Я полюбила себя конченной.

Тихо... Тихо... Этого не может быть.

Просто... просто я рисовала дурацкого единорога и наверное вырубилась. Наверное просто сильно устала сегодня? Да, может быть... Ведь... Хотя нет, тренировки сегодня не было. Видимо просто накопилось. Меня выбило из колеи всё это, за последние дни...

Слова бабушки Мии — такие, как будто я шлюха и проблемный ребёнок. Хотя в какой-то степени так ведь и есть.

Поведение Юдзу — как будто я навязываюсь и лезу в её жизнь. Хотя в какой-то степени так ведь и есть.

Поведение одноклассников и тех задир — как будто я ненужная новенькая. Хотя в какой-то степени так ведь и есть.

Поведение матери — как будто я её самая большая ошибка. Хотя в какой-то степени...

— Ааа, где она! Эй!

Крик под окном заставил меня открыть глаза. Но я не могу пошевелиться. Рука так и застыла у шторки, отодвинув её. В другой руке продолжает вибрировать вызов от матери, превращаясь в четвёртый пропущенный.

Пульсирует в висках, в глазах, даже в шее и груди. Ноги онемели.

Глоток. Глоток. Глоток...

— Мия мать, эээ... Где она???

Звон бутылки об асфальт.

Какой знакомый звук.

Как будто я вернулась на полгода назад.

Тот вечер. Конец марта.

Тогда я только вернулась домой, воодушевлённая тем, что скоро мы с Юдзу пойдём в старшую школу вместе, как и мечтали. Тем, что нам уже выдали новую школьную форму. Тем, что я всё-таки смогла поступить — благодаря тому, что Юдзу поднатаскала меня по истории и письменности. Вернулась домой делиться радостью, но услышала точно такой же звук.

Битое стекло.

Стекло.

Конечно, я помню это как сейчас. Ор и крики на первом этаже. Я заперлась на втором, в своей комнате.

Потом эти тяжёлые шаги.

Потом выбитая дверь.

Потом его рука на моей шее.

И я тогда не могла пошевелиться. Точно так же, как сейчас.

А потом...

Я вижу всё. Сквозь алкогольный невротизм и тупой маразм. Я вижу в темноте, к ней наконец-то привыкли глаза.

Из оцепенения меня вырвал голос бабушки. Она проснулась.

— Сарочка! Сара! Спустись! Ты спишь? — шепеляво звала она.

Спустившись вниз, на первый этаж, в майке и пижамных шортах, я увидела её стоящую в полутьме на кухне. В ночном платье и халате. Подошла к ней.

— Ба... это... — я сжимала в руке смартфон, как будто это камень.

— Отец твой. Ватару. Твоя мать разбудила звонком, говорит — не дозвонилась тебе.

— Я, да... не... не успела ответить. — я смотрела на бабушку, но видела сквозь неё. И сквозь стену дома. Я видела только его, на улице, у фонарного столба.

— Кимико сказала, то и дело пропадает. Ушёл в загул, и его неделю не могли найти. Что ему нужно, Сара? — с паникой в голосе спросила бабушка, выглядывая в окно.

— Ты... ты меня спрашиваешь?

Вопрос повис в воздухе без ответа.

С улицы снова послышались крики.

— Иди сюда! Эээ! Я знаю, ты там! САРА, МАТЬ ТВОЮ!

Меня пробило током. Резко шагнула к прихожей, но бабушка остановила меня за руку. Цепко так.

— Ты с ума сошла? Он пьяный! Он тебя...

Рывком я дёрнула руку.

— Я вызову полицию. Ты останешься здесь!

Разум поплыл. Плечи давило грузом вниз. Бабушка что-то тараторила, этот орал на улице.

Поведение отца — как будто я его вещь, пригодная лишь для тушения окурков и чесания кулаков. Хотя в какой-то степени так ведь и есть.

Почему я вообще думала, что можно что-то исправить?

Почему я вообще думала, что такая, как я, может жить нормально?

