказания. Похоже, оно не слишком жестокое.
— К-как… как вы… — «Зубки» попытался что-то сказать, но из-за выбитых зубов и сломанного носа у него вышло лишь жалкое: — Ф-фы… з-десь… фука…
Даркнесс сделала шаг к их столу. Это было медленное, хищное движение рыцаря, учуявшего слабость врага.
— Галлен, кажется? — её голос вибрировал от странного предвкушения. — Надеюсь, лекарь был к тебе достаточно… суров? Знаешь, Наофуми, я слышала, что в этом гарнизоне очень скудные запасы обезболивающего. Какое досадное упущение для тех, кто ищет приключений в тавернах.
«Шарики», сжавшись в комок, попытался сползти под стол, но «Беглец», стоящий позади, невольно подпёр его своим подносом.
— Мы… мы просто… — заикаясь, начал «Беглец». — Мы исполняем приговор! Мы в конюшнях! Честно! Сэр заклинатель... Тоесть господин... Щит... пожалуйста, не приказывайте ей!
Я подошел к ним вплотную и оперся здоровой рукой о край их стола. Запах перегара сменился запахом конского пота и этот запах был самым приятным из исходивших от них.
— Послушайте меня внимательно, «защитники», — произнес я максимально тихо, так, чтобы мой голос резал тишину, как бритва. — У меня был очень плохой день. А ночь была еще хуже. Если я услышу от кого-то из вас хоть один писк про полудемонов, заклинателей или любые другие бредни… я позволю своей спутнице продолжить ваше «обучение» кодексу чести прямо здесь. На глазах у повара. Вы меня поняли?
«Придурок» и «Шарики» закивали так интенсивно, что я испугался за их шеи. «Зубки» лишь прикрыл глаза, беззвучно сложив руки род столом, опасаясь повторения позавчерашних событий.
— Хорошо, — я выпрямился и кивнул Даркнесс. — Пошли. Найдем место, где меньше пахнет навозом и трусостью.
Отыскав укромный уголок, куда не долетали флюиды, исходящие от наших знакомцев, я устало опустился на скамью. Даркнесс тем временем направилась к раздаче. Не прошло и минуты, как кухонных дел мастер – дородный детина в засаленном фартуке водрузил на прилавок поднос, едва не трещавший под тяжестью пищи. Даркнесс, просияв улыбкой, от которой любой смертный счел бы за честь пуститься в пляс, торжественно понесла это богатство к нашему столу.
Глядя на гору посуды, я невольно округлил глаза: порции здесь были куда щедрее, чем у злосчастной четверки в углу вместе взятой. Оставалось лишь гадать, какими чарами Даркнесс выудила такой королевский рацион в условиях хронического безденежья этого захолустного гарнизона.
С грацией вышколенной придворной дамы, или, по меньшей мере, весьма расторопной официантки – моя спутница принялась расставлять передо мной тарелку за тарелкой. В первой дымилась густая каша, наваленная с верхом; неприглядная на вид, но аромат от неё шел такой пряный и дурманящий, что желудок предательски заурчал. Вторая тарелка была до краев заполнена лоснящимися, грубо нарезанными кусками мяса, плавающими в собственном соку. За ними последовали миска с наваристой похлёбкой и блюдо с чем-то, отдаленно напоминавшим рис под густой золотистой подливой.
Венцом этого гастрономического парада стал десерт – запечённые с мёдом аблоки, от которых исходило уютное домашнее тепло. И, наконец, Даркнесс с легким стуком водрузила на стол тяжелый, покрытый испариной ковш. От него исходил едва уловимый, дразнящий аромат хмеля, обещающий если не ясность мысли, то хотя бы покой истерзанному телу.
— Когда ты расправишься с этим, я схожу за добавкой... — невинно промурлыкала она, сияя от счастья.
— Р-расправлюсь?.. — я невольно поперхнулся, уставившись на порцию так, будто она собиралась дать мне отпор в честном бою.
Мысль о том, что в картине мира Даркнесс я был тем человеком, который может должен не просто осилить всё это, но ещё и остаться способным к «добавке», казалась чем-то из области героических легенд или особо изощрённых испытаний на выносливость.
— Конечно. Сэр Хальберд выделил личные средства, чтобы ты мог восстановиться наилучшим образом. Его гложет вина: он считает, что не успел вмешаться вовремя… и потому ты пострадал так тяжело.
Теперь всё встало на свои места. Вот откуда передо мной возникла эта немыслимая гора провизии, способная прокормить небольшой отряд, а не одного едва пришедшего в себя человека. Пренебречь его добротой было бы, по меньшей мере, неблагодарно – тем более когда всё это оплачено не казной, а из его собственного кошелька. Вот только…
Я с опаской покосился на гору мяса и риса. Даже если бы я провёл в заточении неделю без единой крошки хлеба, мой желудок при всём желании не смог бы поглотить и половины этого гастрономического подношения. Видимо, в воображении Командира я представлялся не иначе как ненасытный исполин, способный переваривать камни, или же он всерьёз полагал, что объём съеденного прямо пропорционален скорости заживления ран.
— Слушай, Даркнесс, — я осторожно пододвинул к ней тарелку с мясом, — я, конечно, ценю заботу Хальберда, но если я съем всё это в одиночку, то на следующую битву меня придется не толкать, а нести на носилках. Помоги мне. Давай хотя бы мясо пополам?
Даркнесс, которая до этого с каким-то благоговейным трепетом наблюдала за тем, как пар поднимается от блюд, вдруг резко отпрянула. Её лицо в мгновение ока залилось пунцовой краской, а руки она спрятала за спину, словно я предложил ей не еду, а нечто в высшей степени непристойное.
— Н-нет! Что ты! — выпалила она, запинаясь. — Я... я не могу! Я должна быть в форме! Последнее время мои вещи стали... немного тесноваты в талии и бедрах. Я боюсь потолстеть! Если я сейчас поддамся искушению, я стану медленной, неуклюжей... и монстры будут кусать меня не потому, что я их спровоцировала, а потому что я просто не смогу увернуться!
Она зажмурилась, явно борясь с собой. Её ноздри едва заметно трепетали, улавливая аромат медовых аблок. Я в недоумении вздохнул, глядя на эту статную девушку, которая в полном обмундирование могла выдержать удар тарана, но пасовала перед тарелкой каши.
— Ну да, конечно, — пробормотал я, ковыряя ложкой в рисе. — Нашла время следить за фигурой...
Видя, что я действительно подавлен видом этой горы провизии и мой аппетит, и без того невысокий после ночных кошмаров, окончательно стремится к нулю, Даркнесс вдруг затихла. Она посмотрела на меня, потом на поднос, и её плечи медленно опустились.
— Ну... если это поможет тебе восстановиться... — прошептала она, медленно придвигаясь к столу. — Только ради общего дела. И только чуть-чуть. Чтобы тебе не было так... тяжело.
То, что произошло дальше, заставило меня забыть о еде.
Я ожидал, что Даркнесс, учитывая её аппетиты и общую страстную натуру, набросится на мясо с той же яростью что и всегда. Но нет. Словно по щелчку невидимого переключателя, передо мной оказалась не извращенка-крестоносец теряющая голову от вида жаренного мяса, а настоящая принцесса, сошедшая со страниц старинных романов о благородных домах.
Она взяла приборы с такой естественной грацией, будто всю жизнь только и делала, что обедала на золотых блюдах в королевском дворце. Медленно, почти каллиграфически, она отрезала крошечный кусочек мяса, предварительно поправив выбившуюся золотистую прядь волос. Её движения были выверенными, аккуратными и пугающе изящными.
Она поднесла вилку к губам, прикрыла глаза и начала жевать так тихо и деликатно, что я не услышал ни единого звука. При этом она ни разу не взглянула на меня прямо. Её взгляд был опущен, но я чувствовал, как она исподлобья, сквозь густые ресницы, внимательно следит за моей реакцией. В этом жесте было столько хрупкого достоинства и скрытого кокетства, что я невольно залюбовался.
— Это... мясо... на вкус вполне неплохо, — тихо произнесла она, проглотив кусочек и аккуратно промокнув уголок губ платком, который невесть откуда взялся в её руках.
— ...
— Наофуми... С тобой всё нормально?.. — немного помедлив, Даркнесс вытянула руку, и помахала ладонью перед моими глазами.
— А? Да... Да, всё нормально, — я тряхнул головой, разрывая наваждение. — Просто не ожидал увидеть тебя... такой.
Я не лгал. Видеть Даркнесс, которая обычно бросается грудью на амбразуру и заходится в экстазе от любого оскорбления, в образе утонченной леди Лалатины было… дезориентирующе. Это напоминало ситуацию, когда ты привык к бешеному цепному псу, а он внезапно начал цитировать классическую поэзию.
— Какой «такой»? — она чуть склонила голову набок, и в её взгляде промелькнула мимолетная, едва заметная грусть.
Мне тут же стало не по себе. Я понял, что мои слова могли прозвучать резче, чем я хотел. Оскорбить её не было даже в мыслях. Тем более сейчас, когда она воспринимала всё сказанное мной с умножением на десять. И чтобы развеять повисшую между нами неловкость, мне пришлось сказать то, что я действительно чувствовал.
— Такой… завораживающей.
Слова едва успели сорваться с моих губ, как Даркнесс замерла, будто её окатили ледяной водой. Глаза распахнулись до невозможного – настолько, что в них проступила тонкая сетка капилляров, придавая взгляду почти пугающую откровенность. Казалось, ещё мгновение – и они вырвутся из орбит, не в силах вместить нахлынувшее чувство. Её губы сами собой сложились в крошечную, растерянную трубочку, дыхание сбилось, а на лице застыло выражение чистого, неподдельного замешательства. И даже в этой нелепой, почти комичной растерянности она выглядела удивительно... трогательно.
— А-а?.. А?.. Ааааа?! — выдохнула она, явно не поспевая за собственными мыслями. — Ч-что… что ты такое говоришь?..
— Наофуми... — её голос сорвался на высокой ноте, превратившись в едва слышный писк.
Она сидела неподвижно, но я почти физически ощущал, как жар, исходящий от её лица, начинает прогревать воздух в радиусе метра. Даркнесс судорожно вцепилась в край стола, и я услышал, как старое дерево жалобно хрустнуло под её пальцами. Весь её благородный этикет, вся эта напускная «принцесса» разлетелись в пыль от одного-единственного слова.
Она прижала ладони к пылающим щекам, но даже сквозь пальцы было видно, как она дрожит. Но это не была дрожь её обычного возбуждения – это была чистая, незамутнённая паника человека, который совершенно не привык к искреннему одобрению.
— Что ж, ладно... — пробормотал я, пытаясь скрыть неловкость за напускной суровостью.
С тяжелым вздохом, больше похожим на смиренное принятие неизбежного, я тоже приступил к трапезе. Взглянув на возвышающиеся передо мной горы яства, я понял: предстоящая «работа» потребует не меньше самоотверженности, чем оборона деревни, и займет, по самым скромным подсчётам, никак не меньше часа...
***
— Ну же, Наофуми! Еще совсем чуть-чуть!
Воодушевляющий возглас Даркнесс прорезал вязкую тишину столовой. Прошло едва ли двадцать минут, а её настроение вновь совершило резкий кульбит, переменившись столь же стремительно, как погода в. Стоило мне приняться за наваристую похлебку, как она из смущённой аристократки превратилась в азартного наставника, подгоняющего изнуренного атлета.
К этому моменту я уже совершил невозможное: миска с кашей сияла девственной чистотой, а гора мяса – та самая, к которой Даркнесс приложила руку первой – бесследно исчезла в недрах моего организма. Мой желудок, казалось, отринул все законы физики и расширился до поистине непостижимых, космических пределов. Ощущения были такими, будто внутри меня застыл свинцовый слиток, медленно тянущий всё тело к центру земли.
— Я… я больше не могу… — выдохнул я, едва шевеля губами.
— Ещё одно аблочко, Наофуми! Всего одно! Посмотри, оно же само просится, чтобы его съели! — Даркнесс буквально сияла, её глаза лихорадочно блестели, а в голосе слышались нотки такого азарта, будто она ставила на меня в решающем поединке всей своей жизни. — Мёд – это чистая энергия, он восстановит твои магические каналы! Ну же, прояви свою волю Героя Щита!
— Даркнесс… побойся богов… — я откинулся на спинку кресла, которая под моим новым весом угрожающе скрипнула. — Если я съем ещё хоть крошку, мой Щит активирует режим самоликвидации от перегрузки. У меня внутри сейчас… плотность черной дыры.
Я прижал ладонь к животу, чувствуя, как кожа натянулась до предела. Всё моё тело молило об одном: принять горизонтальное положение и не двигаться ближайшие три дня. Порции Хальберда были рассчитаны на взрослого Филориала, находящегося в состоянии глубокой депрессии и заедающего её всю неделю, а я, вопреки здравому смыслу, умудрился поглотить большую часть этого гастрономического безумия.
— Но ты ведь почти справился! — она с искренним восторгом указала на блюдо с аблоками. — Осталось всего два! Ты же Герой! Ты не можешь сдаться перед каким-то десертом!
Я посмотрел на запечённое аблоко, блестящее от янтарного мёда. В любой другой ситуации я бы счёл его шедевром кулинарии, но сейчас оно выглядело как мой личный враг, пришедший добить выжившего.
— Я... я сейчас позеленею, — прохрипел я, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелая волна тошноты. — Реально. У меня в глазах уже плывёт.
Даркнесс наконец замолчала. Она внимательно всмотрелась в моё лицо, которое, судя по её внезапно округлившимся глазам, действительно приобрело нездоровый оливковый оттенок. Весь её пыл мгновенно улетучился, сменившись виноватым выражением лица.
— Ох... Прости, Наофуми. Кажется, я немного… увлеклась, — она неловко заправила прядь волос за ухо, глядя на меня с опаской. — Наверное, твой желудок действительно не привык к таким объёмам после лихорадки. Я просто очень хотела, чтобы ты поскорее набрался сил...
Она встала и подошла ко мне, осторожно положив руку на плечо.
— Знаешь что? Тебе нужно подвигаться. Свежий воздух и легкая ходьба помогут… гм… распределить всё это богатство внутри. Иначе ты просто уснёшь прямо здесь, и сэр Хальберд подумает, что я тебя отравила.
— Ходьба… — я попытался встать, и это движение потребовало от меня концентрации, сравнимой с использованием Железной Девы, или варкой высококлассных зелий. — Это звучит как план. Но если я упаду, не смей меня катить.
Даркнесс хихикнула, подставляя мне плечо в качестве опоры.
— Не буду, обещаю. Идем, прогуляемся по внутреннему двору. Там сейчас как раз должно быть прохладно.
Мы медленно, шаг за шагом, покинули столовую под изумлённым взглядом повара, который, кажется, начал делать ставки на то, лопну ли я прямо в дверях или всё же дотяну до свежего воздуха.