— Ха-ха-ха-ха-ха! — Громкий и заливистый смех директора Альбрехта разнёсся по кабинету.
Он хохотал, схватившись за живот, точь-в-точь как старик, играющий в шахматы на углу деревенской улицы.
Бенедикт, наблюдавший за этим без единого движения, заговорил низким, спокойным голосом:
— ...Вы собираетесь просто так это спустить?
— Из-за подобной ерунды?
Альбрехт вытер слёзы в уголках глаз тыльной стороной ладони.
— Ну так что, пострадавших студентов ведь не было?
— Ни одного.
— Ну вот и славно.
— Если отбросить вопрос последствий, дисциплинарные меры всё же строго необходимы.
— Всё в порядке, всё в порядке.
Альбрехт поднял чашку чая, а уголок его рта всё ещё подёргивался от веселья.
— Магические происшествия в Академии — далеко не редкость. Согласен?
Бенедикт на мгновение заколебался, а затем снова заговорил:
— Это не было похоже на обычную магию.
— И всё же ты сам сказал, что никто не пострадал.
— Даже так, дисциплинарное взыскание определённо оправдано.
Альбрехт поставил чашку и посмотрел на Бенедикта.
На его лице всё ещё читалась игривая непринуждённость, но взгляд за стёклами очков стал гораздо глубже.
— Если бы мы разбирали дисциплинарные проступки по поводу каждого пустякового инцидента, этому не было бы конца. Хех... Да ведь и ты в свои студенческие годы нанёс немалый ущерб имуществу, разве нет? Если мне не изменяет память, ты снёс целую колонну главного здания...
Выражение лица Бенедикта почти незаметно посуровело.
— ...Как далеко в прошлое вы решили заглянуть?
— Та самая эпоха, которую ты называешь «далёким прошлым», — это именно то время, в котором сейчас живут эти дети.
Бенедикт замолчал, видимо, не в силах найти подходящий ответ.
Альбрехт не стал нарушать это молчание и вместо этого неторопливо снова поднёс чашку к губам.
После долгого, напряжённого противостояния Бенедикт уступил первым:
— ...Понял. Однако остаётся факт: это происшествие случилось в то время, когда дисциплинарное взыскание уже действовало. Я позабочусь о том, чтобы дело было закрыто на надлежащем уровне.
— Да, да, держи его на надлежащем уровне. Надлежащем.
Альбрехт слегка махнул рукой, словно говоря: ты сделал достаточно.
Всем своим видом он показывал, что обсуждать больше нечего.
После того как Бенедикт закрыл дверь и вышел, в кабинете директора воцарилась недолгая тишина.
Альбрехт бросил взгляд в окно, а затем тихо рассмеялся про себя:
— Какой любопытный ребёнок.
◇ ◇ ◇
Для Эрика каждое мгновение исправительных работ по уборке было колоссальным испытанием на выносливость.
Этот безродный ублюдок, постоянно действующий ему на нервы. Два идиота, которые позволяли вертеть собой как дураками. И этот безродный ассистент преподавателя, наблюдавший за всем зрелищем с явным весельем, словно за каким-то развлечением.
Всё, что попадало в поле его зрения, с жестокой эффективностью испытывало его терпение на прочность.
«Мы едва миновали половину пути.»
Он понятия не имел, как пережить всё оставшееся время.
Казалось, будто что-то горячее и взрывоопасное вот-вот вырвется откуда-то из глубины его души ещё до того, как он закончит.
Единственным, что хоть как-то удерживало его рассудок, было понимание: он не может позволить себе ещё один инцидент — нельзя допустить, чтобы тяжесть наказания увеличилась ещё сильнее.
Если он устроит ещё одно представление, то нанесёт семейному имени непоправимый ущерб.
Нет...
Но неужели семейное имя действительно было здесь важнее всего? Или всё-таки его собственное?
Мысли спутались в клубок, и удушающее чувство никак не проходило.
Почему бешеная собака — это бешеная собака?
Потому что это зверь, которому нечего защищать и нечего терять, — на его пути нет никаких преград.
Он не мог позволить и дальше помыкать собой. Он не мог проявлять слабость. Он не мог больше поддаваться на эту дешёвую провокацию.
«Что мне делать?»
Эрик сжал испачканную грязью руку так крепко, что костяшки пальцев едва не треснули, и уставился в пол налитыми кровью глазами.
Виго и Сорен наблюдали за ним со стороны с тревожными лицами.
Многолетний опыт подсказывал обоим: Эрик сейчас представлял собой бомбу замедленного действия, которая взорвётся в то же мгновение, стоит кому-то его коснуться.
Если кто-то из них попытается неуклюже его утешить, вся накопившаяся ярость, которую Эрик сдерживал в себе, обрушится на них — это было очевидно.
Ситуация со всех сторон была абсурдной. Но что они могли поделать?
Оба сухо сглотнули и начали дюйм за дюймом пятиться назад.
— Э-эй... ребята, отличная работа сегодня, — Виго решился начать разговор едва слышным шёпотом, нервно бегая глазами.
Сорен подхватил, словно только и ждал этой подсказки:
— Да, хорошая работа. Давайте на этом закончим и... увидимся завтра.
Несмотря на все их попытки сгладить углы и ускользнуть, холодный голос Эрика прорезал коридор:
— Виго. Сорен.
— А? Что? — оба замерли как вкопанные, словно марионетки, у которых резко натянули нити.
Эрик всё ещё не отрывал взгляда от пола. Он заговорил низким, глухим тоном:
— ...Завтра, если этот ублюдок попытается заговорить с вами или откроет рот — не отвечайте.
— А? О, да, конечно! Мы ведь всё равно не его уровня...
— Я не просто говорю вам не отвечать, — Эрик медленно поднял голову. В свете коридорных ламп в его глазах читалось нечто гораздо более глубокое, чем злость, — вязкое, бесцельное презрение, пропитавшее всё его существо. — Ведите себя так, будто его не существует. Что бы он ни делал, притворяйтесь, будто его нет перед вами. Если я увижу, что хоть один из вас ведётся на единое слово из пасти этого ублюдка...
Эрик не стал договаривать, но Виго и Сорен всё прекрасно поняли.
Это было предупреждение, за которым стоял авторитет имени великого дома, использованный в качестве приказа.
— Д-да. Поняли.
— Я обязательно буду иметь это в виду!
Глядя на то, как они лихорадочно кивают, Эрик сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.
«Пока что мне нужно терпеть.»
Эрик стиснул зубы, сопротивляясь разумному выводу, к которому пришёл сам.
Но вопреки его попыткам успокоиться, в его груди медленно разгоралось тёмное пламя.
«Неужели? Вот так просто? Нет... нет. Это совсем на меня не похоже.»
Терпеть... Это было совершенно не в его духе.
Ни разу в жизни он не оставлял подобное оскорбление без ответа.
Носить в себе это грязное чувство и просто проглотить его — это было, по правде говоря, совершенно не тем, как поступил бы Дейлент.
«И что же ты тогда собираешься делать — сам разберёшься с этим безродным ничтожеством?»
Нелепая мысль. Убийство мага было строжайшим табу.
Каким бы великим ни было положение семьи, существовали границы.
Неужели он действительно думал, что всё ещё длятся былые времена жёсткой социальной иерархии? Если уж на то пошло, именно в ту эпоху сила родословной имела реальный вес — когда быть магом означало быть дворянином, и не нужно было спорить о происхождении.
Убийство дворянина.
Вес этих слов был отнюдь не мал.
«Безродный, безродный...» — неужели он повторял это так рефлекторно, так естественно, что действительно начал верить, будто в его жилах течёт какая-то особенная кровь, отличающая его от всех остальных?
Дейленты, каким бы возвышенным ни было их чувство избранного превосходства, никогда не были дураками.
Будь они дураками, они бы изначально никогда не попали в список Десяти Великих Домов.
Даже дискриминация по происхождению была, в конце концов, не более чем инструментом.
«А что, если никто никогда не узнает?»
...Нет. Идти на такой риск из-за кого-то подобного — Эрик взял себя в руки с холодной ясностью.
— Хм-ф...
Он запустил руку в волосы, и выражение его глаз сменилось более спокойным.
«Бесполезно.»
— Пошли.
Эрик повернулся и пошёл вперёд один, не оглядываясь.
Виго и Сорен поспешили за ним, и длинные тени троих парней скользнули по тёмной стене коридора и исчезли.
◇ ◇ ◇
Если бы вы остановили любого проходящего мимо студента и спросили, какое занятие самое скучное, большинство дало бы примерно одинаковый ответ — пусть и с некоторыми различиями.
Если отбросить личные предпочтения касательно самого предмета, в основе этих различий оставалась одна непреложная истина — всё дело в том, кто именно преподавал.
В конце концов, умение удерживать внимание студентов, не позволяя им витать в облаках, было одной из фундаментальных компетенций преподавателя.
В этом смысле профессор, стоявший сейчас передо мной — непоколебимый и непреклонный, словно отвесная скала, — являлся хрестоматийным примером некомпетентности.
Достаточно было взглянуть на его безразличное отношение, словно его совершенно не волновало, успевают ли студенты за материалом или нет.
И всё же у него было поразительное чутьё на тех, кто откровенно бездельничал, и он раздавал штрафные баллы со сверхъестественной точностью. Каждый раз, когда наступало время занятий этого профессора, студенты чувствовали, как из аудитории словно выкачивают весь воздух.
— После Сумерек Таинств маги постепенно утратили изобилие маны и былое могущество. Мудрецы, некогда способные одним жестом стирать с лица земли города, больше не могли владеть прежней силой. Было разработано бесчисленное множество мер, чтобы вернуть это величие, однако с каждым последующим поколением мана лишь ослабевала, — плоский, бесцветный голос профессора разносился по аудитории, пока он обводил студентов бесстрастным взглядом. — В конце концов они без сопротивления приняли реальность и пришли к выводу: если ответ нельзя найти внутри, придётся искать его снаружи. Именно в этот момент началось серьёзное изучение посохов, гримуаров и бесчисленных артефактов. Примерно тогда же легендарные реликвии, наделённые мифической силой, начали утверждаться в качестве незаменимых инструментов современной эпохи.
Его слова, без сомнения, имели важное значение, но с каждым произнесённым предложением глаза студентов всё больше стекленели.
— Если доступной маны недостаточно, черпайте её извне. Если и этого мало, воля отдельного мага должна быть отточена до предела. Но когда наступали пределы, которые одна лишь воля преодолеть не могла, они обращались к совершенствованию своих инструментов и окружения. Развитие посохов и гримуаров до их нынешнего вида — результат этого отчаянного компромисса.
Профессор нарисовал сложную схему магических символов в углу классной доски.
— Формула — это устройство, которое помогает передать нашу волю миру с большей точностью. Подумайте вот о чём: что сложнее — зажечь спичку или разжечь огонь под водой? Первое под силу даже ребёнку, второе же вызывает трудности даже у опытных магов. Но что, если бы у вас было взрывное устройство, изготовленное с чёткой и конкретной целью? Получение пламени под водой становится задачей, которая не представляет особой сложности даже для ребёнка, — он постучал пальцем по замысловатому рисунку. — И всё же, даже при этом существуют чёткие пределы маны и воли отдельного человека. Вот почему мы используем посохи как средство хранения и усиления маны, а гримуары — для восполнения того, что не может обеспечить наше собственное намерение.
Сухой взгляд профессора обратился к студентам, чьи веки стали такими тяжёлыми, словно в аудиторию пустили усыпляющий газ:
— Вы думаете, что гримуар — это просто инструмент, облегчающий сотворение заклинаний? Что-то, что хорошо, если сделано из дорогих материалов, и посредственно, если из обычных? Слушайте внимательно. Гримуар — это не просто инструмент. Гримуар — это сосуд, хранящий волю и мысли мага. Те дорогие гримуары, которые вы носите с собой, те, что великолепно работают с самого первого использования, — это предметы, которые когда-то хранили души великих магов.
Я уже был на грани того, чтобы отключиться под действием чего-то, похожего на мощное гипнотическое заклинание, но слова профессора заставили меня хлопнуть себя по колену.
*Хлоп.*
«Конечно... так вот оно что.» Неудивительно, что у этих людей внезапно оказалась огневая мощь, с которой шутки плохи.
Так значит, в конце концов, всё дело в зависимости от снаряжения?
«Вам следовало бы использовать базовое снаряжение, как у меня.»
У мага должно быть хоть какое-то самоуважение. Кто вообще пользуется гримуаром, в который запечена чужая душа?
Чем это отличается от того, если бы кто-то другой сдавал за тебя экзамен? Разве я не прав?
Правильный путь — верный путь — заключался в том, чтобы начать с пустого сосуда и полностью заполнить его собственной волей, выковывая свой собственный гримуар с нуля. Прямо как я.
...Тот факт, что мой гримуар всё ещё оставался практически пустым, я пока решил отложить в сторону.
«Вот она, мечта.»
Гримуар, обтянутый кожей какой-то безымянной рыбы, — тот самый, который всегда казался невесомо лёгким, — казалось, снова удобно лёг в мою ладонь.
Чистая базовая комплектация. Ничего лишнего, только моя собственная воля.
Возможно, сейчас моя огневая мощь уступала остальным, но эта лёгкость была доказательством того, что я честен как маг.
Я удовлетворенно покрутил ручку и скользнул взглядом по пустой первой странице.
— Хм?
«Почему она выглядит так, будто потемнела? Испачкалась?»
Раньше она определённо была чистого синего цвета со слабым мерцанием — слегка темноватой, но безошибочно синей. Теперь же почему-то цвет по краям казался каким-то блёклым и безжизненным.
Потёртые части, если уж на то пошло, на самом деле выглядели даже чище, чем раньше.
Я потёр кожаную поверхность пальцем, но ничего не стёрлось.
Ощущалась лишь гладкость, передающаяся на кончик пальца, — словно сама кожа изменила цвет изнутри.
«Любопытно. Ничего не понимаю.»
◇ ◇ ◇
Переводил: Afmos
Редактировал: Afmos