Хотя нет. Я так даже не думала. Я и так знала, что «нормально» — это не про меня. Нормальные девочки в моём возрасте флиртуют с парнями, выбирают платье для свидания, обсуждают косметику с подругами, а на выходных зависают на маникюре или типа того.

В кулаке снова завибрировало. Проверила дисплей.

Пропущенный от Юдзу. И новое сообщение.

Юдзу: [ наверно ты уже спишь, Сай, сладеньких снов, мой феникс, скучаю :* ]

Телефон выпал из рук. Шлёпнулся на паркет.

Схватилась за ключ, висящий на шее. Сильно. Сильно... Тихо...

Бабушка возилась со своим телефоном, пытаясь без очков что-то набрать. А с улицы уже доносились звуки ударов по калитке.

— Ба, я пойду. Он сейчас дверь выломает.

— Полиция уже едет, Сара. Если не откроем — разнесёт. — она помолчала. — Я с тобой. Не бойся.

А кто сказал, что я боюсь?

Бабушка открыла дверь дома. Вышла первой, я за ней. Сделала шаг. Ещё один.

Погода была безоблачной. Луна выхватывала контуры двора и деревьев. Фонари создавали островки света. Звёзды мигали где-то в высоте. Тёплый майский ветер совсем не ощущался тёплым.

Он стоял уже во дворе, в пяти метрах от нас. Одежда потёртая, влажная, несло перегаром, но взгляд сверлил нас обеих.

— Аа! Вот и вы! Некрасиво заставлять ждать, а! — прорычал он на удивление разборчиво. — Сара, иди-ка сюда.

— Сара живёт со мной, Ватару! А тебе здесь быть нельзя! — пригрозила бабушка. Ну, если это можно назвать «пригрозила».

Сделав шаг вперёд и встав перед бабушкой, я посмотрела ему в глаза. Пристально. Хотя внутри всё ревело и сгорало в пепел.

— Чего тебе? — выдавила я откуда-то из грудной клетки.

— Ты где была, Сара? — начал он. — Вернись.

— ЧЁ?

— Ты где была, говорю? Ты обязана вернуться в Токио. Со мной. Сказать всем, что всё хорошо. Что у нас семья. Что мы любим друг друга.

Его голос был хоть и пьяным, но вполне доходчивым. Он даже почти не шатался.

— Семья, говоришь? Любим? Ты оставлял меня на кухне подыхать, без единого словечка, урод. Уходил поблевать. Пошёл на*уй со своим «где была».

— Как ты разговариваешь! — он снова поднял голос, оскалился. — Вернём семью, как было! Да, будем втроём! К чему этот развод? Ты же тут сдохнешь одна!

— Когда выгонял, я же не сдохла на крыльце у тебя!

Мой голос срывался всё сильнее.

Бабушка стояла ошарашенная, стараясь держать руку у меня на локте.

— Кто выгонял? Ты сама сбегала, сука конченная! — рявкнул он.

Сама... Сама...

Тихо... Тихо...

Выдох... нечего выдыхать уже.

— Сбегала сама. И я не сдохла. — я смотрела ему прямо в глаза. Голос стал жёстче. — Я полюбила себя конченной. Высмеяла себя. И охереть, как заслужила теперь в себя поиграть. Обосрал мою жизнь, уеб*н. Приберегу её для себя. ИДИ К ЧЁРТУ!

В этот момент раздался свист тормозов и заглушающийся мотор. Полиция подъехала.

Бабушка одёрнула меня за локоть, обратилась ко мне тише:

— Не говори полиции, что он угрожал. Пусть просто заберут как пьяного...

Мои зубы скрипнули.

— Не появляйся на моих глазах. Исчезни из нашей жизни. — прошипела я ему.

И больше не смогла вымолвить ни слова. В глазах пульсировала ненависть. Уши заложило.

Развернулась и вернулась в дом.

Уже стоя на кухне, приложив лоб к холодильнику, я слышала, как его уводят. Как буйного в состоянии сильного опьянения.

Тихо, тихо, тихо...

Мотор полицейского автомобиля затихал, удаляясь за поворотом.

Тихо, тихо, тихо...

Казалось, из ушей идёт дым. Они горят. Всё горит. Мир в огне. Казалось.

Дверь хлопнула. Фокусировка вернулась на звук шагов.

Бабушка подошла, положила руку мне на плечо. Я рефлекторно одёрнулась.

— Я не знала, что всё настолько запущено. — прошептала она у меня за спиной. — Что я наговорила тебе тогда, про «проблемного ребёнка»... Ты не виновата. Ты никогда не была виновата...

Рот не мог открыться. Я просто кивнула, не глядя на неё.

— Пойдём, Сара... я заварю чай с травами. Нам нужно успокоиться.

— Давай, ба...

Мы сели на кухне. Кипяток в кружке жёг пальцы — было приятно. Запах каких-то бабушкиных трав заполнил помещение. Руки у неё тряслись. Я заметила, как она закинула себе пару лишних успокаивающих таблеток, не запивая.

— И давно это так? Я оказывается, многого не знала...

— Поговори со своей дочерью. С моей матерью. Уверена, она тебе многое расскажет.

— Я всегда говорю: мы не должны не договаривать тем, кого любим. Иначе потом все страдаем... Но разве молодёжь меня слушает.

Бабушка покачала головой, кудряшки сонно подпрыгнули.

Травяной пар из кружки щипал глаза.

— Ты прости меня, Сара... — голос бабушки стал тише. — Я старая дура. Думала, знаю жизнь. А оказывается, только трепалась.

— Ба, не надо...

— Надо, — перебила она. — Надо. Я виновата. Перед тобой. Перед Кимико. Может, если б я раньше... — она запнулась, сглотнула. — Ладно. Хватит. Что сделано — то сделано. А теперь давай думать, что дальше.

Подняв голову, я посмотрела на неё. Бабушка сидела прямая, руки на столе, пальцы переплетены. Не суетилась. Не тараторила. Просто... ждала.

— Что дальше? — повторила я. Голос сел окончательно, как будто я накричалась на годы вперёд.

— А то. Жизнь продолжается, — сказала бабушка. — Он уехал. Полиция его забрала. Сейчас не до него. А завтра — новый день. И послезавтра. И через неделю. Ты как хочешь, а я не собираюсь хоронить себя заживо.

Она встала, прошла к плите, взяла сковороду. Поставила обратно. Взяла кастрюлю. Тоже поставила. Будто искала, за что зацепиться руками, чтобы не дрожать.

— Знаешь что, — сказала она, не оборачиваясь. — Научу я тебя готовить. По-настоящему. Не эту заварную лапшу, а нормальную еду. Такояки. Якисобу. Может, даже онигири с моей секретной начинкой. Хочешь?

Молча я посмотрела на её сгорбленную спину, на кудряшки.

— Зачем? — спросила я. Не понимая, зачем сейчас, после всего этого, говорить о какой-то там еде.

— Затем, что ты должна уметь кормить себя. Не всякий раз, когда станет плохо, рядом окажется кто-то, кто сварганит тебе ужин. Я старая, Сара. Не вечная. А ты...

Она обернулась. В её глазах что-то блестнуло.

— А ты должна уметь крупко стоять на своих ногах. Во всех смыслах этих ваших.

— Я... я умею только омурайсу, — выдохнула я. — Меня подруга научила. Ну, в Токио.

Имя Юдзу не сорвалось с губ, я его проглотила где-то в паузе.

— Подруга, значит, — она кивнула, и в её голосе появилось что-то более живое. — Добрая подруга. Хорошему научила.

— Она... да, — я сглотнула. — Она вообще... многому меня научила.

— Тогда тем более, — бабушка слабо улыбнулась. — Научимся с тобой готовить. А когда вернёшься — удивишь её. Скажешь: «Смотри, я теперь не только омурайсу могу. Я тебе такое приготовлю — пальчики оближешь».

Она говорила «когда вернёшься». Не «если». «Когда».

И я вдруг поняла, что цепляюсь за эти слова прям в эту минуту.

— Такояки, говоришь?

— И якисобу. И нихон-рёри, если доживёшь.

— А карри? — спросила я, и это уже был торг.

— Карри — святое, — кивнула бабушка. — Карри научу в первую очередь. В нём всё просто: мясо, лук, морковь, картошка. И секретный ингредиент.

— Какой?

— Скажу, когда освоишь базу. Иш ты! Все тайны сразу хочешь.

Не смогла до конца, но я почти улыбнулась. Что-то внутри дёрнулось.

— Договорились.

— Вот и славно, — бабушка подошла, забрала мою пустую кружку. Её сухая, шершавая рука на секунду задержалась на моей. — А теперь спать. Завтра у тебя школа.

— Ба, ты... правда не злишься? — спросила я, когда она уже была в дверях.

Она обернулась. Кудряшки привычно подпрыгнули.

— На кого?

— На меня. За то, что... я такая.

— А какая ты? — она прищурилась.

— Не знаю. Не нормальная.

Бабушка помолчала, потом покачала головой.

— Сара. Нормальных людей не бывает, бывают живые. А живые — они все со шрамами. И внутри, и снаружи. — она помолчала. — Иди. Завтра рано вставать.

На часах было за полночь.

〰〰〰〰〰〰〰

Всю ночь я не спала. Даже не заметила, как наступило утро — об этом меня уведомил будильник.

Среда.

Ватными ногами донесла себя до ванной комнаты. Умылась ледяной водой. Кое-как почистила зубы.

Рубашка. Эта их идиотская серая юбка. Пирсинг в уши. Высокий хвост.

Уже плевать, на самом деле, что они там обо мне подумают. Раздражение резало изнутри, как будто бритвой по живой плоти. Глаза щипало, как будто я умылась лимоном.

Вместо привычного сообщения «утречко» поступил звонок.

Юдзу.

— Да, пупс. — ответила я после первого же гудка. А может, быстрее. Голос хриплый больше чем обычно. Сонный — от того, что не спала.

— Сайка, утречко! Я... я волновалась... — с облегчением выдохнула она.

— Утречко, родная...

Всё, что смогла ответить. Глаза защипало ещё сильнее.

— Ты вчера не отвечала вечером перед сном, и я...

— Знаю. Прости, пожалуйста. — прохрипела я в трубку, прижимая её к уху ещё сильнее.

Села на край кровати. Заправила ключ на шнурке под рубашку, поместив его между грудей. Выдохнула. Поджала одну ногу к груди, обхватила рукой. Юдзу на том конце шуршала одеждой — видимо, собиралась тоже.

— Ты просто заснула? — спросила она робко.

— Нет. Я не спала. Это... мне... кошмары снились.

— Позвонила бы мне.

— Не хотела тебя будить. Ты тоже устаёшь, я же вижу, как ты крутишься, как белочка в колесе.

— Ну, Сай... это не дело. Ты меня выручаешь от кошмаров, и я тебя хочу выручать. — уже увереннее сказала она.

— Понимаю. И прости.

— Ты... ты что-то не... я чувствую же.

— Не бери в голову.

— Ты меня пугаешь. — насторожилась она.

— Вечером планы есть?

— Нет, сегодня вечером после кружка рисования сразу домой. А что?

— Созвонимся, поболтаем подольше, да?

Я поправила прядь за ухо. Как обычная школьница. Хэх.

— С превеликим удовольствием, Сара-Багряный-Закат. — слышно её улыбку.

— Пха. Хорошо, Юдзу-Пурпурная-Лань. Рада это слышать. Правда...

— И я сейчас завтракать. Ты тоже покушай, ладно? — пела она.

— Да, само собой. А ты не забудь фотоотчёт, иначе я обижусь. Тарелка полная, тарелка пустая и сытый животик.

— Ну-у-у, Сайка-а-а!

— Не «Сайкай» мне тут, Ю~!

— Ладно, младшенькая! Жди свой отчёт! Бе! — фыркнула она.

— Хорошего дня, единорожка.

Я выдохнула в трубку, закрыв глаза. Представляла, как она там сейчас корчит недовольные рожицы.

— Давай, и тебе, феникс!

Конец звонка.

Опустив взгляд в пол, я усмехнулась.

Вот так. Вечером созвонимся. И поговорим. Искренне. Я должна сказать, как бы тяжело ни было. Это будет сложный разговор, но почему-то только с ней всё кажется лёгким.

Встала.

Сумка уже собрана, проверила. Тетради, пенал, кошелёк. Всё на месте. Перекинула лямку через плечо.

Спустилась вниз.

На кухне пахло мукой и чем-то жареным. Бабушка стояла у плиты, переворачивая на сковороде золотистые круги. Кудряшки сегодня были особенно дикими — видимо, спала плохо.

— Доброе утро, — сказала я, садясь за стол.

— Утро, Сара. — она не обернулась. Голос спокойный. — Блины будешь?

— Буду.

Она поставила передо мной тарелку — три штуки, с маслом. Рядом — стакан тёплого молока.

— Спасибо, ба.

— Не за что. — она выключила плиту, вытерла руки о полотенце. Потом пододвинула ко мне небольшой свёрток. — Вот. Бенто. В школу возьмёшь. Там рис, курица, немного овощей.

— Ба, ты...

— Нечего, — перебила она.

Бабушка встала и направилась к двери.

— Я в комнату. Удачной учёбы, Сара.

— Спасибо.

Дверь за ней закрылась. Тишина.

Достала телефон. Зарядка — 69%. И — три уведомления.

Юдзу: [ полная тарелка — на ней рис, рядом банан! ]

Юдзу: [ пустая тарелка — всё съела, довольна? :Р ]

Юдзу: [ живот — вот, любуйся! ]

Первые два фото я пролистала быстро, всё чётко.

А на третьем...

Зависла немного.

Юдзу полу-лежала на диване в гостиной, задрав пижамную майку чуть выше пупка. Ракурс был какой-то дурацким — снизу вверх, сбоку. Неважно.

Важен был живот.

Плоский, гладкий, расслабленный. На нем проступала бы легкая линия мышц, если бы она напрягалась, но сейчас она не напрягалась. Смуглая кожа блестела в утреннем свете, золотистым оттенком, от которого невозможно оторваться.

Всматриваясь, я пыталась понять — есть там еда или нет? Может, она наелась и живот чуть округлился? Вроде бы нет. Он был плоским, как доска. Никаких следов завтрака. Только кожа. Только загар.

Смотрела дольше, чем полагается, вглядывалась, куда-то в этот её оттенок, который напоминал о лете, о совместных прогулках. Хэх.

С: [Фотоотчёт принят! Но по последнему фото есть вопросы. Нэкогава Юдзу, вы что, беременны??? Животик-то круглый!]

Отправила. Убрала телефон. Взяла бенто, сунула в сумку.

Ответ пришёл почти мгновенно. В три залпа.

Юдзу: [ Что ты такое говоришь! Чокнутая! ]

Юдзу: [ И у меня не круглый живот! Нормальный он! Просто поела! ]

Юдзу: [ И ВООБЩЕ! АЦТАНЬ! ]

Я хихикнула в голос.

Надо же. Даже после всего. Даже после вчерашнего. Даже когда внутри всё ещё болит — она может заставить меня смеяться. Через экран и через сотни километров.

Надела кеды, схватила сумку. Вышла.

Воздух был свежим — после ночного происшествия казалось, что он должен быть другим, каким-нибудь тяжёлым, вонючим, пропахшим перегаром. Но... нет.

Странное дело. Видимо даже после самого лютого штормового ливня на небе может появится радуга.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject