Рисовала Сисэ, гуляла с Горо.

Рисовала Сару лет с пяти. Это были цветные карандаши и какой-то «палка-палка-огуречек-получился человечек» с рыжим взрывом на голове, больше похожим на пламя факела, чем на её причёску.

Рисовала Сару и в восемь, и в десять, в начальной школе. Это уже было что-то более похожее на девочку. Во всяком случае, она была в платье, с бантиками, руки и ноги — похожими на сосиски. Но не суть.

Рисовала Сару и в средней школе. Тогда я уже стала ходить в кружок рисования, но той практики мне было мало, и я заставляла её позировать мне часами. И так, и сяк. Она только вредничала, кривлялась, развлекала и меня, и себя, но никогда не отказывала. Ни разу в жизни.

Помню даже в последнем классе средней школы я заставила её позировать мне топлесс, спиной. Она сидела на стуле, лицом к окну, к закату, спиной ко мне. Я тогда пыталась передать изгиб спины, тени, текстуру кожи. Хихик, фигура у неё была угловатая, совсем тогда ещё не такая женственная. И даже тогда — она не отказалась!

Потом этот рисунок похвалила сенсей, привела меня в пример перед группой. Я тогда поверила, наверное впервые, что я что-то умею.

Сейчас я в первом классе старшей школы.

Лето, последняя неделя июня.

За окном с утра льёт как из ведра, небо серое. Я рисую Сисэ.

После уроков мы вдвоём пришли в кабинет кружка рисования, и сенсей дала задание: сегодня рисуйте друг друга. И с этими словами, как всегда, испарилась по каким-то делам.

Сисэ сидела ровно, в пол-оборота. Выглядела легко и непринуждённо. Рисуя, я поймала себя на мысли, что уже высунула кончик языка и слегка прикусываю его. Наверное, это так стыдно выглядит со стороны... что она подумает...

Она была невысокой — чуть ниже меня, с аккуратной фигурой, но заметной грудью. Светлые, пепельные волосы убраны в тугой, но не строгий пучок. Тонкая круглая оправа очков сидела на переносице идеально, будто была частью её лица. За стёклами — спокойные, золотистые глаза, которые сейчас смотрели куда-то в сторону, за окно, на дождь. Кожа у неё была бледной, с лёгким румянцем на щеках. Губы — нежно-розовые, чуть приоткрытые.

Она не была похожа на Сару. Вообще. Сара — яркая, громкая, со своей постоянной ухмылкой и вечно растрёпанным хвостом. Сисэ — тихая и спокойная.

Её линии, её лицо... Это был для меня новый опыт.

— Ты красивая, Ямагучи, — сказала я с художественной точки зрения.

— Спасибо. Хоть я с тобой и не согласна, — она спокойно ответила.

Сисэ и правда красивая. Не ярко ине вызывающе, а как-то по-другому. Тонкие черты, спокойные глаза, лёгкая улыбка, которая появлялась, когда она сосредоточена.

Никогда не рисовала никого из девушек, кроме Сары. А теперь — её. Это странное чувство. Рисовать Сару — это было как дышать. Не задумываясь. А сейчас я думала о каждой линии, о каждом штрихе. И это было... как-то по новому.

Продолжая выводить линии и штрихи, я снова заговорила. Рисовать в полной тишине не хотелось.

— Да ну? Тебе очень идут очки, прям очень! — голос звучал более звонко, чем я планировала, но ладно.

Она улыбнулась еле заметно.

— Спасибо. Я без них почти не вижу, так что они просто... часть меня.

— Часть тебя? — я задумалась над этим. — Это как браслет для меня. Я его почти не замечаю, и почти не снимаю, но если снять — странно.

Сисэ посмотрела на моё запястье, туда, где фиолетовые нити обвивали кожу. Её взгляд задержался.

— Я заметила. Ты его никогда не снимаешь.

— Так точно, — сказала я тише.

Сисэ просто кивнула и я вернулась к рисунку.

Потом, когда я закончила, мы поменялись местами. Я села так, как меня попросила Сисэ.

— И вот сюда лицо, ага... так... во! — она сделала жест рукой, чтобы я замерла.

Ну я и застыла. Руки сложила на коленях, спину выпрямила. Но Сисэ покачала головой.

— Нет. Не так. Расслабься. Ты как струна.

— Я не умею расслабляться, когда на меня смотрят.

— А когда рисуешь — умеешь?

— Когда рисую — я не думаю о том, что на меня смотрят. Я думаю о том, что вижу.

— Вот и сейчас думай о том, что видишь. А я буду думать о том, что вижу тебя.

Выдохнув, я чуть расслабила плечи. Сисэ кивнула одобрительно.

Она рисовала дольше, чем я. Её взгляд скользил по моему лицу медленно, внимательно, смотрела на меня дольше, чем нужно для рисунка. Её взгляд был изучающим.

В какой-то момент она сказала, не отрываясь от листа:

— У тебя грустные глаза.

Захотелось отвернуться, но я заставила себя остаться на месте.

— Это просто усталость. — ответила я.

— Нет, — Сисэ качнула головой. — Не. Не усталость. Это когда человек привык быть сильным, но внутри всё болит.

Ничего не ответила ей. Сисэ видела то, что я прячу. Как она это делает? Мы почти не знакомы, а она уже заглянула внутрь. Может, художники все такие — видят не форму, а суть. Но она не лезет, просто говорит и ждёт.

— Ты рисуешь, чтобы справляться? — спросила она наконец, уже не глядя на меня, а добавляя штрихи к моему портрету.

— Наверное.

— Я тоже, — сказала она просто.

И мы снова замолчали.

Когда она закончила, мы одновременно протянули друг другу рисунки.

Взяла её работу и заглянула в неё. На меня смотрела я. Эта Юдзу была чуть грустная, чуть опущенные плечи, но глаза были настоящими.

— Это... — я запнулась. — Это я?

— Ты, — подтвердила Сисэ. — Та, которую ты не показываешь.

Смотрела в свой портрет и не могла отвести взгляд. Сисэ передала не просто черты лица — она передала состояние. Это была честная работа. До боли честная.

— Ты передала свет. Я не умею так, — сказала я, наконец поднимая голову. — У меня техника, а у тебя — жизнь. Ой. Ну, то есть, я хотела сказать, наоборот...

— Я поняла, — она улыбнулась, мягко, почти застенчиво. Поправила прядь волос за ухо. — Ты тоже передала меня. Не мою внешность — мою суть. Я редко вижу себя такой на рисунках.

— Потому что ты редко позволяешь себя видеть?

Она моргнула, потом улыбнулась шире.

— Может быть. А ты часто позволяешь?

— Не знаю, — честно ответила я.

Сисэ кивнула.

— Нэкогава, — сказала она, когда мы начали собирать вещи. — Можно я тебе скажу кое-что?

— Конечно.

— Иногда, чтобы перестать быть грустной, нужно просто позволить себе не быть сильной. — она сказала это тихо, но в этих словах было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

— Я... попробую, — ответила я.

— До завтра, Нэкогава. - она улыбнулась.

— До завтра, Ямагучи.

Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

А я осталась одна в кабинете. Подошла к мольберту, где всё ещё стоял мой портрет. Взяла его в руки, провела пальцем по линии плеча, по изгибу щеки, по теням под глазами.

Смотрела на свой портрет и думала о том, что Саре бы понравилось.

〰〰〰〰〰〰〰

После рисования я спустилась в актовый зал. Там уже тусовались Эмма, Горо, Мако и Ахико.

Эмма сидела в своём «режиссёрском кресле» и что-то помечала в блокноте. Сегодня она была в простой белой блузке с закатанными рукавами и тёмной юбочке, которая облегала её фигуру так идеально, будто сшита на заказ. Платиновые волосы были собраны в низкий, чуть небрежный хвост, из которого выбивались тонкие пряди, обрамляющие лицо. Золотая ленточка, неизменная спутница её причёски, сегодня была повязана на хвосте, и её концы слегка покачивались при каждом движении Эммы. Глаза были опущены к блокноту, и она что-то быстро записывала, чуть склонив голову набок. Обычная кофточка, повязанная на талии, сегодня была нежно-розовой, почти персиковой.

— Эмма, можно я сегодня не приду на репетицию? — спросила я, подходя ближе и поправляя сумку на плече. — Мама возвращается из командировки, и я хочу успеть домой к её приезду.

Эмма подняла взгляд. Её алые глаза, обычно такие пронзительные и игривые, сейчас смотрели на меня с тёплой, почти сестринской улыбкой.

— Ну конечно, солнышко. Кто я такая, чтобы запрещать? Я же не тиран. Правда, Мако?

Мако, стоящий рядом с Ахико, неопределённо мычал. Он был занят — пытался показать Ахико какой-то дурацкий жест из аниме, который она не понимала, но улыбалась из вежливости. И краснела тоже из вежливости, видимо. Его руки выписывали в воздухе сложные фигуры.

— Спасибо, Эмма. А вы тут чем будете заниматься? — спросила я, переводя взгляд с неё на Горо, который стоял чуть поодаль.

Горо делал вид, что изучает свой нагрудник из фольги. Его пальцы, длинные и тонкие, как у пианиста, нервно проводили по серебристому краю. На нём была простая белая рубашка и тёмные брюки. Типичный Горо.

Мако, услышав мой вопрос, тут же обратился к Ахико:

— О! Я провожу тебя, Андо! Как настоящий джентльмен!

Ахико покраснела до кончиков пальцев на ногах. Её щёки залились таким густым румянцем, что, казалось, она сейчас задымится. Бантики на её косичках, сегодня ярко-красные, дрогнули, когда она сжалась, будто пытаясь стать меньше и незаметнее.

— Н-не надо, я сама...

— Нет-нет, я настаиваю! — Мако уже схватил свою сумку и стоял у двери, сияя как новогодняя ёлка. Глаза горели азартом, который появлялся у него только перед чем-то важным. Или перед чем-то, что он считал важным.

Горо поднял взгляд на ребят, неловко улыбнулся. Его руки, сжимающие нагрудник, расслабились, и он сделал шаг в мою сторону.

— Я... может, провожу Нэкогаву до дома?

Эмма подняла бровь. В её глазах — смесь удивления и одобрения. Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на груди, и посмотрела на Горо.

— Ого. Смелый ход, Миура.

— Ну, я не против, — робко ответила я, стараясь не смотреть на него. Вместо этого я сосредоточилась на своём зонтике, который висел на сумке.

Эмма посмотрела на эту картину и театрально вздохнула. Поднесла руку к груди, изображая глубокую душевную боль, и её голос зазвучал с преувеличенной трагичностью:

— И все разбились на парочки... Боже, где моя Сара, когда она так нужна? Вот она бы меня проводила! А я бы пригласила её в дом, напоила чаем... или не только чаем, хо-хо.

Эмма легонько хихикнула, и в этом смехе было столько её фирменной наглости, что я невольно улыбнулась. Она всегда умела превращать любую ситуацию в спектакль.

Пока Горо собирал свои вещи, Эмма достала смартфон. Он был в оранжевом корпусе, с какими-то блёстками и длинными силиконовыми ушками, которые торчали в разные стороны, как у забавного инопланетного зверька. Набрала номер, поднесла телефон к уху и отошла на пару шагов. Но не настолько, чтобы не быть слышимой.

Конечно же я улавливала обрывки её разговора:

— Ну как ты там?.. Угу, понравилось там?.. Ого, и для художницы что-то купила? Краски небось?.. Вау. Прикольно... Слу-у-у-шай...

Слыша только лёгкие фразы Эммы и не слыша ответов Сары, я даже немного зависла. Горо уже ждал у двери, его рука лежала на ручке, но я не двигалась. Смотрела на Эмму, на её улыбку, на то, как она говорила с Сарой, и чувствовала, как внутри становится теплее.

Эмма продолжала, её голос стал более хитрым:

— Все разбились на парочки и провожают друг друга, как герои 12-серийного романтического аниме.

Пауза. Эмма слушала, потом переспросила с искренним недоумением, приподняв одну бровь так высоко, что она почти скрылась под чёлкой:

— В смысле в жанре сёдзё-ай? Откуда я знаю, в каком жанре это 12-серийное романтическое аниме! Пусть будет в комедийно-фентезийном!

Горо кашлянул, напоминая о себе. Я отвернулась и пошла к нему, чувствуя, как щёки предательски горят.

— Ладно. Идём.

Мы вышли из школы вместе. Мако и Ахико уже давно убежали — я видела, как их фигуры скрылись за поворотом, и слышала обрывки его голоса, который что-то увлечённо объяснял, и её тихий, робкий смех.

Небо было серым, дождь всё ещё шёл. Мелкая, настойчивая морось, которая, казалось, проникала даже сквозь ткань одежды. Воздух был влажным и прохладным, пахло мокрым асфальтом и свежей зеленью.

Каждый из нас держал свой зонтик. У Горо был строгий, чёрный, с деревянной ручкой — такой, который носят взрослые мужчины в деловых костюмах. У меня — с принтом радуги, полупрозрачный, который я купила прошлым летом с Сарой в каком-то дешёвом магазинчике у моря. Он был немного нелепым, слишком ярким для этого серого дня, но я любила его именно за это.

Горо шёл рядом. Сначала молчал, одна рука в кармане брюк, другая держала зонт. Его шаги были размеренными, спокойными, и он то и дело поглядывал на меня, будто проверяя, не отстаю ли я, не промокла ли.

— Давно мы так не гуляли, — сказал он спустя несколько минут. — Вместе, без репетиций.

Кивнув, я продолжала смотреть под ноги, на лужицы, которые отражали серое небо. Капли падали в них, и круги расходились, сталкивались, исчезали. Как мысли.

— Наверное. Хотя на прошлых выходных мы с тобой бежали к тебе под одним зонтиком, чем тебе не прогулка.

Горо помолчал. Потом, чуть тише:

— Я рад, что ты согласилась. Мне казалось, после всего... ты могла бы избегать меня.

Подняла взгляд.

Горо смотрел вперёд, но я заметила, как напряглись его плечи под тканью рубашки.

— Не говори глупости, семпа-а-ай. — я протянула последний слог, и уголок его губ дёрнулся в смущённой улыбке. — Я не избегаю. Просто много дел.

Он улыбнулся — коротко и искренне. Замедлил шаг, чтобы подстроиться под мой ритм. Его ноги, длинные, делали шаг на два моих, но он специально укорачивал их, чтобы идти рядом.

— Ну в таком случае, мы могли бы чаще гулять. Ну там, знаешь...

— Ась? — я игриво склонила голову, заглядывая на него под зонтиком.

Капли стекали с края моего зонтика, падали на асфальт и в лужи. Мы были двумя цветными пятнами в этом сером мире — он чёрный, я радужная.

— Ну, в плане, что... — он почесал затылок, и его рука на мгновение задержалась на волосах, прежде чем упасть обратно в карман. — Сходить куда-то. Вместе. Или всей компанией.

— Компания у нас не полноценная.

— М-м? — он вопросительно посмотрел на меня.

— Ну... Сара в Осаке. Эмма... не знаю, захочет ли.

Он задумался, и я видела, как его взгляд на секунду стал отстранённым, будто он перебирал варианты.

— Тогда Мако с Андо, и мы с тобой.

— Парное свидание, семпай? — я улыбнулась шире, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и щекочущее.

— О... Эм... Ну... — он чуть не сбился с шага, нога на мгновение застыла в воздухе, и он почти споткнулся. — Ну если с такой стороны посмотреть...

— Да шучу я. Пока Исуми и Ахико назовут себя парой, вы уже закончите школу. — я выдохнула, снова смотря вперёд, под ноги.

— И то правда.

— И вообще, Горо. — я сделала важный тон, как будто собиралась объявить великую истину. — У вас, выпускников, разве есть время на прогулки всякие?

— Практически нет. На летних каникулах — подготовительные курсы, а с осени, ууу... — он замотал головой, и в его глазах появилось такое выражение, с которым он смотрел на учебники по математике.

— Вот-вот! — я указала пальцем вверх, и капля с моего зонтика упала прямо на его руку. — А ты говоришь гулять! Взрослая жизнь!

— Но у тебя-то ещё не взрослая. А ты мотаешься как белка в колесе, с этой суетой, подготовкой сцены, репетициями, рисованием.

— Ничего, мне всё нравится. Правда, — спокойно ответила я.

Мы шли дальше.

Дождь становился тише, капли реже били по зонтам. И в этой тишине, среди серого неба и мокрых улиц, я вдруг почувствовала, что этот момент — с ним, под этим прикольным радужным зонтом — останется со мной надолго.

Как вдруг наши зонтики столкнулись.

— Хихик! Семпай! — не сдержалась я.

— Прости, прости! Ветер! — оправдывался он, пытаясь выровнять свой чёрный зонт. Его щёки слегка порозовели, и он отвёл взгляд.

— Конечно-конечно, ветер... — тихо шепнула я себе под нос.

Горо улыбнулся ещё раз. Мы подошли к моему дому. Он остановился у калитки, и я повернулась к нему.

— Ну, пришли. — он поправил воротник своей рубашки, потом поднял чуть зонт, чтобы открыть лицо. — Передавай маме привет. Хорошо, что она вернулась!

— Агась! Я побегу, семпай. Спасибо, что проводил!

Развернулась к дому. Уже у двери я обернулась. Он всё ещё стоял на улице, под своим чёрным зонтом, смотрел мне вслед. Когда наши взгляды встретились, он улыбнулся — неуверенно, почти робко — и махнул рукой. Я ответила ему тем же и зашла внутрь.

〰〰〰〰〰〰〰

Сразу же в нос ударил запах — масло, жареный лук, что-то томатное. С кухни доносилось тихое напевание — мелодия, которую я не слышала уже несколько недель.

— Мама!

Сумка соскользнула с плеча, и я не глядя бросила её у входа — потом соберу, потом. Сейчас — только она. Пробежала через прихожую и влетела на кухню.

Она стояла у плиты. В своём старом фартуке в клетку — с выцветшими красками и маленьким пятном от соуса на груди. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тёмные пряди. Она повернулась на звук моих шагов, и её лицо озарилось родной улыбкой.

— Доченька!

Врезавшись, я обхватила её руками, уткнулась носом в плечо. Она пахла духами — лёгкими, цветочными, — и жареными овощами, и домом.

— Я скучала, — прошептала я в ткань её фартука.

— Я тоже, малышка. Я тоже.

Мы стояли так несколько секунд — я чувствовала, как её рука гладит меня по спине, медленно, успокаивающе.

— Ну-ка, дай посмотреть на тебя, — она отстранилась, взяла меня за щёки и окинула взглядом. — Худая. Не кушала совсем.

— Ма-а-ам, я нормально ела!

— Скажешь тоже, — она хмыкнула и развернулась к плите. — Садись, я сейчас налью тебе суп.

Послушно я села за стол. Смотрела, как она двигается по кухне — легко, привычно, будто и не было этих недель разлуки. Как ловко она помешивает в кастрюле, как нарезает хлеб ровными кусками. Как же я скучала по этому — по тому, что она просто есть.

За ужином мы сидели друг напротив друга. За окном уже стемнело, и дождь снова начал барабанить по стеклу. Свет лампы над столом выхватывал её лицо, делая его мягче, моложе.

— Так, дочь. В школе были проблемы, ты говорила.

Опустив взгляд в тарелку, я стала водить палочками по рису, собирая его в кучку и снова рассыпая.

— Ну... да. Но уже прошло...

— Прошло? — она мягко улыбнулась, отставила тарелку, сложила руки на столе. — Само?

Подняла голову и не смогла сдержать улыбку. Она расползалась по лицу — широкая, почти восторженная.

— Нет. Не само. Ты не представляешь, что Сара придумала!

Начала рассказывать, и слова полились рекой. Жестикулировала, подпрыгивала на стуле, чуть не опрокинула чашку — вовремя поймала, но чай расплескался.

— Она заказала доставку цветов! В школу! Прямо в разгар перемены! И там был букет — огромный, с воздушными шарами! А курьер прочитал открытку при всех! — я почти кричала или пищала от восторга. — Там было написано, что Ямамото и его друг — пара, и что если они не исполнят желание «загорелой феи», то следующий подарок будет «взрослее»!

— «Загорелой феи»? — мама приподняла бровь, но уголки её губ уже дергались.

— Да! Она так и подписалась! — я засмеялась. — Я потом спросила её, ну, в переписке, и она ответила: «Не докажешь»!

Мама рассмеялась, тихо, но с удовольствием, и в этом смехе слышалась гордость.

— Сара?

— Да! Кто же ещё!

Мама покачала головой, и в её глазах мелькнула такая особенная искорка, которая появлялась всегда, когда речь заходила о Саре.

— Она всегда была выдумщицей.

— Агась! — я активно закивала.

Мама откусила кусочек морковки, прожевала, задумчиво посмотрела на меня.

— А помнишь, как вы летом год назад поехали к морю? Попали под внезапный ливень и шторм, поезда отменили, и вы остались до утра в ближайшем отеле?

— Ма-а-а-ам... — я засмущалась, и на кухне тут же стало жарко. Конечно, я помнила.

— Что «мамкаешь»? — она махнула палочками, и я заметила, как в её глазах зажглись лукавые чёртики. — Вам же не хотели номер давать, как несовершеннолетним, ещё и один на двоих! Не напомнишь-ка, как Сара убедила сотрудницу?

Закрыла лицо ладонями на мгновение, но улыбка уже расползалась, и я не могла её остановить. История всплыла сама собой.

— Ну... она подошла к стойке регистрации, — начала я, и слова потекли быстрее, активнее. — И такая: «Здравствуйте, мы тут две бедные студентки, застряли в этом прекрасном городе из-за ужасной погоды, а ваше заведение выглядит таким... клёвым! И добрым!». Сотрудница сначала смотрела на нас с подозрением, но Сара не сдавалась. Она начала рассказывать, что мы изучаем архитектуру старых японских отелей и что этот отель — жемчужина коллекции. Что мы хотим написать о нём статью в в университетскую газету, — я жестикулировала так активно, что чуть не задела ещё и мамину чашку, но она ловко отодвинула её.

— И что, и что? — мама приподняла бровь.

— Ну... Сара же говорила без остановки, так убедительно, так искренне, что женщина начала улыбаться. Она спросила: «Сколько вам лет?» Сара сказала: «Девятнадцать». — я засмеялась. — Ей тогда было четырнадцать!

Мама покачала головой, но в глазах уже танцевали смешинки.

— Сотрудница поверила? — спросила она, и её голос дрожал от сдерживаемого смеха.

— Поверила! Или просто устала спорить! Она дала нам ключ и сказала: «В этом одноместном номере два футона. Подойдёт?» Сара так активно ей кивнула и ответила: «Она подруга, у нас всё взаимно, чики-пуки, не парьтесь! Мы справимся!»

— Господи, — мама засмеялась, и её смех был таким искренним, тёплым, что я невольно улыбнулась шире. — А дальше-то что?

— Дальше? — я выдохнула, чувствуя, как смех вырывается наружу. — Мы зашли в номер, я уже хотела лечь, но она успела положить один футон на другой, и сказала, что мы будем спать на одном, потому что места всё равно нет. Я, конечно, начала возмущаться, но она просто легла и притворилась, что уже спит! Но потом я спалила её, что она на двух футонах разлеглась! А потом, а потом! Когда я пошла в ванную, она спрятала мой халат. Я выхожу, в одном полотенце, — я замахала руками, показывая, — ищу, бегаю по номеру, а она лежит на кровати и делает вид, что читает газету! Я ведь видела по глазам, что это она его спрятала, поэтому набросилась на неё с щекотками! Мы повалились на пол, я так разозлилась, что заставила её сказать, где халат! А она смеялась и кричала «Сдаюсь! Сдаюсь! Он в шкафу!» — и никак не могла остановиться!

Вдруг я поняла, что сказала лишнего, когда увидела, как широко улыбается мама. И скорее забила себе рот овощами, как хомяк, и уставилась в тарелку. Щёки горели так, что, наверное, можно было жарить яйца.

— Вот-вот, — мама покачала головой, и её смех всё ещё звенел в тишине кухни. — Каждый раз новые детали!

— Ма-а-ам! — простонала я, но улыбка всё равно пробивалась.

Потом мы переместились в гостиную. Сели на диван, накрылись одним пледом, как в старые времена, и пили чай. Я рассказывала о Сисэ — о том, как мы рисовали друг друга, о её замечании про грустные глаза. О том, как она сказала, что иногда, чтобы перестать быть грустной, нужно позволить себе не быть сильной.

Мама слушала, улыбалась, иногда вставляла вопросы, но в основном просто кивала и смотрела на меня так, будто я была самым интересным человеком в мире.

— Я скучала, — сказала мама, когда наступила пауза. — И по тебе, и по Саре.

Я прижалась к её плечу.

— Она скоро вернётся, — сказала я. — Я знаю.

Мама не ответила. Она смотрела в окно, где уже окончательно стемнело, и дождь снова начинал барабанить по стеклу.

Позже, когда я уже была в пижаме — в своей любимой розовой рубашке и шортах, с влажными волосами, которые я так и не расчесала, — я лежала на кровати и ждала, когда мама закончит дела, чтобы поговорить ещё. Дверь была не прикрыта — так, чтобы слышать её шаги в коридоре.

И вдруг я услышала голос. Тихий, приглушённый, из коридора. Мама говорила по телефону. Прислушалась — и узнала имя.

Кимико. Мама Сары.

Замерла и даже дышать перестала. Голос мамы был ровным, серьёзным.

— ...поэтому процесс затягивается... Ну да, как я и говорила, полгода может превратиться в год, если ты не постараешься. Да, я понимаю, но адвокат говорит, что пока он не явится в суд... Нет, я не думаю.

Сжала край одеяла, сердце начало колотиться. Год. Вместо полугода. Год.

Мама прощалась, её голос стал тише. Шаги — ближе. Она заглянула в комнату, и когда увидела, что я не сплю, её лицо дрогнуло.

— Не спишь?

— Мам... — я села на кровати, подтянув колени к груди. Слова застревали где-то в горле. — Это... у Сары всё в порядке?

Мама подошла, села на край кровати. Её рука, тёплая и сухая, накрыла мою.

— Всё хорошо, дочь. Просто взрослые разбираются со своими делами. А ты... — она сжала мои пальцы, а в голосе появилась привычная нежность. — Ты просто будь рядом. Когда она позвонит — поговори с ней. Ей это нужно.

В ответ я смогла лишь кивнуть. Слова застревали в горле.

— Спи, дочка, — мама наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Завтра новый день.

Она вышла, прикрыв дверь, но не до конца.

Лежа в темноте, я смотрела в потолок. За окном всё так же шёл беспощадный дождь. И я думала о том, что год — это не полгода. Но и не вечность. И о том, что Сара — самая упрямая и невыносимая девушка на свете. И если она сказала, что вернётся, значит, вернётся.

〰〰〰〰〰〰〰

Мамин голос из коридора всё ещё звучал в ушах — «полгода может превратиться в год». Я сжала веки со всей силы, потом разжала. Потом взяла телефон.

Пальцы сами нашли её имя. Нажала на видео-вызов.

Один гудок.

И — сначала её голос, потом и картинка.

— Привет, — сказала Сара. — Ты поздно.

Я улыбнулась от радости.

— Мама вернулась, — ответила, переворачиваясь на живот и подпирая подбородок подушкой. — Говорили долго.

Сара кивнула. Она уже была в кровати — сидела, прислонившись спиной к стене, на заднем плане — выцветшие обои в цветочек, которые я знала уже по её видео-звонкам. На ней была простая серая майка, свободная, с широким воротником, который съехал на одно плечо, открывая ключицу и край тонкой чёрной бретельки.

Сара сама не спрашивала.

Но я начала рассказывать. О маме, о том, как она обнимала меня, о её смехе за ужином, о том, как мы сидели на диване и пили чай. Сара слушала внимательно, иногда улыбалась — чуть заметно, одними уголками губ.

— Я тоже счастлива, что она вернулась и будет рядом с тобой, Ю~, — сказала она спокойно.

— Ты... ты тоже обещала вернуться! — я чуть не выкрикнула это шёпотом, чувствуя, как в груди снова поднимается волна.

— Обещала.

— Ну...?

— И сдержу слово, — она строго посмотрела на меня. — Что ты «нукаешь», пупс.

Замялась, не зная, что сказать, но потом вспомнила.

— Ой, меня сегодня впервые рисовали! Прикинь!

Сев ровнее, я поправила рубашку.

— Сисэ рисовала меня, а я её. Ну это задание от сенсея было.

— И как, похоже получилось? — Сара склонила голову набок. — Портрет?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Она нарисовала меня грустной. Сказала, что у меня грустные глаза.

Сара задумчиво посмотрела в сторону, потом вернула взгляд.

— Она права.

На это я не ответила.

— Но ты не показываешь, — продолжала Сара. — Ты улыбаешься в школе, ходишь на репетиции, рисуешь... Но внутри — грустная.

Я всё ещё молчала.

— Я знаю, потому что я тоже так делаю, — добавила она.

И в этот момент я поняла: она говорила не обо мне. Она говорила о себе. О том, как она сама прячет боль за ухмылкой, за «норм», за «всё хорошо».

Сара вздохнула, и в этом вздохе было что-то новое — не усталость, а что-то вроде... решения.

— А у меня новости, — сказала она. — Я купила новое спортивное бельё. Для бокса. Хочешь посмотреть?

— Что?

— Новое спортивное бельё, — повторила она. — Под шорты и футболку. Чтобы ничего не мешало.

Она уже поднимала майку, одной рукой задёргивая её прямо у самой шеи, показывая облегающий топ. Чёрный, плотный, прижимающий грудь к телу. Ткань блестела в свете ночника, обтягивая изгибы.

— Специально покупала, — пояснила она, и в её голосе не было смущения, только спокойная демонстрация.

— Удобно? — спросила я, голос прозвучал как-то странно.

— Очень, — Сара усмехнулась, слегка попрыгивая на пружинистой кровати в кадре. — Не выпрыгает, во как! И сиськи на месте.

Она сжала грудь рукой через ткань, демонстрируя, как плотно топ облегает её. Потом оттянула край, чтобы показать эластичность, и отпустила — тот со щелчком вернулся на место.

— Видишь? Держит. Как броня!

Блин, как отвести взгляд от ткани, от её рук, от того, как она легко двигалась?

— Ты... ты не могла бы... не прыгать?

— А что, отвлекает? — она нагло улыбнулась.

— Немного. И вообще, я такие раньше не видела.

— Я тоже. Поэтому и хвастаюсь, — она провела рукой по ткани ещё раз, задержав пальцы на крае. — Хотела бы потрогать? Ткань приятная.

— Н-нет, пожалуй. То есть... КАК Я ПОТРОГАЮ ТО! — я пискнула, чувствуя, как жар заливает лицо, шею, уши. — Через экран, что ли, дура?

Сара засмеялась — фирменным, наглым смешком, который я знала с детства. Майка опустилась, и она откинулась на подушку, довольно улыбаясь.

— Пхаха! А ты хотела!

— Я ничего не хотела!

— Хотела-хотела, — она прищурилась. — Я видела твой взгляд.

Отвернувшись, я уткнулась лицом в подушку и застонала. Но улыбка всё равно расползалась.

— Невыносимая, — пробормотала я в ткань.

— Угу-угу. — выдохнула она.

Мы немного помолчали. Я слышала её дыхание — ровное, спокойное. И это успокаивало.

— Сегодня Горо провожал меня до дома, — сказала я, стараясь сменить тему.

— Ого, — Сара подняла бровь. — И как?

— Нормально. Он... он старается просто быть рядом и всё такое.

Сара смотрела на меня через экран, и в её взгляде была спокойная внимательность, которая не требовала слов.

— Ну типа... получается у него? — спросила она. — Просто быть рядом?

Задумалась, глядя вверх, в сторону.

— Наверное. Он не навязывается. Просто идёт рядом. И это... приятно.

— Хорошо, — сказала Сара. — Пусть идёт.

Не знала, что ей ответить.

— Сай, — сказала я после паузы. — Ты не злишься? Что я с ним гуляю, что хожу на репетиции, рисую портреты с Сисэ?

— Зачем мне злиться? — Сара пожала плечами. — Ты живёшь своей жизнью. И это правильно.

Она сделала паузу, потом добавила, и голос её стал тише, мягче:

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если я не рядом.

Почувствовала, как к горлу подступает комок. Не от грусти — от того, что меня любят так, как я, наверное, не заслуживала. От того, что она здесь, за сотни километров, и думает обо мне. Даже когда я счастлива без неё.

— Я счастлива, — сказала я. — Правда.

И это было правдой. Не всей, конечно, но частью.

— Знаю, — ответила Сара. И улыбнулась — той самой улыбкой, которую я так любила. Не наглой, кривой на один бок, а просто — родной.

Мы смотрели друг на друга через экран. Дождь за окном стих окончательно, и в комнате стало тихо. Только её дыхание и моё.

— Спи, — сказала она наконец. — Уже поздно.

— Не усну, — я улыбнулась.

— Я тебя не усну! — пригрозила она. — если не уснёшь, я тебя разбужу и... это... усыплю обратно!

— Обещаешь?

Сара замялась на мгновение. Потом улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти нежное.

— Обещаю.

— Сладких снов, феникс.

— Спи спокойно, единорожка.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject