Прости и миссия.

Понедельник, 21 мая.

Концовка мая — погода становится всё теплее, зелень ярче, а воздух влажнее.

Выходные позади.

Прошли как будто их и не было. Вселенская несправедливость: пять учебных дней и всего два выходных! Два дня, которые мы с Сарой провели на связи почти всё время.

На самом деле, в глубине души, я походу мечтала о чём-то таком.

Параллельные дела во время разговора весь день — Сара что-то делала по дому, я пыталась рисовать. Её голос фоном, шуршание тканей на том конце провода, её дыхание, когда она замолкала. Это даже в какой-то степени романтично. Не в том смысле, в котором показывают в дорамах, а в своём, странном и нашем. Мы просто были рядом даже через сотни километров.

Рассказала Саре, что ходила с Ахико в магазин текстиля. Он через пару кварталов от школы, но в другом направлении.

Выбирали материал для сцены (Эмма сказала, что «атмосфера должна быть нежной, но с намёком на трагедию», что бы это ни значило).

Потом посидели в кафе — маленьком, заставленном плюшевыми игрушками. Ахико показывала фотографии братиков: сорванца младшего и красавца старшего.

Сара в ответ — про бабушку («разбила чашку и прокляла всех гончаров в радиусе ста километров»), про то, что ходила на бокс уже второй раз. Я горжусь ей. Она такая сильная, но при этом женственная и хрупкая — как такое вообще возможно?

Но теперь — понедельник.

И я иду от дома не по привычному маршруту.

Сворачиваю в аллею после нашей детской площадки. Мы с Ахико договорились теперь ходить в школу вместе. Так и правда проще. Наверное.

Через пару минут я вижу её. Тихонько, этот ангел спустился с небес и сел на скамеечку в тени дерева. Сумка прижата к груди, а взгляд устремлён на голубей, которых она подкармливает крошками булочки.

— Утро, Ахико! — я махнула ей рукой, подошла ближе.

— П-приветики, Юдзу! — она встала со скамейки, отряхнула юбку. — А я тут птичек подкармливаю. Они такие... забавные. Когда клюют, у них головки так смешно дёргаются.

— Какая же ты чудесная, Ахико. Наша планета тебя не достойна...

— Пх... Юдзу... ты... — она засмущалась, глаза забегали, а пальцы привычно начали теребить край сумки.

— Я же это, шуточки. Но помни! В каждой шутке есть доля правды. Идём?

— Угу-угу. — на выдохе, почти неслышно, произнесла она, и мы пошли в сторону школы.

По дороге болтали о пустяках.

Ахико робкая, но её присутствие успокаивает. Рядом с ней не нужно быть громкой или весёлой. Можно просто идти и молчать, и это не будет неловко.

Взглядом то и дело цеплялась за непривычные элементы локаций. Это не тот маршрут, по которому мы ходили с Сарой. Нет тех ларьков, палатки со сладкими рисовыми шариками, котов сидящих на заборе в конце концов.

Но Ахико рядом — и это делает чужое чуть менее пугающим.

— Юдзу, — вдруг позвала она, замедляя шаг. Её голос стал каким-то... виноватым, что ли.

— Ась?

— Я... это... — она достала телефон, разблокировала экран. — Посмотри.

На дисплее — чат с Мако. А точнее, его входящие. Десять входящих. Десять! С восьми утра! Мемы с пингвинами. Пингвин в космосе. Пингвин на лыжах. Пингвин, который смотрит на закат с философским выражением клюва. Ещё пингвин, который обнимает тюленя. И пингвин, который, кажется, только что совершил военное преступление — на его фоне взрыв, а он стоит с невозмутимым видом.

— Ого... — я присвистнула. — Он с утра этим занят?

— Он... он всегда этим занят, — прошептала Ахико, её щёки залились вишнёво-ягодным румянцем. — Я не знаю, что ему ответить. Я уже отправила смайлик, а он всё шлёт и шлёт...

— А что за смайлик?

— Ну... просто... — она замялась. — Улыбочку.

Закатив глаза, я увидела свой затылок.

— Ахи. Такими темпами он решит, что ты равнодушна. Давай серьёзно. Отправь ему сердечко.

— С-сердечко? — её голос подпрыгнул на октаву.

— Сердечко, — подтвердила я с максимально серьёзным лицом, на какое была способна в восемь утра. — Красное. Или розовое. Или вообще анимированное, с блёстками!

— Но... это же... — она смотрела на экран, как на бомбу замедленного действия.

— Это знак внимания. Ты же не хочешь, чтобы он подумал, что тебе неинтересно?

Ахико посмотрела на меня. Потом на телефон. Потом снова на меня. Её палец завис над экраном, дрожа, как у хирурга перед сложнейшей операцией.

— Я... я отправлю... — выдохнула она. — Но только розовое.

— Идёт.

Она нажала. Секунда — и сообщение ушло. Тут же пришёл ответ — Мако прислал стикер с аниме-девочкой, которая взрывается конфетти. А следом — ещё пингвина. С сердцем.

— Видишь? — я улыбнулась. — Ему понравилось.

Ахико спрятала телефон в карман так быстро, будто он мог вырваться или сбежать. А я краем глаза заметила, как её губы тронула лёгкая улыбка.

〰〰〰〰〰〰〰

После первого урока почти весь наш класс вывалился из кабинета в коридор.

Такуми-сенсей всех прогнал, оставил только дежурных — какое-то заседание студсовета или типа того должно было пройти на неделе в нашем кабинете. Будут презентовать свою деятельность, баллотироваться, что-то такое, но я не вникала. У меня и так дел...

Мы с Ахико встали у окна, возле подоконника, напротив нашей двери. Солнце било в стекло, вырисовывая на полу жёлтые, дрожащие четырёхугольники.

Из соседнего кабинета тоже вылетел класс — параллельный. Почти всем составом. Среди них я увидела парочку до боли знакомых парней. Ямамото — щекастый задира, его тощий друг, и рядом с ними ещё пара парней. Понятное дело — одноклассники.

Парни подошли к соседнему окну, почти рядом. И один, делая вид, что обращается к другу, но достаточно громко, чтобы мы слышали, начал:

— Слушай, Ямамото, а девушки с не нормальным цветом кожи... ну, не как у людей, а такие, какие-то... подгоревшие, что ли. Они заразные?

— Да ладно, не будь расистом, — лениво ответил щекастый, вставая демонстративно спиной ко мне. Его голос был таким безразличным, будто он обсуждал погоду.

— Каким расистом, идиот? Я просто за здоровье волнуюсь. С такой, эм... смуглостью — наверное, и болезни какие-то особенные.

— Может, это не от солнца, придурки, — вступил третий — не тощий и не щекастый, с прилизанными волосами. — Может, это у них в семье так. Генетика. По материнской линии, скажем...

Голоса, такие громкие, такие нарочито-беззаботные.

В этот момент я перевела взгляд на Ахико. Она... она явно была в шоке и не знала, что делать. Ловила воздух ртом, как маленькая рыбка из диснеевского мультика, которую выбросило на берег неожиданной волной.

Печальное зрелище.

Такое же печальное, как эти оскорбления.

Даже не в лицо, а так... мимоходом, как будто меня и нет вовсе. Они уже продолжали говорить о чём-то своём — об играх и уроках.

— Юдзу... — прошептала Ахико.

— Забей. Ладно? Пожалуйста, давай не будем... — прошептала я в ответ, поворачиваясь спиной к той компании. Лбом утыкаясь в стекло окна.

Больше я не могла сказать ни слова. И не хотела. По венам в очередной раз растекалась кислотная лава.

Ахико достала смартфон, открыла чат с Мако. Отвлеклась.

А точнее, мне казалось, она решила так отвлечься. Но, кажется, она рассказала нашему другу, что тут случилось. Поняла я это по тому, как сквозь толпу учеников двух классов, столпившуюся в коридоре, шумно пробирался худой, стройный парень. В белоснежной рубашке на пару размеров больше, с каштановыми растрёпанными волосами и оранжевыми огоньками в глазах, которые горели ярче местных ламп.

— А ну дорогу! Кто не отойдет — того задавлю!

Его голос звучал как из рупора, но рупора у него не было.

Мако проносится мимо нас, врывается в круг к обидчикам. Придуркам. Громко, ярко и шумно. Одному из них — самому наглому, который начал весь этот разговор — даёт отеческого подзатыльника. Зачем-то.

Те смотрят на него с непониманием. Он смотрит на них с непониманием. Их трое, минимум, ну по факту ведь весь класс, а он один в их кругу. Но его это, кажется, не волнует.

Мако поворачивает взгляд на Ахико, пальцем указывает на одного из них — прям в нос — с немым вопросом: «эти?» Ахико еле заметно кивает и прячет глаза под свою сумку.

— Если вы ещё раз тронете Нэкогаву, я лично прослежу, чтобы вас исключили. Я серьёзно, у меня есть связи, я поговорю с директором.

Блефует. Я знаю это. Ахико, наверное, тоже. Но говорит он убедительно и громко — несколько ребят в конце коридора даже обернулись, заинтересованно вытягивая шеи.

— Воу, воу, полегче, семпай, никто никого не трогает, боже упаси! — возразил щекастый. Его голос дрогнул.

— Ты! Фамилия! — Мако взял его за плечо. По-дружески, почти ласково.

— Ямамото! — уверенно и нагло ответил тот.

— Я записал тебя в чёрный список. Если я ещё раз услышу от кого-либо, что вы обижаете девочек... — взгляд Мако стал слишком серьёзным. На миг он перестал быть «Мако-который-смешит-всех» и стал кем-то другим. Кем-то, кому лучше не перечить. — ...Этот год вы в школе не доучитесь. Всё! Разошлись!

Обидчики отступили в сторону — больше для вида, чем серьёзно. Отошли к стене, делая вид, что обсуждают что-то своё, больше не пытаясь ничего возразить.

Мако сделал несколько шагов к нам. Остановился, переводя дух. Его грудь тяжело вздымалась под белой, расстёгнутой на две пуговицы рубашкой.

— Андо, Нэкогава. Ну вы чего? — тепло произнёс он. — Нельзя терпеть такие вещи. Вы сразу маякуйте, мы же тут все рядом.

— М-маякнула... — сказала Ахико.

— Ты не маякнула, а мяукнула! Хи-хи. Но тоже считается! — хихикнул он, и его лицо снова стало прежним — озорным, открытым, почти детским. Потом кивнул мне. — Удачной учёбы, младшенькие.

Мако растворился в толпе так же быстро, как появился.

— Ахи, не стоило его звать, — прошептала я, комкая низ юбки. Ткань под пальцами была влажной от пота.

— А что было делать? — с неожиданной твёрдостью спросила она. В её серо-голубых глазах, обычно таких робких, зажёгся огонёк. Слабый, но живой.

— Не знаю, просто...

В этот момент меня перебил голос. Щекастый Ямамото приближался со спины.

— Старших позвала? — голос приторно-сладкий. — Он через полгода выпустится, а нам здесь ещё два года жить.

Он бросил это мимоходом и ушёл, не дожидаясь ответа. Даже не взглянул на меня. Потому что я для него — не человек. Я — мишень. Или просто пустое место.

Боже... сколько можно.

〰〰〰〰〰〰〰

Репетиция в тот день была назначена на поздний час.

После уроков зал был свободен, и мы (Эмма, Мако, Горо и я) собирались там уже в шестом часу вечера. Ахико, по обыкновению, должна была сидеть на матах и тихо болеть за нас (а на самом деле — наблюдать за Мако краем глаза). Но сегодня её не было — мама попросила посидеть с братиком.

Эмма уже сидела в своём «режиссёрском кресле» и что-то помечала в блокноте. На ней была простая чёрная водолазка, без её обычного театрального блеска.

Горо стоял у сцены, поправляя свой дурацкий нагрудник из фольги.

Мако носился по сцене, размахивая руками и репетируя свою коронную смерть в сотый раз.

— Мако, умри тихо и бесповоротно, — устало сказала Эмма, не поднимая головы от блокнота.

— Тихо — это неэффективно! — возразил он, поднимаясь с пола и отряхивая брюки. — Зритель должен прочувствовать момент!

Потом Мако переключился, заметив меня.

— Нэкогава, — позвал он, подходя ближе. Его голос был непривычно тихим — для него, по крайней мере. — Ты как?

— Нормально, — ответила я, отводя взгляд.

Но он не отставал. Остановился напротив, заглядывая в лицо.

— Я серьёзно. С утра было то ещё... — он запнулся, подбирая слова. — Ахико рассказала. Ты как?

— Я сказала: нормально. — Я взяла сценарий, лежавший на краю сцены, и сделала вид, что внимательно изучаю свои реплики.

— Нэкогава... — настойчиво повторил Мако.

Горо, который до этого молчал, вдруг поднял голову. Его взгляд стал острым. Он смотрел не на Мако, а на меня.

— Что случилось? — спросил он.

— Всё в порядке, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Не в порядке, — возразил Горо и шагнул ко мне. — Я уже слышал, и... должен был вмешаться. Прости.

Эмма и Мако переглянулись. Эмма сделала знак Мако — и тот, хотя и нехотя, отошёл в сторону, сделав вид, что изучает декорации.

Горо взял меня за локоть, легко и почти невесомо. Повёл в конец зала, за тяжёлый, бархатный задник.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, когда мы остановились.

— Хочу поговорить. Наедине.

— Нам не о чем...

— Есть. — он смотрел прямо на меня. В его синих глазах, обычно таких спокойных, была какая-то отчаянная решимость. — Я идиот. Я знаю. И мне жаль.

— Ты о чем?

— Да обо всём. — Горо провёл рукой по лицу, будто устал. — Тот день у фонтана. Я повёл себя как последний дурак. Я...

Замолчал. Собирался с мыслями.

— Я пытался поцеловать тебя, — наконец выдохнул он. — После того как... после того как Эмма призналась. И я ей отказал. А потом... побежал к тебе. Как будто... как будто ты могла стать заменой. Утешением. Это было мерзко. По отношению к ней. И к тебе.

Слова застревали у меня в горле, поэтому я молчала.

— Я много думал об этом, — продолжил Горо. — И понял, что не извинился. По-настоящему. Не просто «прости, если что», а нормально. За то, что не подумал о твоих чувствах. За то, что не замечал, как тебе тяжело.

— Откуда... Кхм... — голос сорвался. Я прочистила горло. — Откуда ты знаешь, что мне тяжело?

— Это видно, — сказал Горо просто. — Ты улыбаешься, но глаза... они грустные. Я не понимал. А теперь... теперь, когда Сары нет рядом, это стало ещё заметнее.

Он сделал шаг ближе. Не угрожающе. Скорее... неуверенно. Как будто боялся, что я отступлю.

— Я не буду говорить, что всё понимаю, — сказал он. — Не буду лезть с непрошеными советами. Но... если захочешь поговорить. Или просто чтобы кто-то был рядом. Я здесь. Не как... — он запнулся, подбирая слово. — Не как семпай, который «должен защищать младших». А как... как просто твой друг, которому ты не безразлична. Если ты, конечно, захочешь.

— Горо...

Внутри всё смешалось. Облегчение — от того, что он наконец извинился. Неловкость — от того, что это произошло так... поздно? Или вовремя? И благодарность — глухая, почти болезненная, от того, что он не предлагает «решить все проблемы», не обещает «разобраться с обидчиками», не пытается быть героем.

— Спасибо, — наконец выдохнула я. — Я... я подумаю.

Горо кивнул.

— Хорошо. — он развернулся, сделал шаг к выходу из-за кулис. — И... прости, что не извинился раньше.

— Лучше поздно, чем никогда, — тихо сказала я ему в спину.

Его плечи чуть расслабились.

Мы вернулись в зал.

Эмма и Мако делали вид, что ничего не заметили. Эмма поправила сценарий, Мако снова начал падать на пол, изображая новый вид агонии.

В голове было пусто и шумно одновременно.

Но где-то глубоко, на самом дне, зарождалось что-то тёплое.

〰〰〰〰〰〰〰

Вернувшись вечером домой, первым делом я проверила уведомления на телефоне.

Пусто.

Вторым делом я стянула с себя обувь, скинула юбку прямо тут на пол, пиджачок повесила на крючок, расстегнула рубашку.

Дом уже заливался оранжевым свечением заката. Тишина стояла такая, от которой режет уши, но я ведь должна уже привыкать к ней.

В таком виде я прошла на кухню и заварила пачку заварного рамёна. Лапша с некоторыми мелкими дополнениями — сушёными водорослями, крошечными кубиками тофу, которые плавали в бульоне как одинокие острова. Вредно, но вкусно. Напомнило Сару почему-то. Она тоже вредная и тоже вкусная, в каком-то смысле.

Сидела, ужинала в тишине. Напротив, в гостиной, у дивана стоял Генерал Единорог. Он как будто смотрел на меня пуговичными глазами и умолял включить музыку.

— Прости, плюшевый сторож, это вынужденная мера, — ответила я ему, откусывая нить лапши.

Он как будто моргнул.

— Эй, не моргай мне тут! Я же должна привыкать? Не гоже расклеиваться каждый раз, когда я возвращаюсь домой! И вообще отстать! — я пригрозила ему палочками.

Единорог смиренно промолчал. Ну, молчание — знак согласия. И то правда.

Уведомление!

Чуть не уронив палочки — а точнее, уронив, но в коробку с рамёном, что не так страшно, — я подвинула к себе смартфон, ткнула. Это мама ответила. Может говорить. Я тут же нажала на кнопку вызова, втягивая в себя ещё порцию лапши так быстро (втянув щёки до безобразного состояния — Сара точно бы это как-то прокомментировала!), что бульон слегка расплескался.

Мама сняла трубку после трёх гудков.

— Добрый вечер, дочь! — голос мамы тёплый, на фоне слышно шипение масла на сковороде.

— Мамуль! Привет! Готовишь? — я сразу оживилась. Даже голос стал выше, будто я снова маленькая.

— Готовлю! Хах. Представляешь, выдался свободный вечер. А я вместо того, чтобы сходить в сауну при отеле — закрылась в номере, набрала продуктов и готовлю нормальную еду! Невозможно питаться их европейской кухней и бизнес-ланчами! — с лёгкой жалобой в голосе ответила мама. И тут же спросила: — А ты там как питаешься?

— Понятненько! Что-то вкусное готовишь, да? Жареное, судя по звуку? — спросила я, пытаясь уйти от темы.

— Якисоба. Поджариваю овощи, курочку... Так ты не ответила, малышка.

— Ну я... быструю лапшу быстро заварила! Хэ-э-э... — я замялась, опустив взгляд в коробку, где плавали одинокие водоросли.

— Так, так. Сары на тебя нет! Когда вы вдвоём зависали, ты всегда готовила нормально! — мама задумалась и добавила, чуть мягче: — Ну, почти всегда.

— Ну это... наверное, да. Не знаю. Вообще-то Сара тоже любитель вредностей! Без неё я хотя бы не ем каждую неделю пиццу и бургеры! — попыталась оправдаться я.

— Зато ешь заварную лапшу и... чем ты там завтракаешь, хлопьями своими, да?

— Ма-а-а-ам! Я же недавно накупила йогуртов и всё такое! — я старалась, чтобы мой голос звучал по-взрослому.

— Ну ладно-ладно. Но я всё равно напишу Сарочке, чтобы она провела с тобой профилактическую беседу, — в голосе мамы сквозила такая знакомая, тёплая издевка.

— Не! Не надо профилактических бесед! Она заставит меня присылать ей фотоотчёт не только тарелок с едой, но и потом пустых тарелок, а потом и моего набитого раздутого живота как доказательство, что я наелась, а потом ещё чего похуже, мам! — слова лились потоком, и я почти видела, как мама улыбается на том конце провода.

— Аха, девочки мои. Скучаю по вам обеим. — она вздохнула, и шум масла на сковороде стал чуть тише — видимо, убавила огонь. — Ну рассказывай, как там у тебя?

Палочки застыли над коробкой. В голове вдруг зашумело — тем самым шумом, который я старательно затыкала весь день. Тишина в трубке стала почти осязаемой, и мама не торопила. Ждала.

— Мам... — начала я и запнулась.

— Я слушаю, дочь.

— У меня в школе... — я сглотнула. — Меня там... обзывают. Из-за кожи. Говорят, что я «подгоревшая» и «заразная». И что это, наверное, генетика по материнской линии.

Слова выпадали тяжёлыми камнями. Не смотрела в телефон — смотрела на Генерала Единорога.

— Это те самые ребята, которые в столовой тогда? — голос мамы стал ровным, почти без интонаций. Но я знала — это признак того, что она злится. Не на меня. На ситуацию.

— Да... Они сегодня при всех, в коридоре. Не в лицо, а так... мимоходом. Как будто меня нет. Как будто я... пустое место. Ахико была рядом. Она... она не знала, что делать. Позвала Мако. Он прибежал, наорал на них, пригрозил, что исключат. Но они сказали, что он через полгода выпустится, а мне здесь ещё два года... — голос дрогнул, я закусила губу, чувствуя, как на глаза наворачивается влага.

— А Горо?

— Горо... — я выдохнула. — Горо сегодня извинился. Нормально. Не как до этого. Сказал, что был идиотом. Что не заметил, что мне тяжело. Сказал, что если я захочу... он просто будет рядом.

— Это хорошо, — тихо сказала мама. — Что ещё сказал?

— Сказал, что я улыбаюсь, но глаза грустные. Оказывается, он всё это время видел. Просто... не понимал, что видит, наверное. Или типа того.

Мама молчала. Слышно, как она помешивает что-то на сковороде — размеренно, успокаивающе.

— А Сисэ... Ну, та новенькая в кружке. Она... она странная! Говорит, что перевелась из-за меня. Что хочет научиться рисовать «как я». Это... приятно, наверное. Но немного пугает. Она смотрит на меня так... будто я картина, которую она пытается понять.

— Ты ей показывала свои работы?

— Нет. Обещала на неделе.

— Покажи. Не бойся.

— Я не боюсь. Я просто... Не знаю.

Повисла пауза.

— А Сара знает? — спросила мама тихо. — Про то, что тебя задирают?

— Нет. — я покачала головой. — Я не хочу её расстраивать. У неё там... и своих проблем хватает. Наверное.

— Ты права, Юдзу. У неё своих проблем много. Но... Она бы хотела знать. Потому что... когда те, кого мы любим, скрывают от нас боль, мы чувствуем, что нас не пускают. Что мы недостаточно близки. Ты понимаешь?

В горле снова встал ком.

— Я не говорю, что ты должна ей рассказать. Это твоё решение. Но помни: она сильная. И она тебя любит. Не лишай её права быть рядом, даже на расстоянии.

— Понимаю, — наконец выдохнула я.

— Вот и хорошо, — голос мамы снова стал теплее. — Знаешь, Юдзу... я тобой горжусь. Тем, как ты держишься. Тем, что не боишься говорить. Тем, что даже когда страшно — ты идёшь в школу, рисуешь, репетируешь. Это не каждому дано.

— Ма-а-ам... — простонала я, чувствуя, как щёки заливает жаром.

— Я серьёзно. Мы справимся. Все вместе. Ты, я, Сара. Даже этот твой Генерал Единорог, наверное. — она усмехнулась. — А теперь давай, доедай свою вредную лапшу и обещай мне завтра съесть что-нибудь нормальное. Хотя бы яйцо. Или овощи.

— Обещаю, — улыбнулась я.

— Целую, дочка. Скучаю.

— И я, мамуль. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Юдзу.

Мы попрощались.

Положила трубку и ещё несколько секунд смотрела на тёмный экран, где отражалось моё собственное, немного растерянное лицо.

А потом я ахнула, когда увидела, как уже поздно. Часы на кухне показывали почти девять. Убрала посуду, сделала вид, что на кухне порядок и поднялась на второй этаж.

Зайдя в ванную, чтобы принять вечерний душ перед сном, я скинула с себя остатки одежды — расстёгнутую рубашку, трусики и один носок. Второй, видимо, остался где-то на первом этаже. Сняла заколку, положила у раковины. Телефон с музыкой (я всё-таки её включила — какой-то плейлист с гитарой) поставила на полку, а сама встала под душ, слегка задвинув шторку.

Тёплая вода полилась на голову. Я простояла так, наверное, с минуту, просто медитируя под шум воды и аккуратные переборы струн из динамика. С каких пор я думаю о медитации?

Только я хотела взять мочалку, потянулась за ней, как телефон завибрировал. На экране — «Сара». Он чуть не упал с полки, я успела принять вызов рефлекторно, ткнув на какую-то кнопку на экране. Оказалось, я приняла видеозвонок.

На экране показалась физиономия Сары.

В полумраке комнаты, при тусклом свете ночника, она сидела у изголовья кровати, поджав одну ногу под себя. На фоне — выцветшие обои в цветочек. На ней — простая бежевая футболка, вырез которой сполз на одно плечо. Волосы распущены, и в полумраке её красные пряди казались почти чёрными.

— Ю~! Приём! Рядовой диверсант Сара-Багряный-Закат требует доложить обстано... — начала она заливисто, но тут же запнулась.

Увидела.

Увидела, что я стояла в душе, мокрая, с мыльной головой, и пыталась спрятаться за шторкой так, чтобы меня совсем не было видно в кадре. На мини-окошке в углу я видела, что ей видно, как моя голова с мокрыми, потемневшими от воды фиолетовыми волосами торчит из-за шторки. И плечо с линией загара. Быстро одёрнула шторку повыше, чтобы скрыть плечо, но лицо осталось в кадре.

— Ты чего там? В ванной? И зачем прячешься? Мы же всегда вместе мылись...

В её голосе — недоумение. Даже, наверное, лёгкая обида.

— Не привыкла... то есть, просто... не знаю! Привет! — выпалила я с запинками, чувствуя, как щёки заливаются краской.

— Ага. Ну ясно. Ладно, — отозвалась Сара уже спокойнее, но в её тоне всё ещё сквозило что-то… колючее.

— Сай, как у тебя там? — спросила я, отпустив шторку. Кажется, я нормально за ней укрылась в принципе. Взяла мочалку, нанесла гель, стараясь, чтобы руки не дрожали.

— Да так. Норм. Я просто это... у тебя занято было весь вечер, поэтому... — она всё ещё смотрела пристально в экран.

— А! Ну я с мамой разговаривала, прости!

— Э, нашла за что говорить «прости», — буркнула Сара. — Мама как?

— Передавала тебе привет. Сказала, что скучает по нам обеим, и что... ну... и вот! — я намыливала голову ванильным шампунем, и пена стекала по шее, по ключицам, собиралась на груди.

— Я тоже по ней скучаю. И по тебе, дура, — коротко ответила Сара.

— И я. Знаешь, ты бы сейчас сказала... — я притворно скорчила голос, пародируя её хрипотцу и наглость: — «О, Юдзу, нюх-нюх, пахнет ванилько-о-ой!» Хи-хик!

— М-м. Как день прошёл?

Вода в душе стала вдруг громче моих мыслей.

— П-прошёл. Вроде ничего.

— О, погоди. — Сара придвинула смартфон к себе, экран осветил её лицо — видимо, она свернула видео и открыла что-то другое. — Мама Наоми написала. Прочитать?

— Прочитай! — но сердце ёкнуло. Я догадывалась, что там.

— Пишет: «Доченька, у меня разведданные касательно рядового Юдзу-Пурпурная-Лань. Солдат не питается достаточным количеством полезных элементов...» — Сара сделала паузу, хихикнула в кулак, судя по звуку, продолжила: — «...молодому, растущему (в некоторых частях тела особенно растущему — это я от себя добавила) организму необходимо правильно питаться. Поручаю тебе ответственную миссию — проследить за её рационом со всей подобающей строгостью. Целую, скучаю. Мама Наоми».

— Ты... реально??? — я пискнула, аж мочалка упала к ногам.

Нагнулась, чтобы её поднять. Сара всё равно свернула видео — ничего не заметит.

— О, СТРАТЕГИЧЕСКИ ВАЖНЫЙ ОБЪЕКТ НЕ ПРИКРЫТ! — раздался крик в трубке.

Заметила.

— Сайка, блин! — выкрикнула я, выпрямляясь, и поспешно дёрнула шторку.

— Ладно, давай, Юдзу. Делай свои дела. Пока. — Сара бросила трубку, отключив созвон.

В ванной снова остался только шум воды.

Вылезла из душевой, вытерлась, посмотрела в зеркало. На меня смотрела девушка с мокрыми фиолетовыми волосами, покрасневшими щеками и глазами, в которых застыло что-то среднее между смущением и облегчением.

«И как сказать правду?» — крутилось в голове.

Нанесла крем на лицо, расчесала волосы, надела чистое бельё и мягкую, розовую пижаму. Потом прошла в комнату, залезла под одеяло.

В чате светилось сообщение от Сары:

Сара: [С завтрашнего дня. Каждый приём пищи — фотоотчёт, трёхэтапный. Полная тарелка, пустая тарелка и твой животик. Если условия будут нарушены, добавится 4-й этап, о котором тебе лучше не знать. Без обид, это приказ вышестоящего командования. Спокойной ночи.]

Невозможно было не улыбнуться. Ответила тут же:

Ю: [ Ты меня пугаешь... Сладких снов, Сай :* ]

Сара: [ :* ]

Экран погас.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject