Лекарский пост находился не в самой гильдии. И это Чисаки поняла не сразу. Сначала она, видимо,
решила, что их проведут в чистую комнату где-то рядом, посадят перед аккуратным столом, дадут
несколько простых проверок, после чего вежливый сотрудник скажет, что всё прошло успешно. Хару
видел это по её лицу. Не потому что Чисаки была глупой. Просто дворец слишком долго учил её, что даже
неприятные вещи должны происходить в правильной комнате, под присмотром правильных людей и с
правильными словами. Гильдия же думала иначе. И шла она сейчас не к правильной комнате. А к заднему
выходу.
— Мы выходим? — спросила Чисаки, когда регистраторша повела их по боковому коридору.
— Да, — ответила та. — Пост на окраине тренировочного квартала. До него недалеко.
Чисаки чуть крепче сжала ремень сумки.
— Я думала, задание будет внутри.
Аканэ шла рядом, не ускоряя шаг.
— Если целитель проверяется только в чистой комнате, это проверка комнаты, а не целителя.
Чисаки посмотрела на неё.
— Ты снова сказала неприятную вещь.
— Привыкай быстрее.
— Я стараюсь.
— Пока плохо.
Хару не удержался:
— Поддержка у нас сегодня особенно мягкая.
Аканэ даже не посмотрела на него.
— Хочешь взять наставничество на себя?
Хару мгновенно почувствовал, как ответственность, которую он ещё секунду назад так весело
комментировал, вдруг подошла ближе и положила ему руку на плечо.
— Нет, ты справляешься прекрасно.
— Я знаю.
Чисаки тихо улыбнулась. Не свободно. Скорее так, будто улыбка помогала ей держаться. Хару
заметил это и хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли где-то на полпути. После всего, что
произошло за последние дни, он вдруг слишком хорошо понял: иногда поддержка звучит обидно, если
человек ещё сам не решил, имеет ли право бояться. Чисаки шла рядом с ними не как принцесса. Но и не
как авантюристка. Пока она была где-то посередине. В красивой дорожной одежде, с аккуратными
золотыми спиралями волос, с чистыми перчатками и взглядом человека, который впервые вышел из
картины в настоящий мир. И настоящий мир, как назло, не спешил быть к ней добрым.
> — Вы хотите помочь ей, Хару-сама.
Хару едва заметно скосил взгляд к мечу за спиной.
> — Это плохо?
> — Нет. Но если вы будете защищать её от каждого остроугольного камня, она никогда не научится
смотреть под ноги.
Хару вздохнул. Аканэ услышала.
— Что?
— Блэйд снова решил быть мудрым.
— Удивительно. Хоть кто-то из вас.
— Я тоже иногда бываю мудрым.
— Назови дату.
Чисаки фыркнула и тут же прикрыла рот рукой. Аканэ бросила на неё взгляд.
— Смеяться можно. Это не запрещено.
— Я не хотела быть невежливой.
— Здесь это называется «нормально реагировать».
Чисаки медленно кивнула.
— Поняла.
— Нет. Но начнёшь.
Коридор закончился тяжёлой дверью, и регистраторша вывела их во внутренний двор гильдии. Там
было просторнее, чем Хару ожидал. Слева стояли повозки, справа несколько авантюристов разбирали
снаряжение после задания. Кто-то промывал меч от тёмной густой крови, кто-то ругался на порванный
ремень, кто-то сидел на земле и тупо смотрел в одну точку, пока товарищ перевязывал ему плечо. Чисаки
замедлилась. Запах ударил почти сразу. Железо. Пот. Лекарственные травы. Грязь. И кровь. Не много, не
как на поле боя. Но достаточно, чтобы дворцовая чистота в её голове дала трещину. Регистраторша даже
не обернулась.
— Не задерживайтесь.
Аканэ пошла за ней. Хару сделал шаг, но заметил, что Чисаки осталась позади. Она смотрела на
авантюриста с порванной курткой. Его товарищ затягивал повязку слишком грубо, и тот сквозь зубы
матерился, будто боль была его личным врагом. Чисаки побледнела. Хару остановился рядом.
— Эй.
Она вздрогнула.
— Я в порядке.
— Я ничего не сказал.
— Но ты собирался спросить.
— А ты собиралась соврать.
Чисаки посмотрела на него. В её голубых глазах было слишком много всего сразу: страх, стыд,
упрямство, желание не выглядеть слабой. И ещё что-то. Обида на саму себя. Хару знал это чувство.
Слишком хорошо. Когда ты хотел быть лучше, чем есть. Когда уже сделал шаг вперёд, а потом вдруг
понял, что ноги всё равно дрожат.
— Бояться можно, — сказал он тише.
Чисаки опустила взгляд.
— Принцессе нельзя.
Хару чуть помолчал. А потом ответил:
— Тогда хорошо, что ты сегодня просто Чисаки.
Она подняла глаза. Фраза была простой. Даже слишком простой. Хару почти сразу испугался, что
сказал глупость. Но Чисаки почему-то не улыбнулась и не отшутилась. Она просто смотрела на него. Так,
будто эти слова попали туда, где долго было пусто.
— Просто Чисаки тоже можно бояться? — спросила она.
— Думаю, да.
— А если она всё равно хочет идти дальше?
— Тогда она идёт.
Чисаки медленно вдохнула. Потом кивнула.
— Тогда я иду.
Аканэ, стоявшая в нескольких шагах впереди, не торопила их. Но смотрела. Конечно, смотрела. И
Хару не понял, что именно было в её взгляде. Ревность? Тревога? Оценка? Может быть, всё сразу.
— Вы закончили? — спросила она наконец.
Хару вздрогнул.
— Да.
Чисаки шагнула вперёд сама.
— Да.
Аканэ посмотрела на неё внимательнее.
— Тогда запомни это чувство. Не прячь его. В бою страх, который ты признала, полезнее
уверенности, которую придумала.
Чисаки кивнула.
— Хорошо.
— И не говори «хорошо» так, будто я поставила тебе урок этикета.
— Хо… — Чисаки остановилась, задумалась и сказала иначе: — Я постараюсь.
Аканэ чуть прищурилась.
— Уже лучше.
Регистраторша привела их к низкому каменному зданию у края тренировочного квартала. Над дверью
висела простая табличка: «Лекарский пост». Без украшений. Без гербов. Без красивых слов. Внутри было
тесно. Две длинные скамьи у стены. Несколько полок с бинтами, склянками и высушенными травами. Три
койки за ширмой. Стол, на котором лежали ножницы, иглы, чистые тряпки и металлическая миска с
мутной водой. За столом стоял пожилой мужчина с седыми волосами, завязанными на затылке. Его рука
двигалась быстро и уверенно: он перематывал запястье молодому авантюристу, который выглядел так,
будто пытался доказать миру, что боль — это чужая проблема.
— Ещё одна? — спросил лекарь, даже не повернувшись.
— Новичок-целитель на проверку, — ответила регистраторша. — Лечебная направленность
подтверждена. Наблюдатель — C-ранг, Аканэ.
Лекарь наконец посмотрел на них. Его взгляд задержался на Чисаки. Не восхищённо. Не почтительно.
Рабоче. Как на новый инструмент, которым ещё неизвестно можно ли пользоваться.
— Имя?
Чисаки на мгновение замялась. Но уже меньше, чем в гильдии.
— Чисаки.
— Фамилия не нужна. Здесь всё равно кричат обычно имя или «эй ты».
Хару увидел, как она моргнула. Аканэ спокойно сказала:
— Полезное упрощение.
Лекарь хмыкнул.
— Руки покажи.
Чисаки подошла ближе и протянула ладони. Он посмотрел на её перчатки.
— Снять.
Она послушно сняла перчатки. Лекарь взял её пальцы, повернул ладони, осмотрел кожу.
— Мягкие. Мозолей нет. С кровью работала?
— Нет.
— С открытыми ранами?
— Нет.
— С переломами?
— Нет.
— С отравлениями?
Чисаки замолчала.
— Только теоретически.
— Теория не кричит, не блюёт и не пытается ударить тебя здоровой рукой, пока ты лечишь
сломанную.
Чисаки побледнела. Хару почувствовал, как внутри неприятно дёрнулось. Ему захотелось сказать
лекарю, что можно чуть мягче. Но Аканэ не сказала ничего. Блэйд тоже молчал. И Хару понял, что сейчас
это не жестокость. Это входная дверь. Некрасивая, грубая, но настоящая. Лекарь отпустил руки Чисаки.
— Хорошая мана — это хорошо. Но мне нужна не красивая лампа. Мне нужен человек, который не
потеряет сознание, когда кто-то принесёт палец отдельно от владельца.
Чисаки сглотнула.
— Я постараюсь.
— Все стараются.
Он кивнул на скамью у стены.
— Сядь. Сначала смотришь. Потом работаешь.
Чисаки села. Хару хотел сесть рядом, но Аканэ остановила его лёгким движением руки.
— Нет.
— Что?
— Пусть сидит одна.
— Но…
— Хару.
Он замолчал. Аканэ сказала негромко, чтобы слышал только он:
— Если ты сейчас сядешь рядом, она будет держаться за тебя, а не за себя.
Хару сжал губы. Ему это не понравилось. Потому что звучало правильно. Он встал у стены вместе с
Аканэ. Регистраторша осталась у входа, делая пометки на листе. Первый пациент оказался лёгким. Порез
на предплечье. Глубокий, но чистый. Лекарь промыл рану, показал Чисаки, как держать руку, как не
касаться грязной ткани, где ткань нужно придержать, а где не давить. Чисаки смотрела внимательно.
Слишком внимательно. Будто боялась моргнуть и провалить всё.
— Дыши, — сказал лекарь.
Она вздрогнула.
— Что?
— Ты перестала.
Чисаки быстро вдохнула. Авантюрист с порезом усмехнулся.
— Новенькая?
— Да, — ответила она.
— Не бойся, я ещё не умер.
— Это… обнадёживает.
— Вот видишь, уже лечишь словами.
Хару тихо улыбнулся. Аканэ скосила на него взгляд.
— Не расслабляйся. Это лёгкий случай.
— Я знаю.
— У тебя лицо человека, который уже придумал хороший конец.
Хару поморщился.
— Я ненавижу, что ты начала читать мои лица лучше, чем я сам.
— Значит, тренируй другие.
— Какие?
— Лучше молчи.
Порез обработали без магии. И это удивило Чисаки.
— Почему не использовать лечение? — спросила она.
Лекарь даже не поднял головы.
— Потому что не каждая царапина достойна маны. Целитель, который лечит всё подряд, быстро
становится бесполезным мешком с добрыми намерениями.
Чисаки задумалась.
— Нужно беречь силы.
— Нужно думать. Это не одно и то же.
Аканэ едва заметно кивнула. Хару заметил.
— Тебе он тоже нравится?
— Он говорит правильно.
— Тебе нравятся все, кто говорит неприятные правильные вещи?
— Поэтому ты в меньшинстве.
— Больно было.
— Значит, услышал.
Второй пациент был хуже. Девушка-лучница вошла сама, но её лицо было серым. Левая рука
прижимала бок, пальцы дрожали, а через ткань куртки проступало тёмное пятно.
— Кабан с шипами, — сказала она, прежде чем лекарь спросил. — Клык прошёл вскользь. Не
глубоко.
Лекарь посмотрел на пятно.
— «Не глубоко» обычно говорят те, кто не хочет платить за нормальное лечение.
Девушка попыталась усмехнуться, но получилось плохо.
— Угадал.
— На койку.
Она села, потом легла, скрипнув зубами. Чисаки напряглась. Лекарь отодвинул ткань. Рана была не
чудовищной. Не такой, от которой теряют голову. Но настоящей. Рваный край. Кровь. Грязь. Кожа,
разошедшаяся там, где не должна была. Чисаки резко вдохнула. И отвернулась. Всего на секунду. Но
этого хватило. Лекарь посмотрел на неё.
— Вышла?
Чисаки замерла.
— Нет.
— Тогда повернись обратно.
Она повернулась. Медленно. Хару сжал пальцы в кулак. Ему снова захотелось вмешаться. Снова. И
снова он остался на месте. Потому что Чисаки не попросила помощи. Она стояла сама. Бледная.
Испуганная. Но сама. Лекарь взял чистую тряпку.
— Подойди.
Чисаки поднялась. Шаг. Второй. На третьем она остановилась у койки. Лучница посмотрела на неё
снизу вверх.
— Ты точно целитель?
Чисаки открыла рот. И не нашла ответ. Аканэ вдруг сказала:
— Ещё нет.
Лучница хмыкнула.
— Ободряюще.
— Зато честно, — ответила Аканэ.
Чисаки опустила взгляд на рану. Её пальцы дрожали. Лекарь заметил.
— Если трясёшься — не скрывай. Положи локоть на край койки, зафиксируй руку. Магия не любит
гордость.
Чисаки послушалась.
— Что мне делать?
— Сначала очистка. Без магии. Потом остановка кровотечения. Потом закрытие края. Полностью не
заживлять.
Она подняла на него глаза.
— Почему?
— Потому что если закроешь грязь внутри, сделаешь красиво снаружи и плохо внутри. Пациент
скажет спасибо, уйдёт, а потом вернётся с жаром. Если повезёт.
Чисаки побледнела ещё сильнее.
— А если не повезёт?
Лекарь посмотрел на неё прямо.
— Не вернётся.
Тишина стала тяжёлой. Даже Хару почувствовал, как шутки внутри него куда-то исчезли. Вот оно. Не
сказка. Не романтическое приключение. Не «у нас теперь есть целитель, можно смелее». Руки Чисаки
могут спасти. А могут навредить. И впервые она, кажется, поняла это не умом. А кожей.
— Я… — начала она.
Голос сорвался. Лучница скривилась.
— Слушай, может, позовёте кого поопытнее?
Чисаки вздрогнула. Хару шагнул вперёд. На этот раз не выдержал.
— Она справится.
Аканэ резко посмотрела на него. Но не остановила. Лекарь тоже посмотрел. Лучница приподняла
бровь.
— Ты откуда знаешь?
Хару сам не знал. Не полностью. Но Чисаки смотрела на него. И он уже сказал. Значит, нужно было не
отступать.
— Потому что она боится сделать больно. Это лучше, чем если бы ей было всё равно.
Чисаки замерла. Лучница фыркнула.
— Красиво сказал. Больно всё ещё мне.
Аканэ тихо добавила:
— Тогда лежи спокойно и не мешай ей доказать.
Чисаки перевела взгляд на Аканэ. Та смотрела жёстко. Но не холодно.
— Ты хотела быть авантюристкой? — спросила Аканэ.
Чисаки сглотнула.
— Да.
— Тогда это не момент, где тебя спасают. Это момент, где ты делаешь работу.
Чисаки закрыла глаза на одну секунду. Вдохнула. Открыла. И Хару увидел, как дрожь не исчезла. Но
стала меньше. Не потому что страх ушёл. А потому что Чисаки перестала ждать, что он уйдёт.— Я сделаю, — сказала она.
Лекарь кивнул.
— Тогда работай.
Первые минуты были неловкими. Чисаки держала тряпку слишком осторожно. Лекарь поправлял. Она
боялась надавить. Лекарь заставлял. Лучница ругалась. Аканэ молчала. Хару стоял у стены и впервые за
долгое время чувствовал себя совершенно бесполезным. Это было странное ощущение. В бою он хотя бы
мог поднять меч. Сделать шаг. Закрыть кого-то собой. Даже если плохо, даже если глупо, даже если
потом получал от Сайрона или Аканэ. А здесь он не мог ничего. Только смотреть, как Чисаки учится
держать чужую боль в руках.
> — Это тоже бой, Хару-сама.
Хару едва слышно ответил:
— Знаю.
> — Нет. Пока вы только смотрите.
Он хотел возразить. Но не смог. Потому что Блэйд был прав. Рана постепенно очистилась. Лекарь дал
Чисаки небольшую чашу с водой, настой, чистую ткань. Потом показал, как направить ману не широким
потоком, а тонко — к краям раны. Свет под пальцами Чисаки появился не сразу. Сначала он дрогнул.
Погас. Лучница зашипела. Чисаки вздрогнула.
— Прости.
— Не извиняйся каждый раз, — сказал лекарь. — Извинения не закрывают ткани.
Она кивнула слишком быстро. Снова попыталась. На этот раз свет стал ровнее. Золотисто-белое
сияние легло на кожу мягкой полосой. Кровь перестала течь так сильно. Края раны начали сходиться, но
не полностью. Чисаки дышала медленно. Слишком старательно. На лбу выступила испарина.
— Хватит, — сказал лекарь.
Она не сразу услышала.
— Чисаки, хватит.
Свет погас. Чисаки отдёрнула руку, будто боялась, что сделала что-то не так.
— Я ошиблась?
Лекарь посмотрел на рану. Потом на неё.
— Нет.
Она замерла.
— Нет?
— Для первого раза — терпимо.
Хару почти улыбнулся, но вовремя удержался. После всех его слов «терпимо» от этого человека
звучало почти как фанфары. Лучница осторожно коснулась повязки, которую лекарь начал накладывать
поверх обработанной раны.
— Больно меньше.
Чисаки посмотрела на неё.
— Правда?
— Если бы врала, сказала бы красивее.
Чисаки вдруг улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но светлее, чем до этого.
— Спасибо.
Лучница хмыкнула.
— Это мне надо говорить.
— Тогда скажи, — буркнул лекарь.
Лучница закатила глаза.
— Спасибо, новенькая.
Чисаки застыла. Эти два слова почему-то ударили по ней сильнее похвалы короля. Хару увидел это. И
Аканэ тоже увидела. Но Аканэ, как всегда, ударила туда, где не давали расслабиться.
— Не расплывайся. Она сказала «новенькая», не «легендарный целитель».
Чисаки быстро выпрямилась.
— Я понимаю.
Лучница усмехнулась.
— Жёсткая у тебя подруга.
Чисаки моргнула.
— Подруга?
Аканэ тоже моргнула. Очень опасно. Хару почувствовал, как воздух стал тоньше. Лучница, видимо,
поняла, что попала куда-то не туда, и осторожно добавила:
— Или наставница? Не знаю. Я ранена, мне можно ошибаться.
Аканэ отвернулась.
— Лежи молча.
Хару прикрыл рот рукой. Чисаки посмотрела на Аканэ с неожиданным интересом.
— Подруга…
— Забудь.
— Но…
— Чисаки.
— Хорошо.
Пауза.
— Я постараюсь забыть.
— Быстрее.
Хару не выдержал и улыбнулся. Аканэ заметила.
— Тебе весело?
— Очень опасный вопрос.
— Правильный ответ — нет.
— Нет.
— Поздно.
Третий пациент пришёл сам. Вернее, его привели. Двое авантюристов втащили в пост парня лет
двадцати с лицом цвета мокрой бумаги. Он держался за плечо, но проблема была не в плече. Проблема
была в том, что его дыхание шло рывками. И в том, что на шее темнело странное пятно. Лекарь резко
выпрямился.
— Что случилось?
— Укус, — сказал один из авантюристов. — Тварь из старого канала. Мы думали, просто царапнула.
— Когда?
— Час назад. Может, больше.
Лекарь выругался так, что Чисаки вздрогнула.
— На койку. Быстро.
Атмосфера изменилась мгновенно. Только что пост был неприятным, но управляемым. Теперь в нём
появилось то, что Хару уже встречал в бою. Опасность. Не яркая. Не с криком монстра. Тихая.
Считающая минуты. Чисаки побледнела снова, но теперь не отвернулась. Лекарь разрезал ткань у плеча.
Укус был небольшой, но вокруг него кожа потемнела, будто под ней расползались чернила.
— Яд? — спросила Аканэ.
— Или инфекционная слизь. Или и то и другое.
— Антидот?
— Нужно понять какой.
Парень на койке застонал. Чисаки шагнула ближе сама.
— Я могу помочь?
Лекарь резко посмотрел на неё.
— Можешь не мешать.
Она замерла. Хару почувствовал, как эти слова ударили по ней. Но лекарь уже доставал склянки.
— Если умеешь поддерживать жизненный поток — держи его ровным. Не лечи рану. Не закрывай. Не
дави маной в укус. Просто поддержка. Сможешь?
Чисаки открыла рот. Сказать «да» было легко. Слишком легко. Она это поняла. И вместо этого
сказала:
— Не знаю.
Лекарь впервые посмотрел на неё почти одобрительно.
— Хорошо. Значит, слушай. Руку сюда. Вторую — на грудь. Не пугайся, если мана будет
проваливаться. Я буду работать с ядом.
Чисаки подошла. Пальцы всё ещё дрожали, но меньше, чем раньше. Хару сделал шаг ближе, но
остановился сам. Аканэ заметила. Ничего не сказала. Это почему-то было лучше похвалы. Чисаки
положила одну руку рядом с укусом, другую — на грудь парня. Свет появился слабее, чем в комнате
оценки. Не красивый. Неровный. Живой. Парень закашлялся. Чисаки вздрогнула, но не убрала рук.
— Держи, — сказал лекарь.
— Я держу.
— Нет, ты пытаешься лечить. Не лечи. Держи.
— Я…
— Не жалей его. Работай.
Эти слова были грубыми. Слишком. Хару даже почувствовал злость. Но потом увидел лицо Чисаки.
Она не обиделась. Она поняла. Жалость тянула её ману туда, где было страшнее всего. Работа требовала
другого. Она закрыла глаза. Свет под её ладонями стал тоньше. Ровнее. Парень перестал так сильно
дёргаться. Лекарь быстро обработал укус, капнул на кожу один настой, потом другой. На третьем пятно
вокруг раны чуть посерело.
— Вот он, гад, — пробормотал лекарь. — Держи ещё.
Чисаки задышала тяжелее. На виске у неё появилась капля пота. Аканэ подошла ближе.
— Ноги.
Чисаки не поняла.
— Что?
— Ты заваливаешься. Поставь ноги шире.
Чисаки послушалась.
— Спина.
Она выпрямилась.
— Плечи не зажимай. Ты не на приёме у отца.
Чисаки резко выдохнула. На мгновение её концентрация дрогнула. Хару напрягся. Но Аканэ
продолжила уже тише:
— Ты здесь. Не там. Смотри на него, а не на то, что от тебя ждали раньше.
Чисаки открыла глаза. Посмотрела на раненого. Не на свои руки. Не на лекаря. Не на Хару. На
человека, которому было плохо. И свет стал ровнее. Хару почувствовал, как внутри что-то сжалось.
Потому что это была уже не принцесса. И не девушка, которую спасли из леса. Это была Чисаки, которая
впервые нашла место, где её руки значили больше, чем её фамилия. Лекарь работал быстро. Склянка,
тряпка, тонкая игла, ещё настой. Запах стал резче, горьким, почти кислым. Раненый перестал кашлять.
Дыхание выровнялось. Не сразу. Медленно. Но выровнялось.
— Хватит, — сказал лекарь.
Чисаки не убрала руки.
— Хватит, — повторил он жёстче.
Свет погас. Чисаки отступила на шаг. И едва не села прямо на пол. Хару успел подхватить её за
локоть. Не крепко. Только чтобы она не упала. Аканэ посмотрела на его руку. Потом на лицо Чисаки.
Потом отвернулась к лекарю, будто там было что-то крайне важное. Чисаки, тяжело дыша, подняла глаза
на Хару.
— Я… не упала.
— Почти не считается.
— Это… хорошо?
— Для первого раза? — Хару улыбнулся. — Думаю, да.
Аканэ сухо сказала:
— Если можешь спорить о том, упала ты или нет, значит, жива.
Чисаки слабо рассмеялась.
— Это тоже поддержка?
— Это факт.
— У вас с фактами очень тяжёлые отношения.
— Зато честные.
Лекарь закончил повязку и посмотрел на раненого.
— Жить будет. Если его друзья не решат снова проверить, можно ли трогать неизвестную тварь
голыми руками.
Один из авантюристов виновато отвёл взгляд.
— Мы не голыми…
— Мне уже неинтересно.
Регистраторша сделала пометку. Чисаки стояла рядом с Хару, всё ещё держась на ногах только
потому, что очень старалась. И тут раненый парень, не открывая глаз, хрипло сказал:
— Спасибо.
Тихо. Почти невнятно. Но сказал. Чисаки застыла. Её пальцы дрогнули. Хару почувствовал это через
ткань рукава. Она не ответила сразу. А когда ответила, голос был мягче.
— Пожалуйста.
Слишком простое слово. Во дворце она, наверное, говорила его сотни раз. Вежливо. Правильно. Как
положено. Но сейчас оно звучало иначе. Как будто впервые принадлежало ей самой. Лекарь вымыл руки в
миске, вытер их грубой тканью и повернулся к регистраторше.
— Для временной карты годится.
Чисаки резко подняла голову.
— Правда?
— Я сказал «годится», а не «можно ставить статую».
— Да. Простите.
— Не извиняйся за то, что услышала хорошие новости.
Она растерянно кивнула. Аканэ посмотрела на лекаря.
— Ранг?
Регистраторша подняла лист.
— По правилам, при сильной лечебной направленности и подтверждённой поддержке возможен C при
условии командного сопровождения и отсутствия самостоятельных опасных заданий.
Хару моргнул.
— C?
Чисаки тоже замерла.
— Но я же… я новичок.
Аканэ сказала раньше остальных:
— По боевому опыту — да. По ценности для команды — нет.
Чисаки посмотрела на неё.
— Но разве это честно?
Аканэ скрестила руки.
— Нет.
Чисаки растерялась ещё сильнее.
— Нет?
— Мир вообще не очень честный. Иногда мечник годами ползёт до C-ранга, а целитель с редкой
магией получает его быстрее, потому что от него зависит, вернётся ли отряд живым. Это не значит, что ты
сильнее. Это значит, что с тебя будут спрашивать больше.
Слова легли тяжело. Хару ожидал, что Чисаки испугается. Она и испугалась. Но не отступила.
— Больше… — повторила она.
— Да, — сказала Аканэ. — И если ты начнёшь гордиться картой раньше, чем научишься держать
голову холодной, я лично напомню тебе, что ранг не лечит раны.
Чисаки смотрела на неё несколько секунд. Потом неожиданно улыбнулась. Слабо. Уставше. Но
искренне.
— Почему-то после твоих угроз мне спокойнее.
Аканэ нахмурилась.
— Это ненормальная реакция.
— Наверное.
Хару тихо сказал:
— Добро пожаловать в команду.
Аканэ бросила на него взгляд.
— Не решай раньше гильдии.
— Я эмоционально.
— Это я заметила.
Регистраторша поставила последнюю отметку и убрала лист в папку.
— Решение будет оформлено после возвращения в гильдию. Временная карта — сегодня. Постоянное
подтверждение — после нескольких заданий с отчётами наблюдателя.
Чисаки кивнула.
— Я понимаю.
Лекарь фыркнул.
— Нет. Но теперь хотя бы начала.
Она не обиделась. Только поклонилась ему. Слишком вежливо. Слишком дворцово. Он посмотрел на
неё с усталостью.
— Не кланяйся так. У меня спина от одного вида болит.
Чисаки быстро выпрямилась.
— Простите.
— И опять.
Хару не выдержал и рассмеялся. Чисаки покраснела. Аканэ отвернулась, но уголок её губ дрогнул.
Совсем немного. Почти незаметно. Но Хару заметил. Они вышли из лекарского поста ближе к вечеру.
Солнце опустилось ниже, и каменные стены столицы стали тёплыми, почти золотыми. Шум
тренировочного квартала звучал дальше, чем раньше. Или, может быть, после тесного поста всё вокруг
казалось просторнее. Чисаки остановилась у стены и медленно выдохнула.
— Я думала, будет иначе.
Хару встал рядом.
— Лучше?
Она покачала головой.
— Чище.
Аканэ прислонилась плечом к стене чуть поодаль.
— Чистота редко показывает правду.
Чисаки посмотрела на свои руки. Даже после мытья ей, наверное, казалось, что на пальцах остался
запах трав, крови и чужой боли.
— Я испугалась, — сказала она.
Хару не стал спорить.
— Да.
— Я отвернулась.
— Да.
— Я почти упала.
— Почти.
Она подняла на него глаза.
— Ты специально оставляешь мне это «почти»?
— Оно важное.
— Почему?
Хару задумался. Ответить красиво хотелось. Очень хотелось. Так, чтобы она улыбнулась. Так, чтобы
Аканэ не закатила глаза. Так, чтобы он сам прозвучал не как человек, который ещё недавно радовался
любому случаю не умереть. Но в голову пришла только правда.— Потому что ты могла убежать. Но не убежала.
Чисаки долго смотрела на него. Потом опустила взгляд.
— Во дворце, если мне было страшно, кто-то всегда решал за меня. Уводил. Закрывал дверь. Говорил,
что мне не нужно это видеть.
Она сжала пальцы.
— Сегодня мне тоже хотелось, чтобы кто-то решил за меня.
Хару молчал. Аканэ тоже. Чисаки улыбнулась. Но улыбка вышла неровной.
— А потом ты сказал, что я справлюсь.
Хару почесал щёку.
— Я не был уверен.
— Я знаю.
Он замер. Чисаки посмотрела на него уже мягче.
— Поэтому это и помогло.
Хару не нашёлся с ответом. Аканэ тихо усмехнулась.
— Редкий случай, когда его неуверенность пригодилась.
— Я стою тут, между прочим.
— Мы видим.
Чисаки рассмеялась. На этот раз легче. Но смех быстро стал тише. Она повернулась к Аканэ.
— И ты тоже помогла.
Аканэ чуть подняла бровь.
— Угрожала, поправляла стойку и мешала тебе развалиться. Да, примерно так я и помогаю.
— Мне это было нужно.
Аканэ отвела взгляд.
— Не привыкай.
— Ты часто это говоришь.
— Потому что вы плохо слушаете.
Хару хотел пошутить, но остановился. Потому что вдруг заметил, как Чисаки смотрит на Аканэ. Не
как на соперницу. Не как на строгую наставницу. А как на человека, который не пожалел её — и этим
сделал больше, чем многие, кто жалел. И Аканэ, кажется, это тоже поняла. Поэтому отвернулась быстрее
обычного.
— Идём, — сказала она. — Карту ещё получить надо.
Чисаки кивнула. Но перед тем как пойти, снова посмотрела на Хару.
— Спасибо.
Он улыбнулся.
— За что именно?
Она на секунду задумалась.
— За «почти».
Сказала — и пошла вперёд, догоняя Аканэ. Хару остался на месте на полшага дольше.
> — Хорошие слова, Хару-сама.
— Её или мои?
> — Её.
— Больно было.
> — Значит, услышали.
Хару тихо выдохнул и пошёл следом. Впереди Аканэ уже что-то говорила Чисаки — судя по тону,
объясняла, что после первого успешного дня нельзя считать себя готовой к настоящему данжу. Чисаки
слушала внимательно. Уставшая. Бледная. Но уже другая. Не сильно. Не так, чтобы мир вокруг сразу
заметил перемену. Но Хару заметил. И почему-то от этого стало тепло. А потом Аканэ обернулась.
— Хару, не отставай.
— Иду.
— И не делай такое лицо.
— Какое?
— Будто сейчас скажешь что-то сентиментальное.
Он быстро закрыл рот. Чисаки посмотрела на него через плечо и улыбнулась.
— А мне было бы интересно.
Аканэ посмотрела на неё.
— Не поощряй.
— Почему?
— Потому что потом это не остановить.
Хару поднял руку.
— Я всё ещё здесь.
— Вот именно, — сказала Аканэ.
И впервые за день Чисаки рассмеялась так, будто смех не был способом спрятать страх. А просто
смехом. Настоящим. Они вернулись в гильдию уже втроём. Не по документам. Не по карте. Не по
красивым словам о команде. Пока ещё нет. Но шаг, который Чисаки сделала утром за ворота замка, теперь
уже нельзя было отменить. Потому что за этот день она успела испугаться, ошибиться, помочь, устоять на
ногах и услышать первое грубое, неловкое, настоящее «спасибо». Для принцессы это, возможно, было бы
мало. Для просто Чисаки — достаточно, чтобы сделать следующий шаг.