— О великие кузни, во что же обратились эти земли?.. — сокрушённо выдохнула женщина-дворф, окинув взором бескрайнюю равнину — вернее, то, что некогда ею было.
Ныне перед ней простиралась лишь мёртвая, выжженная пустошь: сочная плодородная почва обратилась в прах, превратившись в безжизненную, серую пыль. Зная, что в этой земле не уцелело ни единого живого микроорганизма, Рош’лин понимала: на исцеление природы уйдут долгие столетия.
В конце концов чародейка отвела взор: даже магу её величия было невмоготу долго смотреть на это пепелище. «Враг слишком силён, — невольно мелькнуло в голове у дворфийки. — И откуда только взялись эти проклятые твари?! Мои прорицания даже истока их не показывают! Вылезли из какой-то инфернальной преисподней, не иначе».
Закипая от ярости, Рош’лин тяжело задышала: все её метр шестьдесят роста клокотали слепым гневом, направленным на чудовищного врага, о котором они не знали толком ничего.
Подошедшая сзади воительница отряда Се’лим — одна из немногих оставшихся в живых Серебряных эльфиек — тяжело вздохнула и привычным движением опустила пепельно-серую ладонь на макушку невысокой подруги, без зазрения совести используя её голову как подлокотник:
— Не кручинься, Рош. Мы истребим эту скверну. Веруй.
Как ни горько было Рош’лин это признавать, эльфийка оказалась права — как, впрочем, и всегда. Забавная ирония судьбы: более дикая и свирепая из них двоих на поверку оказалась куда мудрее. «Полагаю, вечная молодость даёт о себе знать. Везёт же некоторым». Дворфийка всегда втайне завидовала бессмертию Серебряных эльфов, но при всей своей тоске по безграничному веку она искренне любила Се’лим — пускай та временами и доводила её до белого каления.
Вместе со Спасителем они делили походный быт больше десяти лет, сплотившись в бесчисленных смертоносных битвах, где спасали друг другу жизни по меньшей мере раз пять.
По расхожим байкам эльфы и дворфы терпеть друг друга не могли, но совместное выживание в пекле сближает покрепче любых клятв.
Рош’лин вздохнула и стряхнула руку эльфийки со своей макушки, поворачиваясь к замершему в ожидании отряду:
— Прямо сейчас я ничем не смогу вернуть эту землю к жизни. Враг выпил её магические соки досуха, пожрав саму её суть… — произнесла она, всё ещё не сводя мысленного взора с безжизненных просторов, стоящих на грани полного распада.
Заметив её колебания, лидер их отряда — Спаситель — слегка прищурил серые глаза, в глубине которых теплились едва заметные искры:
— Я слышу в твоих словах «но».
Кивнув человеку, чародейка досадливо махнула рукой:
— Потребуются века, но я могу соткать скрепляющее заклинание. Оно засеет мёртвую равнину семенами животворной энергии. Лишь один из нас доживёт до того дня, когда эти всходы дадут плоды, но если землю оставить в покое — она расцветёт первозданной красотой.
Выслушав её, человек степенно наклонил голову:
— Всё, что способно исцелить этот мир, должно быть исполнено. Мы разобьём лагерь на три дня, прежде чем ступить в пустоши. Сумеешь ли ты завершить плетение за отведённый срок?
Рош’лин насмешливо фыркнула:
— Ты говоришь с величайшим магом этого тысячелетия! Неужели ты всерьёз полагаешь…
Холодный, немигающий взгляд Спасителя мгновенно сбил с неё спесь:
— …Дай мне два дня. Я сотворю заклинание прямо посреди мёртвой земли — там его отдача будет наивысшей.
Человек молча кивнул и неслышно отошёл прочь, оставив дворфийку в компании зверолюда и совсем крошечной женщины из скрытного народца гномов — расы, внешне схожей с дворфами, но всецело посвятившей себя алхимии и тонкой механике вместо наковален и горнов.
Рош’лин бросила на гномку полный сочувствия взгляд: её народ первым принял на себя удар безымянной орды, и от некогда великой цивилизации уцелело лишь несколько разрозненных колоний. Восстановить численность им вряд ли суждено — раса стояла на краю полного вымирания. Невыразимая трагедия: их заводные механизмы и руническая машинерия поражали воображение смелостью инженерной мысли.
Качнув головой, дворфийка снова повернулась к безжизненной равнине. Без тени сомнений она воздела руки к небесам, жадно зачерпнув первозданные токи окружающего мира, и, подобно всем истинным магам древности, принялась ткать заклинание с нуля — без системных костылей, шаблонов и страховочных контуров. Потеряй она контроль над эфирной мощью хоть на мгновение — и энергия сдетонировала бы чудовищным взрывом, способным разорвать её душу на атомы и искалечить весь отряд.
Однако, вопреки смертельной сложности действа, в руках дворфийки плетение уникальной матрицы без единого магического фокуса казалось обманчиво лёгким: струны реальности послушно прогибались под малейшим движением её пальцев.
Магия была для неё дыханием и смыслом жизни, и она любила её за каждую каплю дарованной свободы. У Се’лим был её верный клинок и бессмертие, у гномки — затейливые склянки и механизмы, у зверолюда — зов стаи, а у загадочного создания, звавшегося Спасителем — его нечеловеческий, непостижимый разум.
Каждый в их отряде нёс собственное предназначение, играя отведённую роль на великой шахматной доске судьбы. И тем не менее, обладая собственными уникальными талантами и почти мистической мощью, соратники заворожённо следили за чудом, разворачивавшимся высоко над их головами: яркие сполохи чистой магии расцветали в небесах, уходя в самую стратосферу.
Даже Спаситель, чьи всевидящие серые глаза зрели сквозь саму ткань сущего, вынужден был признать: чары этой женщины были неописуемо прекрасны.
Два дня и две ночи они не смыкали глаз. Ни единая тварь не посмела приблизиться к пылающему куполу бушующей энергии: даже легендарные чудовища обратились бы в пепел под ураганным напором дикой магии, хлеставшей в воздухе.
Наконец вихри и светящиеся русла, сплетавшиеся в вышине, с глухим гулом встали на свои места, вспыхнув чистейшим лазурным пламенем. Небосвод накрыла циклопическая руна: её ветвистые линии вытянулись далеко за горизонт, укрывая собой мёртвую равнину целиком, после чего монолитная структура мягко осела в грунт.
На долю секунды глубинный толчок сотряс мир до самого основания — а затем колосс растаял, впитавшись в душу планеты и навеки напитав выжженную твердь животворной силой.
Пройдут века, и эта пустошь возродится, преобразившись до неузнаваемости.
Быть может, здесь зашумит непроходимый первобытный лес или раскинется волшебная пустыня, полная диковинных тварей и трав. Рош’лин не знала. Заложив фундамент грядущей жизни, она не стала навязывать природе свою волю: чародейка вполне могла бы задать чёткий образ, но предпочла оставить миру место для тайны.
Лишь Серебряные эльфы да редкие долгожители увидят плоды её великого труда — и пусть Рош’лин слегка щемило сердце от этой мысли, дело того стоило.
Стоя на краю утёса, возникшего прямо под её сапогами во время плетения, дворфийка окинула взглядом дышащую обновлением землю и дала немой обет: «Эти паразиты сдохнут. А ты станешь домом для всех, в чьих жилах течёт магия».
Лишь теперь, проведя двое суток на одном месте без единого движения, она позволила себе опустить руки. Каждая мышца ныла от дикой усталости, а иссушённое горло и пустой желудок настойчиво напомнили о бренности плоти. Опираясь на подставленное плечо Се’лим, чародейка с трудом доковыляла до костра, где дежурил их предводитель.
Поравнявшись с ним, она встретилась взглядом с его серыми глазами — такими же бездонными и пугающими, как и всегда:
— Всё кончено. Из пепла войны родится новый край магии.
Человек сдержанно склонил голову:
— Не сомневаюсь. А теперь тебе нужен отдых. Через сутки мы выступаем: враг не знает покоя.
Рухнув на натянутый между двумя кольями походный гамак, дворфийка лишь изнеможённо выдохнула:
— Да… Нам нужно сломать им хребет прежде, чем они сунутся сюда вновь. Магическая матрица ещё слишком хрупка, и их противоестественная порча может исказить узор плетения. Эти проклятые захватчики просто доводят меня — плодятся, словно грибок…
Спаситель задумчиво потёр подбородок, словно пробуя её слова на вкус:
— А мне нравится.
— Что нравится? — все в лагере удивлённо уставились на него, не понимая, к чему он клонит: смысл фразы ускользал от уставших умов.
Окинув долгим взглядом четырёх спутников, представлявших каждый из великих народов, человек, призванный спасти Трендал, посмотрел на соратников с лёгким недоумением, словно ответ лежал на поверхности:
— Имя, разумеется…
Он негромко хмыкнул себе под нос:
— Вексус. Звучит отлично. Мне нравится.