Огненный автограф на черном бархате (Часть 1)

Четверг, 13 декабря.

Что такое тоска по дому?

​На самом деле это ведь не что-то плоское или сплошь негативное. Это... редкая, чертова привилегия. Люди тоскуют по родным четырем стенам, по привычному интерьеру, по своей семье, ждущей на кухне. По знакомым с детства запахам, по теплому урчанию кошки на коленах, по уютной, спасительной тяжести любимого одеяла, под которым можно укрыться от всего мира.

​Но у меня нет дома в привычном понимании.

​Старый дом мать продала без капли сожаления. Новый... У нее теперь просто квартира, чужая и холодная. Отец и вовсе съехал, окончательно исчезнув из моей реальности. Мать постоянно твердит, что я могу переехать к ней в любой момент, когда захочу. Но для меня это не дом. Это просто бетонная коробка с чужой мебелью.

​Мой настоящий дом — это человек.

​Этот человек — не просто «родная душа». Она — целая Вселенная. Не меньше. А может, если честно, и гораздо больше.

​И чем же была тоска по дому в моем случае?

За эти полгода заключения вдали от Токио какой она только не становилась.

​Болезненной, выжигающей всё изнутри — так, что до судорог хотелось резать руки, выдирать с корнем волосы и выть на луну. Ранимой, сумасшедшей, жадной, панической.

​Но что происходит, когда твой дом...

Боже, как же тяжело проговаривать подобные вещи даже в собственной голове. Грёбаная Сакиро-сенсей со своими бесконечными психологическими домашками!

​Что происходит, когда твой дом растёт без тебя? Развивается, меняется, впускает новых людей, переживает новые эмоции?

​Наверное, со стороны это выглядит круто. «Твоя подруга взрослеет!» Ага, зашибись. Но почему тогда я чувствую лишь то, как моё собственное счастье утекает сквозь пальцы, будто сухой, жгучий песок?

​Бред. Конченый бред...

​Психолог сказала, что к сегодняшнему, последнему сеансу я обязана выполнить эту домашку. Только тогда она поставит заветную галочку в своем журнале. А эта галочка — последняя деталь в моем липовом «деле о реабилитации». За ней следовала лишь быстрая упаковка рюкзака, покупка билетов на ближайший поезд и долгожданный токийский экспресс.

​Но я физически не могла заставить себя выполнить это задание.

​Сидя на кровати глубокой ночью, уже после нашего созвона с Юдзу, когда эта единорожка в очередной раз долго и сбивчиво рассказывала ту историю, как они с Эммой ухаживали за больным Горо, я так и не смогла уснуть. До самого рассвета я крутила в пальцах листочек с аккуратным, ровным почерком Сакиро-сенсей. На нем было записано три контрольных пункта:

​1. Проговорить мысленно или вслух свое мнение на тему тоски по дому. Что для тебя дом?

2. Что такое прощение? Каждый ли имеет шанс и право на прощение?

3. Чем отличается зависимость, дружба и любовь?

​Это не задание. Это изысканная, изощренная пытка. А ведь днем мне предстоит отвечать ей прямо в глаза. Естественно, ни до второго, ни до третьего пункта этой ночью я так и не добралась.

〰〰〰〰〰〰〰

Пятница, 14 декабря.

​Уроки наконец-то кончились. Промозглый вечер заранее сгущал тьму за окном, окрашивая небо в свинцовые тона.

​Я сидела в кабинете школьного психолога Сакиро, развалившись в уже до тошноты знакомом кожаном кресле. Напротив меня расположилась сама Сакиро-сенсей — мать моей подруги Хаясэ и по совместительству мой личный надзиратель и психолог на все эти бесконечные полгода.

​— Волнуешься, Сара? — тихо спросила она, поправив дужку очков.

​— Как на грёбаном экзамене, — фыркнула я, скрестив руки на груди и дернув ножкой. — Хотя вру. На экзамены мне всегда было глубоко плевать.

​— Хм, ну, по крайней мере, честно, — хмыкнула она с легкой, едва уловимой улыбкой.

​— Надеюсь, сегодня наш последний сеанс. Давай же приступим? — я подалась вперед, уперев локти в колени.

​Сакиро медленно развернула плотную тетрадь в кожаном переплете и взяла в пальцы перьевую ручку.

​— Надеюсь... — почти шепотом откликнулась она.

​За окном начал тихо моросить осенний дождь. Первые редкие капли ударили по стеклу, отбивая рваный, беспокойный ритм моего пульса.

​— Мнение на тему тоски по дому, — произнесла Сакиро, глядя на меня поверх очков. — Что для тебя дом, Сара?

​Капли за окном стучали всё чаще. Я глубоко вздохнула, защипывая пальцами ткань своей блузки прямо в том месте, где пряталась татуировка единорога.

​— Дом... — я сделала паузу, уставившись на темнеющие за стеклом силуэты деревьев. Мой голос звучал хрипло, но удивительно твердо. — Дом — это она. Ничего не изменилось. Она, как и дом в понятии всех остальных, может переехать, может стать красивее, может впускать гостей... или даже закрывать перед тобой двери, если ты по глупости перепутал ключи...

​На пару секунд я замолчала. Сакиро не прерывала меня, её ручка замерла над бумагой, а взгляд стал внимательным и чутким. Я продолбила каблуком линолеум и продолжила:

​— Она может согреть тебя так, что забываешь про весь внешний холод. Может укрыть от любых стихийных бедствий, может накормить... а может в один миг отключить отопление, оставив замерзать.

Перевела взгляд прямо на психолога, проверить, смотрит ли она на меня или на свою тетрадь. Сакиро слегка наклонила голову, впитывая каждое слово.

​— И тоска по дому в моем случае... — я выдохнула воздух из легких до самого конца, — это не тоска по стенам, окнам и обоям. Это тоска по глотку кислорода. Без которого ты просто постепенно задыхаешься.

​В кабинете повисла тишина, разбавляемая только шумом усиливающегося дождя. Сакиро быстро набросала несколько строк в тетради.

​— Хорошо. Сара, а для тебя страх потерять дом и тоска по дому — это соседствующие чувства?

​— Боюсь до одури, — честно отчеканила я, и мои пальцы снова сжались в кулаки. — До дрожи в коленях, до вибраций в заднице. Но это не значит, что этот страх способен меня остановить. Нет. Ни за что.

​— Угу... — она внесла еще какую-то пометку.

​— Засчитано? — буркнула я, откидываясь на спинку кресла.

​— Это не экзамен, Сара. Здесь нет оценок, я просто фиксирую твои мысли.

​— Зато галочки в личном деле есть... — тихо пробубнила я, закатив глаза.

​— Что такое прощение? Каждый ли имеет шанс и право на прощение? — перешла она ко второму вопросу, ловко прокрутив ручку между пальцами и приготовясь писать.

​— Каждый имеет право и шанс на то, чтобы его простили... или хотя бы попытались простить, — произнесла я без раскачки. — Но и каждый, кто предоставляет этот шанс, имеет точно такое же право на правосудие, личное мнение и личное желание. Никто не обязан прощать просто потому, что от него этого ждут.

​— Глубоко, — Сакиро приподняла бровь. — Не совсем, конечно, то, к чему мы с тобой шли все эти месяцы, Сара... Но я засчитываю.

​«Как благородно с ее стороны, пф...» — мысленно усмехнулась я, сдерживая ядовитую язвочку на языке.

​— И третье, — Сакиро поправила очки, на этот раз взглянув на меня предельно пронзительно и серьезно. — Чем отличается зависимость, дружба и любовь?

​Без единой секунды паузы или раздумий я выдала то, что зрело во мне всю прошлую ночь:

​— Это три состояния и ощущения, которые находятся на целый уровень ниже четвертого. И они полностью меркнут по сравнению с ним.

​— Ого, — Сакиро искренне удивилась, даже ручку отложила. — Четвертого?

​— Конечно, — уверенно продолжение гнуть свою линию я. — Я не знаю, как оно правильно называется на вашем научном жаргоне. Может — принадлежность? Соучастие? Симбиоз?

​— Так...? — Сакиро сложила руки замочком на столе и подалась вперед.

​— Ну и... типа... этот четвертый уровень — он наивысший, понимаете? — я покрутила ладонью в воздухе, подбирая слова. — Это как... безусловное принятие, абсолютное восхищение и благоговение с бесконечной благодарностью. Не подумайте, я сейчас не про божественные сущности и прочую религию, пха! Я четко осознаю, о чем говорю. И поэтому мне абсолютно плевать, чем именно там у вас отличаются созависимость, любовь и дружба. Вот мой ответ.

​Сакиро молчала. Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом, будто впервые видела.

​— Ты действительно выросла, Сара... — тихо сказала она, качнув головой. — Ты перестала отрицать свои чувства, даже если они пугают тебя саму.

​— Я просто хочу домой, Сакиро-сенсей, — глухо отозвалась я.

​— Ну что же, Сара... — она взяла долгую, просто мучительную паузу, зараза такая, медленно открыла нижний ящик стола и достала тяжелую синюю печать. — Поздравляю тебя. Я ставлю печать. Позже мы официально сообщим тебе и твоему представителю, Нэкогаве Наоми, о полном снятии всех ограничений и официальном разрешении на переезд в Токио.

​Бум!

​Печать со звонким стуком опустилась на последнюю страницу моего дела.

​Внутри меня будто взорвалась противотанковая! Подчинившись чистому, безудержному импульсу, я... вскочила с кресла! Подлетела к столу, сгребла Сакиро за щеки ладонями и от души чмокнула её прямо в лоб!

​— Вы лучшая, сенсей! — визгнула я, едва не прыгая от восторга.

​От этого дикого шума и моего вопля дверь в кабинет с треском распахнулась. На пороге материализовалась милая, взволнованная головушка Хаясэ. На ней была аккуратная форма соседней средней школы — пышная короткая юбочка, две скромные косички и длинная челка, прикрывающая один глаз. В её замершем взгляде читалась буйная смесь страха, ожидания и немого вопроса.

Повернувшись к ней, раскинув руки в стороны, я заорала на весь этаж:

​— СВОБОДНА!

​Хаясэ рванула с места, как маленькая ракета! Она буквально взлетела в воздух и всем весом прыгнула на меня. Я с хохотом подхватила её под мышки, покружила в воздухе, юбка ее взметнулась, и аккуратно поставила на пол.

​Следом за ней в кабинет высыпала вся наша компания — Синако, Риноцуки и Ким!

​— Да ладно?! Серьезно?! — ахнула Синако, сжимая кулачки у груди. — Сара, ты сделала это! Ты возвращаешься домой!

— Ну наконец-то, — ухмыльнулся Ким, шутливо пихнув меня кулаком в плечо. — А то я уже устал слушать твои вздохи на крыше. Поздравляю.

— Мы будем безумно скучать, Сара... — тихо пробормотала Риноцуки, вытирая уголок глаза, но тут же улыбнулась. — Но Токио ждет своего главного разрушителя!

​— Ой, да ладно вам, не разводите сопли! — заржала я, вытирая выступающие от счастья слезы.

​Молодежь двинулась к двери, а я повернулась к психологу, которая всё еще сидела за столом в полном шоке, трогая свой лоб в месте поцелуя. Я выпрямилась и сделала неожиданно глубокий, уважительный поклон.

​— До свидания, Сакиро-сенсей! Уверена, мы с вами еще увидимся не раз... но очень надеюсь, что больше никогда не в статусе психолога и пациента!

​Весело помахав ей рукой, я выскочила в коридор, не дожидаясь ответа. Дверь за нами захлопнулась.

Внутри меня разрастался огромный, раскаленный шар энергии, готовый разорвать ребра. Дышать стало катастрофически трудно. Горло сдавило спазмом.

— Ладно, — мой голос прозвучал неожиданно хрипло, словно я глотала битое стекло. Я вскинула ладонь, останавливая их готовые сорваться с губ вопросы. — Мне нужно в уборную. Потом поговорим.

И я пошла. Сначала быстрым шагом, впечатывая подошвы в школьный линолеум, а свернув за угол — почти бегом. Лишь бы они не увидели.

Влетев в женскую уборную, я с силой захлопнула за собой дверь крайнюю кабинки и провернула хлипкий пластиковый замок.

Прислонилась спиной к холодной кафельной стене. Секунду, всего одну долгую, звенящую секунду я стояла неподвижно, глядя прямо перед собой.

А потом меня просто разорвало.

Горячие, злые, абсолютно неконтролируемые слезы брызнули из глаз. Я зажала рот рукой, но из горла все равно вырвался сдавленный, животный всхлип. Мои плечи затряслись. Замахнувшись, я со всей дури ударила кулаком по пластиковой перегородке кабинки.

БАМ! — Раз.

БАМ! — Два.

ХРЯСЬ! — Три.

Дешевый пластик жалобно хрустнул и покрылся паутинкой трещин прямо под моими костяшками, но я не останавливалась, тяжело и надрывно дыша, глотая соленые слезы. Это была истерика. Настоящая, уродливая истерика, которую я копила в себе все эти проклятые месяцы одиночества.

И вдруг, сквозь пелену слез, перед глазами вспыхнула яркая, до боли знакомая картинка.

...Средняя школа. Мы с Юдзу, как две идиотки, втиснулись в одну узкую кабинку. Юдзу, красная как рак, сидела на унитазе, пытаясь сделать свои дела, а я, привалившись к двери, во все горло фальшиво напевала тупую песенку, чтобы заглушить «неприличные» звуки ее журчания.

— Сай, заткнись, дура! — шипела Юдзу, сгорая от стыда, и швыряла в меня скомканным комком туалетной бумаги, который метко прилетал мне прямо в лоб.

А потом мы начинали ржать. Громко, до колик в животе, до слез, так, что дежурная учительница начинала бешено колотить в дверь, грозясь директором.

Воспоминание было таким ярким, что я вдруг рассмеялась. Истерически. Громко. Смех смешался с рыданиями, вырываясь из груди дикими спазмами.

Силы окончательно покинули меня, и я, скользя спиной по стене, медленно осела на холодный кафельный пол. Запрокинув голову, я уставилась в побеленный потолок кабинки.

— Я-то вернусь... — прошептала я в пустоту, и голос сорвался на дрожь. — Но так, как раньше, уже никогда не будет.

Еще одна одинокая, тяжелая слеза скатилась по щеке, оставляя мокрую дорожку. Мы изменились. Этот гребаный мир изменился.

Сделав глубокий вдох, я заставила себя подняться. Щелкнула замком, подошла к раковине и безжалостно включила ледяную воду на полную мощность. Я плескала ледяной водой в лицо, смывая следы слабости, пока кожа не онемела.

Подняв голову, я посмотрела на свое отражение в зеркале.

Ну и видок. Глаза красные, припухшие. Мокрые тёмные пряди прилипли к бледным щекам.

Вытерла лицо бумажным полотенцем, достала из кармана телефон и открыла чат с Юдзу. Пальцы еще немного подрагивали, когда я быстро набрала:

С: [ Психолог поставила печать. В субботу билет до Токио. ]

Нажала «отправить».

Прошло ровно три секунды. И мой телефон взорвался.

Он начал вибрировать в руке с такой бешеной скоростью, будто превратился в дешевый вибратор. На экран посыпался спам из десятков стикеров с плачущими от счастья котиками, капслочные «ААААААААААААА!!!», бесконечные сердечки и голосовые сообщения длительностью по одной секунде, состоящие, скорее всего, из одного только ультразвукового визга.

Глядя на этот экранный хаос, я не выдержала. Губы сами собой дрогнули, и на моем лице расцвела искренняя, теплая улыбка.

〰〰〰〰〰〰〰

Воскресенье, 16 декабря.

Зима в Японии в декабре — штука специфическая. Сухая, бесснежная, ясная, но до одури холодная. Температура днем держалась где-то в районе плюс пяти-семи градусов, но из-за низкой влажности и ледяного, пронизывающего ветра на улице ощущалось как легкий минус.

Именно в такой день, под ослепительно ярким, но абсолютно не греющим солнцем, мы встретились с Хаясэ в центре города.

Контраст между нами был комичным. Хаясэ напоминала закутанного, невероятно милого зефирного человечка: теплое пухлое пальто, объемный шарф, в который она прятала нос, плотные колготочки и милые варежки.

Ну, а я приперлась в своих неизменных джинсах и распахнутой на груди кожаной куртке поверх легкой толстовки. Без шапки, естественно. Потому что «я не маленькая девочка, чтобы носить эти ваши помпоны».

Мы зашли в небольшое уютное кафе погреться. Я быстро перевела Хаясэ энную сумму денег на карту через приложение банка, а она, нервно озираясь по сторонам, словно мы проворачивали сделку картеля, вытащила из сумочки и пододвинула мне по столику хрустящие наличные.

Это была моя личная паранойя. Если опека или юристы отца решат проверить мои счета — там будет чисто. Я просто перевела деньги подруге. А наличка — это свобода. Плюс, таким образом Хаясэ становилась моей официальной соучастницей. Повязана кровью, так сказать, в последний разок.

— Слушай, Сара... ты уверена, что это вообще законно? — заговорщически прошептала Хаясэ, пряча лицо за воротником пальто.

Криво ухмыльнувшись, я подмигнула ей:

— Нет. Но это весело.

Расплатившись за кофе, мы вышли на мороз и направились прямиком в специализированный магазин для кемпинга.

Прозвенев колокольчиком, мы подошли к прилавку, и я уверенно ткнула пальцем в витрину.

Мы купили фальшфейер. Настоящий сигнальный огонь. Красный.

Взрослый, усатый продавец в жилетке смотрел на меня с крайним подозрением, переводя взгляд с моего пирсинга на испуганно жмущуюся ко мне Хаясэ. Но деньги не пахнут, и длинная красная туба перекочевала в мой рюкзак.

Когда мы вышли, Хаясэ наконец-то прорвало:

— Сара! Ну зачем?! Зачем тебе настоящий сигнальный огонь?! Ты что, собираешься поджечь школу перед отъездом?! — она семенила за мной, забавно размахивая варежками.

— Конечно, нет, глупая, — я фыркнула, не сбавляя шага. — Я собираюсь забраться на крышу Токийской телебашни и призвать древнего демона тентаклей. Он любит красное свечение.

— С-Сара-а! Я же серьезно! — пискнула она, краснея от слова «тентакли».

— Да расслабься, соучастница. Позже всё поймёшь.

Мы подошли к уличной палатке с напитками. Взяли два стаканчика обжигающе горячего какао и остановились у края тротуара, грея о картон замерзшие пальцы. В воздухе витал густой пар от наших напитков, смешиваясь с паром от дыхания.

И тут...

Из-за угла, игнорируя скоростной лимит, с диким, оглушительным ревом ВЗЖЖЖЖ-У-У-У! вылетел черный спортивный мотоцикл. Он пронесся так близко к тротуару, что нас обдало ледяным ветром и запахом выхлопных газов.

— ИИИЙ! — от испуга Хаясэ тоненько взвизгнула и инстинктивно отскочила назад, спасаясь от ревущего монстра.

И со всего размаху впечаталась спиной прямо в меня.

Из-за нашей разницы в росте, и того факта, что моя куртка была распахнута, всё вышло невероятно неловко. Затылок Хаясэ мягко уткнулся мне точно между грудей, прямо в мягкую ткань толстовки. А ее упругая, мягкая попочка в плотном пальто ощутимо прижалась чуть ниже моего живота.

Мои глаза слегка расширились от неожиданности. От Хаясэ пахло яблочным шампунем и карамелью. Она была такой теплой, мягкой и дрожащей, как испуганный кролик.

Но вместо того, чтобы тут же отскочить с извинениями, она... замерла. И продолжила прижиматься ко мне спиной, словно ища защиты.

Мое лицо на долю секунды дрогнуло. Вздохнув, я поставила стаканчик с какао на высокий столик рядом и, подняв руку, мягко, но крепко обняла её — от одного плеча к другому, прижимая к себе эту зефирку. Склонила голову, упираясь подбородком почти ей на плечо, так, что мои губы оказались совсем рядом с ее милым ушком.

— Я буду скучать... — вдруг тихо произнесла Хаясэ. Ее голос предательски задрожал, и я поняла, что она сейчас заплачет. Не от испуга. От того, что мы прощаемся.

Зарылась носом в ее волосы, торчащие из-под шапки.

— Знаю, мелкая. Я тоже. — ответила я подняв голову.

Она шмыгнула носом, ее маленькие ручки в варежках легли поверх моей руки, обнимающей ее за плечи.

— Мама... мама разрешила мне пробовать поступать в Токио. В ту же старшую школу, к тебе и Юдзу, — прошептала она, продолжая стоять в обнимашках, в ее голосе пробилась робкая надежда. — В апреле. И если я успешно сдам экзамены... она сказала, что можно будет сменить имидж. Покрасить волосы. И даже подстричься.

Я довольно улыбнулась, представляя эту скромнягу с какой-нибудь дерзкой цветной прядью или каре.

— Удачи, малыш. Я буду держать за тебя кулаки. Надеюсь на встречу уже на улицах Токио.

— Обещаем друг другу всегда быть на связи? — она чуть повернула голову, так, что ее щека потерлась о мою грудь, заставив меня слегка затаить дыхание.

— Обещаем.

Тогда Хаясэ развернулась в моих объятиях. Поднявшись на носочки, преодолевая смущение, она быстро, но очень нежно поцеловала меня прямо в замерзшую щеку. От нее пахло сладким какао.

Не отстраняясь, я лишь усмехнулась, подняла руку и ласково, как щенка, потрепала ее по шапке.

Хаясэ лучезарно, сквозь блестящие слезинки на ресницах, улыбнулась мне в последний раз, отступила на шаг и побежала к спуску в метро, смешно размахивая сумочкой.

А я осталась стоять на холодной улице одна. Снова сделав глоток остывающего какао, посмотрела на хмурое небо. В рюкзаке тяжелел сигнальный огонь.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject