Пепел и ваниль.

13 мая.

Проклятый день. Как и вся моя проклятая жизнь.

Синкансэн уносил меня с токийского вокзала в Осаку, и за окном всё смешалось в одно большое серо-зелёное пятно. Я сидела у окна и считала столбы. Один. Два. Три. Четыре. На пятом сбилась.

Я — Сато Сара. Сайка — для одной единорожки в розовом худи, которая осталась в Токио.

Которая стояла и смотрела мне в спину, пока поезд не тронулся. Я не оборачивалась. Я смотрела прямо перед собой, на табло с номерами вагонов, и чувствовала её взгляд между лопатками. Если бы я обернулась — не уехала бы. А уехать надо. Потому что так решили взрослые. Потому что так безопасно. Потому что, бл***, «так надо».

Я — ученица первого класса старшей школы, изгнанная из родного города, который никогда не был для меня родным. И из не-родного гнёздышка, которое стало для меня родным. Гнездо пахло ванилью, карандашной стружкой и красками. Здесь, в поезде, пахло только чужим кондиционером и дешёвым одеколоном.

За окном проносились размазанные пятна, подсвеченные серебром пасмурного неба.

Хотя нет, уже не серебром. Цветом пепла.

Уткнулась лбом в стекло. Холодное.

Мать просила написать ей, но я не планирую. Я вообще бы выкинула этот грёбаный телефон в окно, если бы не одно «но». Юдзу. Мы будем переписываться, созваниваться, обмениваться фотками. Она будет присылать мне свои рисунки, а я буду врать, что у меня всё хорошо.

Телефон — единственная ниточка.

В Осаке меня будет ждать такси. Оно домчит меня прямиком на окраину, в спальный район, в дом бабушки.

Бабушка Мия. Красивое имя, как для бабушки. Я видела её раза три в жизни. Причём двое из них, кажется, были поминки. По деду, по дальней родственнице — неважно. Она всегда появлялась, когда пахло формалином. Живая, шустрая, с вечно растрёпанными седыми кудряшками. Интересно, она меня узнает?

К чёрту. Полпути уже миновало.

Та дура наверняка уже вернулась домой. Наверное, рыдает в подушку. Наверное, ещё не позвонила маме Наоми, чтобы поговорить. Потому что она — сильная, когда надо, и слабая, когда можно. А сейчас — можно. Родителей нет, Сары нет, можно разреветься в голос, и никто не осудит.

Она ведь там тоже одна. Мама Наоми в командировке на ближайшие недели. А Юдзу очень боится пустого дома. Он напоминает ей о том, что папы нет в живых. Любому ребёнку тяжело, когда любимый родитель уходит раньше времени.

Хотя… порой некоторые дети были бы не прочь, чтобы некоторые «родители» «ушли» из их жизни раньше времени.

Тряхнула головой.

Один наушник выскочил, повис на тонком проводе, и в ухо ворвался реальный мир: разговоры пассажиров, шуршание пакетов с едой, объявление по громкой связи о том, что через пять минут прибываем в Осаку.

Ну что ж, понеслась.

Только середина дня, а в Осаке солнечно. Как издевательство.

Вокзал встретил меня таким же гулом, шумом и толпой, как и токийский. Люди спешили по своим делам, обтекали меня, как вода обтекает камень. Я стояла с чемоданом посреди этого человеческого моря и чувствовала себя буйком, который вот-вот утонет.

Взяла себя в руки. Выдохнула. Пошла к выходу. По пути захватила пирожное.

Такси нашлось быстро — старое, с потрёпанным сиденьем и водителем лет пятидесяти, который устало кивнул, облокотившись на руль.

— Здравствуйте! Вы заказывали машину?

— Агась. Поехали, Шумахер.

Закинула чемодан в багажник одним движением, водитель даже не успел выйти, чтобы помочь, и запрыгнула на заднее сиденье.

Первым делом достала телефон. Экран засветился, и я уставилась на чат с Юдзу. Палец завис над клавиатурой.

Написала.

Стёрла.

Написала.

Стёрла.

Написала.

Выделила всё, удалила, закрыла чат. Открыла снова.

Чёрт.

Набрала текст медленно, тщательно подбирая слова:

[ Я в Осаке, пупс. Воздух тут точно такой же, как тот, которым дышишь ты. Спасибо за клятву мизинчиками там, на вокзале. Буду представлять, что они соединены всё это время, вплоть до моего возвращения. Не унывай, дура! Еду к бабке, купила ей пирожное, надеюсь поладить. Видишь, я бодрячком! И ты держись. Передавай привет маме Наоми! Вечером жду звонка! ]

Отправила и выдохнула.

Таксист между тем подпрыгивал на каждой кочке — подвеска ни к чёрту. Меня подбрасывало на сиденье, и каждый толчок отдавался где-то в груди.

Соврала ей. Конечно, я соврала. Поэтому и переписывала сообщение столько раз — вычищала всю желчь, всю злобу, гнев, стресс, страх, оставляя самый безобидный вариант. Очень постаралась, правда. Заслужила медаль «За враньё во благо».

Телефон пиликнул.

Юдзу: [ Я ещё не звонила маме. Передам. А ты бабушке Мие привет передавай. Созвонимся, конечно! Сай. Скучаю. ]

Усмехнулась, представив, как она сидит сейчас на своей кровати, поджав ноги, и водит пальцем по экрану.

Я: [ Ты будешь писать «скучаю» в каждом сообщении? Это как если бы я в начале каждого сообщения писала «Я Сара». Просто факт, который мы и так знаем. ]

Отправила и тут же пожалела. Слишком резко.

Юдзу: [ Это было грубо ]

Я: [ Прости. Почти приехала. Созвонимся. ]

Она не ответила. Я убрала телефон в карман и уставилась в окно, за которым проплывали незнакомые улицы.

Такси затормозило почти плавно. Почти.

Вышла, забрала пакет с пирожными, достала из багажника чемодан и наконец подняла глаза.

Передо мной был старый двухэтажный дом. В ряду таких же, похожих, но не одинаковых домиков. У каждого — свой небольшой участок, своя калитка, своя жизнь. Зелено, свежо. Говорили, до школы полчаса пешком или минут десять-пятнадцать на автобусе. Сойдёт.

Дверь дома медленно распахнулась, и оттуда высунулась голова с копной седых кудряшек, торчащих во все стороны, как у персонажа из комиксов.

— Кто там? Сарочка, это ТЫ?

Голос скрипучий, шепелявый, но до ужаса живой.

Из двери показалась бабушка Мия целиком. Маленькая, круглая, в цветастом переднике поверх простого домашнего платья. Её кудряшки прыгали при каждом движении, и я на секунду зависла, пытаясь понять, как эта конструкция вообще держится на голове.

— Да, ба. Я. Открывай калитку давай, — ответила я со всем доступным мне обаянием, пытаясь изобразить нечто среднее между улыбкой и гримасой.

Бабушка метнулась к калитке, для её возраста удивительно шустро, распахнула её и втянула меня внутрь.

— Проходи, проходи, милая! Устала с дороги-то, поди! — тараторила она, пока я заносила чемодан в прихожую.

Потом я выпрямилась — и тут бабушка взяла меня за плечи, подошла вплотную и принялась разглядывать. Снизу вверх. Потому что была ниже меня минимум на голову.

— Ути, как ты выросла-то! А как похорошела! Какая женственная стала, посмотри! — она откровенно пялилась на мою грудь, которую, в принципе, скрывало худи, но объём всё равно угадывался. — От женихов отбоя нет наверняка!

Машинально я повела плечами, поправляя ткань. До жути неловко.

— Ба. Это тебе, пирожное. И... Сообщи там всем, кто хотел знать, что я приехала. А я пока распакуюсь. Где моя комната? — я постаралась, чтобы голос звучал мягко, но получилось как всегда — с хрипотцой и лёгким вызовом.

— Спасибо, золотце. А комната... Та вон, по лестнице наверх! Я прибралася там! Ну, как смогла — лишнее убрала. Весь этаж твой, я туда не хожу, ступеньки проклятые. Кушать будешь? Я рамен сварганила к твоему приезду! Чувствуй себя как дома!

Она лепетала без остановки, уже плавно перетекая в сторону кухни, а кудряшки подпрыгивали в такт шагам.

— Как дома, — прошептала я себе под нос, глядя ей вслед. — Мой дом пахнет ванильным шампунем и краснеет, когда я говорю что-то не то.

Бабушка уже скрылась на кухне, не расслышав.

Итак, второй этаж. Ступеньки скрипели под ногами — каждая со своей уникальной нотой, от «пииии» до «хряяяп». Дверь в мою новую комнату оказалась прямо напротив лестницы.

Толкнула её и вошла.

Старая кровать у стены. Бежевое покрывало с выцветшими цветами. Письменный стол у окна, деревянный, со следами от кружек на столешнице. Шкаф — массивный, тёмный, похожий на гроб, поставленный вертикально. Обои в мелкий цветочек, выцветшие до полной невнятицы. И ни одного зеркала. Вообще.

— А как я буду селфи для Юдзу делать? — спросила я у пустоты.

Пустота не ответила, так что я закинула чемодан на кровать и отошла проверить ванную.

Лучше бы не проверяла.

Ванная была маленькой, тесной. Зато там висело маленькое зеркальце. Уже что-то.

Вернулась в комнату. Села на край кровати. Посидела так минуту. Потом встала и принялась распаковывать вещи.

Нужно было подготовить одежду на завтра. Всё-таки первый учебный день в новой — пусть и временной — школе. Блузки, юбки, худи, джинсы, зарядка для телефона… И брелок. Чёрный котик, которого Юдзу купила для меня в Киото.

А с ним — ключи от дома Нэкогава.

Сжала ключи в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь, почти до боли. Потом медленно разжала пальцы, отсоединила ключ и нашла в рюкзаке тонкий кожаный шнурок.

Продела шнурок в кольцо ключа. Завязала. Надела на шею.

Ключ скользнул за ворот худи и лёг прямо в ложбинку между грудей. Сначала холодный — до мурашек, до острого, почти физического озноба. А потом быстро нагрелся от моего тела.

Вот так. Будет греть.

Брелок с котиком я повесила на новые ключи — от этого дома. Пусть охраняет.

Как будто выдохнув впервые за последние полчаса, я оглядела комнату. Нет, домом это ещё не пахло. Но пахло хотя бы возможностью.

Подошла к окну, отдёрнула занавеску.

— Ну что, Сайка, — сказала я своему отражению в стекле. — Добро пожаловать в Осаку. Держись.

Отражение не ответило. Оно и не удивительно.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер подкрался незаметно.

За обедом бабушка пыталась быть милой.

Но как быть милой с той, кого видела раза три в жизни? Как быть милой с той, к которой большинство вопросов сводится к тому, много ли бухал отец, когда это началось, почему они решили развестись и «ой, какая же красивая пара была, как же так?», «ой, по ним и не видно было, что так всё обернётся».

Сидя за маленьким кухонным столом, подперев щёку кулаком, я смотрела, как бабушка суетится у плиты. Её кудряшки подпрыгивали в такт движениям. Она что-то рассказывала про соседей, про то, что в местном магазине сегодня скидка на тофу, про то, что у неё «ревматизьм опять разыгрался, видно к дождю».

В ответ я кивала, иногда мычала «угу». На большее меня не хватило.

Простите, бабушка. Я не многословна, когда внутри всё кипит.

На ужин она приготовила онигири — какие-то фирменные, в панировке, хрустящие. Поставила передо мной тарелку с горкой и смотрела с таким ожиданием, будто я должна была рассыпаться в благодарностях.

— Я не голодна, ба. Попозже поем, — сказала я, отодвигая тарелку.

Бабушка вздохнула, но спорить не стала. Только покачала головой и принялась за свои таблетки — целую горсть разноцветных пилюль, которые она запивала тёплым чаем с ромашкой.

К девяти она вырубилась. Слышала, как скрипнула её кровать на первом этаже, как затихло всё, и только старые часы в гостиной продолжали отсчитывать секунды с монотонным, убаюкивающим тиканьем.

В своей новой комнате я скинула на стул худи и джинсы. Осталась в простой чёрной майке, трусах и носках. Майка была старой, вытянутой, но мягкой — касалась кожи, как старая дружба... Трусы — обычные, хлопковые, без всяких там кружавчиков.

Забралась на кровать, села в позу лотоса, скрестив ноги под себя. Телефон лежал передо мной на покрывале, тёмный экран смотрел на меня с немым вопросом: «Ну? Чего ждёшь?»

Чего я жду?

Сама не знаю.

Почему мне так сложно набрать самой? Всего-то навсего — ткнуть пальцем в иконку с её именем. Я же сто раз так делала. Сто. Тысячу. На автомате, не задумываясь.

А сейчас палец зависает над экраном, и я не могу заставить себя нажать.

Наверное, потому что ком подкатывал к горлу весь день. Весь грёбаный день я сглатывала его, давилась, пыталась запить водой, затолкать обратно. И он всё равно там. Стоит и ждёт.

Если я позволю себе разреветься сейчас — не остановлюсь. Как же это сложно...

Телефон вдруг завибрировал сам. Я дёрнулась так, что аппарат подпрыгнул на покрывале, и я едва не выронила его, когда хватала обеими руками. Сердце заколотилось, как отбойный молоток.

Входящее сообщение.

Не от Юдзу.

Акинава Эмма: [ Куколка, привет! Доехала? Как твоё ничего? ]

Выдохнула, шумно, с присвистом. Откинулась на спину, глядя в потолок, и набрала ответ, лёжа, держа телефон над лицом.

Сара: [ Белобрысая, да, я на месте. Не парься. Сама как? За единорожкой приглядывай в школе, лан? ]

Ответ пришёл мгновенно. Прямолинейная Эмма — она даже в переписке не заставляет ждать.

Эмма: [ Лан! Чмоки! ]

И следом — град стикеров. Котики, посылающие воздушные поцелуи. Аниме-девочки с сердечками в глазах. Огромный розовый тюлень, который машет ластой. Странный фиолетовый кабачок сражающийся с бананом. И какой-то совершенно нелепый пингвин в шляпе, отбивающий чечётку.

Улыбнулась я впервые за день.

Спасибо, белобрысая.

Пересела на подоконник. Окно было прохладным — несмотря на середину мая, вечером здесь тянуло свежестью. Прижалась щекой к стеклу, и холод отрезвил, выгнал из головы лишние мысли.

Одна нога свисала вниз, касаясь пола пальцами. Другую я поджала к груди, обхватив колено руками. Подоконник оказался на удивление широким — можно было сидеть, даже подложив под себя подушку. Удобно.

За окном — чужой город, чужие огни и чужая жизнь.

А там, в Токио, в её комнате, остался мой длинный кот-сосиска. Плюшевый Генерал Единорог. И моя — наша — та самая чёрная футболка, на десять размеров больше, в которой я спала. Я не стала её забирать, оставила, как часть себя. Как обещание, что вернусь.

Взяла только базовый минимум.

Телефон снова завибрировал. На этот раз — звонок.

Я вздрогнула так, что аппарат выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол. Закатился под стол.

— Чёрт! — выдохнула я и сползла с подоконника на карачки.

Пришлось лезть под стол, изгибаться, тянуться. Я, как нашкодивший кот, шарила рукой в темноте, пока пальцы не нащупали смартфон.

На экране горело: Юдзу

Нажала «ответить» и прижала динамик к уху так сильно, что, наверное, раздавила бы телефон, будь он менее прочным.

— САЙКА-А-А-А! Сара! САЙ! — заверещало в трубке так, что я рефлекторно отдёрнула руку и зажмурилась.

Её голос. Такой родной. Такой пронзительный.

— Воу, воу, полегче, Ю~! — я приложила телефон обратно к уху, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке. — Мы всего-то полдня не виделись.

— Полдня! Целых полдня! — она говорила быстро, захлёбываясь словами, и я прямо видела, как она подпрыгивает на кровати. — Когда последний раз мы на столько расставались, а? Дура!

— Твоя дура. — я прижалась лбом к прохладному стеклу, глядя в ночь. — И да, давненько.

— Ну-у-у-у? Как там? Рассказывай!

Она пела. И я чувствовала, как тает мерзкий ком в горле.

— Дорога была — скука смертная, — начала я, перебирая пальцами край майки. — Синкансэн, столбы за окном, люди, от которых хочется закрыться газетой. Только у меня газеты не было. В Осаке солнечно, как будто специально, чтобы я бесилась. Таксист — Шумахер местный, подвеска убитая, подбросило раз пять. Бабушка встретила, разглядывала меня, как диковинного зверя.

— Разглядывала? — в голосе Юдзу появилось любопытство.

— Ага. Сказала, что я «похорошела и стала женственной». И пялилась на грудь, — я усмехнулась. — Представляешь, она ниже меня на голову, а взгляд — как рентген.

Юдзу хихикнула. Этот звук — лучшая музыка на свете.

— А ты что?

— А что я? Сказала, что пойду распаковываться. И сбежала наверх. Тут, кстати, зеркала нет. Вообще. Придётся в ванной селфи делать.

— Я тебе и без зеркала скажу, что ты красивая, — выпалила она и тут же замолчала, видимо, покраснев.

А я закусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Знаю, пупс. Ты у меня вообще спец по комплиментам.

— А комната какая? — быстро сменила тему Юдзу. — Рассказывай!

Повертев головой по сторонам, я продолжила:

— Старая кровать. Бежевое покрывало в цветочках, выцветших до состояния «что здесь было?». Стол письменный. Шкаф как гроб. Обои в мелкий цветочек. И тишина.

— Тишина — это плохо? — тихо спросила она.

— Тишина — это когда слышно только себя. А себя я слышать не хочу.

Юдзу молчала несколько секунд. Потом спросила:

— А бабушка? Она... нормальная?

— Бабушка пытается. Правда, не знает, как ко мне подступиться. Задаёт вопросы про отца, про развод, а я...

— Понимаю, — выдохнула она.

И я знала, что правда понимает.

— Ты маме-то звонила? — спросила я, когда пауза затянулась. Голос сам собой стал тише.

Юдзу молчала. Потом:

— Да... недавно.

— Долго не могла успокоиться?

— Угу. Сай...

— Ась? — я кивнула в пустоту, хотя она, конечно, не видела.

— Может... ну это? М-м?

И тут я что-то замерла, ведь в её голосе появилась та особенная, робкая интонация, которая бывает только когда она краснеет. Я прямо видела это с закрытыми глазами: как щёки наливаются румянцем, как она теребит край футболки, как отводит взгляд.

— Ты... хочешь прям сейчас, пупс?.. — прошептала я с намёком, растягивая слова.

Она не поняла подкол. Или сделала вид, что не поняла.

— Агась... хотю...

Нежно и мягко. Так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Тогда слушай, — мой голос стал тихим и интимным. Я откинулась на подоконник, глядя в потолок. — Я сейчас в одной майке и трусиках. На подоконнике прохладно, так что под майкой, которую я натягиваю вниз одной рукой, выделяется... ну, доказательство того, что у меня мурашки по телу...

— САЙКА, БЛИН! — завопила она так, что я отдёрнула телефон на вытянутую руку и всё равно слышала. — Я не это имела в виду! Я про видео-звонок!

— О, ты хочешь это делать прям на видео? У-ля-ля... — я зашлась беззвучным смехом, трясясь на подоконнике.

— Ты! Ты! Ты! А-а-а! — кажется, она реально билась головой об подушку. Я слышала глухие удары и приглушённые стоны отчаяния.

— Ну ладно, прости, — я вытерла выступившие от смеха слёзы. — Включай. На счёт три?

— Раз, два... — выдохнула она.

— Три!

Мы нажали одновременно.

Экран моргнул.

Юдзу сидела на кровати, скрестив ноги, и держала телефон перед собой обеими руками. Ночник «для секретов» освещал её мягким жёлтым светом с одной стороны, рисуя на лице золотистые тени. На ней была чёрная футболка — моя, наша, огромная, доходящая почти до колен. Со стороны было видно, что она ей велика: ворот сполз с одного плеча, открывая ключицу и тоненькую линию загара.

Её волосы, ещё влажные после душа, разметались по плечам фиолетовыми волнами. Щёки горели алым — как сигнальные огни, как маяки в ночи. Но глаза... глаза светились.

— Вот, так-то лучше! — сказала она, устанавливая телефон на что-то перед собой — на стопку книг или на подушку. Ракурс стал чуть снизу вверх. — Выглядишь бодрячком.

— Это потому что ты меня взбодрила, — я усмехнулась. — А так я выглядела хуже бабушки Мии.

— Не ври, — она нахмурилась, но глаза остались тёплыми.

— Ты кстати тоже милашка, — я не отрывала взгляд от экрана. — Тебе идёт чёрный. Носи её чаще.

— Ты заметила, да? — она засмущалась, опуская глаза, и это движение — ресницы вниз, плечи внутрь — было таким родным, что у меня защемило где-то под рёбрами.

— Конечно. Ключица, плечо, тени под таким углом... Удобная, скажи же?

— Удобная. — она вдруг зарылась носом в ворот футболки, втянула воздух и почти утонула в нём. — И пахнет тобой.

У меня перехватило дыхание.

— Дура, — выдохнула я.

Юдзу вдруг прищурилась. Её взгляд скользнул по моему лицу вниз — к шее и чуть ниже.

— Погоди, а у тебя то у самой, чего это?

— Где?

— Ну вот, тут, — она ткнула пальцем в экран, а потом в собственное тело — вокруг груди, очерчивая круг.

— Оу, ты всё же хочешь, чтобы я тебе показала? — я изогнула бровь и сделала вид, что подцепляю край майки.

— ДА НЕТ ЖЕ! — завопила она, закрывая глаза ладонью. — ВИСИТ!

— Эй! — я возмущённо выпучила глаза. — У меня ещё не висят! Вполне себе упругие! Это что за грубости пошли?!

— На шее! На шее висит верёвочка, — уже спокойнее, но всё ещё тяжело дыша, проговорила Юдзу, убирая руку от лица. — Что там?

Моя улыбка сползла, пальцы нащупали шнурок, вытянули его из-под майки.

Ключ блеснул в тусклом свете ночника.

— Смотри, пупс. — я поднесла его к камере, повертела, чтобы она разглядела. — Буду носить у сердца, прикинь. Классно придумала?

Её глаза, широкие, влажные, смотрели на маленький металлический ключик, потом она перевела взгляд на меня.

— Чётко, Сай. — голос у неё сел. — Даже не знаю, что сказать.

— И не надо, — я сунула ключ обратно за ворот, прижала ладонь к тому месту, где он нагрелся. — И так уже всё сказали.

Мы болтали ещё долго.

О всякой ерунде — о том, что она ела на ужин (ничего, потому что без меня аппетита нет), о том, что Мако прислал ей мем с пингвином (я показала скриншоты от Эммы, и мы обе поржали), о том, что Ахико написала и спросила, как я. Мы говорили о школе, о погоде, о том, что в Осаке, оказывается, тоже есть лавки с такояки, и я обещала попробовать и прислать фото.

Перебравшись с подоконника на кровать, я улеглась на живот, подперев подбородок руками, поставив телефон перед собой на подушку. Она тоже легла — на спину, держа аппарат над лицом, так что я видела только её подбородок и нос.

Потом она устала держать, поставила телефон рядом на подушку.

Тишина. Ровное дыхание. Она засыпала.

Следом камера съехала и теперь в кадре была только подушка и её ладонь. Пальцы, расслабленные во сне, чуть согнутые. На запястье — фиолетовый браслет. «Всегда с тобой».

Её дыхание ровное, глубокое, спокойное. Она дышала, и я дышала в такт.

За окном давно погасли огни. Чужая комната, чужая кровать, чужая жизнь. Но в телефоне — она. Спящая и живая.

— Сладких снов, единорожка, — прошептала я в темноту.

Она не ответила, но её пальцы чуть дрогнули, будто во сне она искала мою руку. Хотя может мне это показалось.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject