Окно возрождения появилось в третий раз за вечер.
Я дождался, пока таймер досчитает до нуля, и не нажал ничего.
— Да уж.
Наушники легли на стол, и в комнате сразу стало слышно системный блок. Он гудел всё это время — просто под звуком его не было.
За окном светлело.
Опять.
Я выключил монитор и какое-то время сидел в темноте, пока глаза не привыкли.
Кровать стояла в двух шагах. Одеяло на ней лежало скомканным с прошлой недели, и я помнил, с какого именно дня, потому что тогда же кончился порошок, а новый я так и не купил.
Надо бы постирать.
Мысль появилась и ушла, как уходили десятки таких же до неё. Завтра примерно в это же время она вернётся и точно так же ничем не кончится.
Я лёг не раздеваясь.
Перед сном в голове всегда всплывало одно и то же, не по порядку и без всякого повода.
Класс. Последняя парта.
Пустая аудитория, куда я пришёл на полчаса раньше и просидел один.
Чей-то голос: «Ну... ладно».
Пауза, в которой полагалось что-то сказать.
Наверное, не моё.
Мысли становились тише.
Потом их не стало.
* * *
Холод.
Свет.
Слишком яркий и слишком близко — я зажмурился раньше, чем понял, что у меня есть глаза.
Холодно.
Очень холодно.
Вдохнуть.
Не выходит.
В груди пусто и тесно одновременно. Что-то должно работать, и оно не работает.
Вдохнуть.
Ещё.
Лёгкие не слушаются. Их будто не включили.
Я напрягся весь, всем, что у меня было.
И —
Воздух.
Он вошёл до самого низа, и вместе с ним наружу пошёл крик.
Я не решал кричать.
Крик шёл сам, долго, и я слышал его со стороны и не мог остановить.
Потом меня накрыло тёплым.
Холод уходил слоями — сначала с груди, потом с рук, и последними отпустило ступни.
Крик стих сам.
Вокруг говорили. Громко, много, совсем рядом, и ни одного знакомого звука.
Я открыл глаза.
Мир оказался размытым пятном света и теней, и в этом пятне надо мной висело лицо.
Женщина. Она говорила без перерыва и улыбалась, и по щекам у неё текло.
Я попробовал повернуть голову.
Голова не повернулась.
Попробовал руку. Рука шевельнулась на палец и остановилась.
Рядом появилось второе лицо. Мужчина, чёрные волосы. Он положил ладонь мне на голову — осторожно, будто сначала проверял, можно ли, — и что-то сказал женщине.
Та засмеялась сквозь то, что текло по щекам.
Я не понял ни слова.
Дальше время сломалось.
Я просыпался и засыпал, и между этим не оставалось ничего, за что можно было зацепиться. Сон приходил посреди мысли и уходил так же.
Иногда было тепло.
Иногда холодно.
Иногда просыпался голод — такой, что в голове не оставалось места ни для чего другого. Тогда я кричал, и через какое-то время меня кормили, и это была вся моя жизнь на несколько недель вперёд.
Потом что-то изменилось, и я не сразу понял что.
Понял, когда впервые пролежал несколько минут спокойно: ничего не хотел, никуда не проваливался и просто лежал.
Запахи.
Дерево — от стен и от потолка. Дым, сильнее к вечеру. Трава. Тёплая ткань. Что-то кислое, чего я не узнавал.
Их было слишком много.
Я разбирал их по одному и в какой-то момент отметил, что в той комнате не пахло вообще ничем. Ни разу за несколько лет. Раньше я думал, что так и устроен воздух.
Ночью в доме потрескивало.
Мужчина уходил затемно. Я слышал, как он собирается, стараясь не шуметь, потом дверь, потом петли, потом опять тихо. Возвращался по-разному: иногда засветло, иногда сильно позже.
Женщина каждый раз встречала его у двери.
Они долго разговаривали. Иногда смеялись. Иногда говорили не так, и тогда между словами становилось больше пустого места.
Я слушал.
Не потому, что хотел разобраться, — просто больше было нечем заняться. Звуки повторялись. Одни и те же сочетания вставали в одних и тех же местах, и я начал их складывать, потому что складывать оказалось единственным доступным занятием.
К тому времени, как я впервые сам перевернулся на живот, сомнений у меня уже не было.
Это не сон.
Сон не держит запахи неделями. Во сне не ждут еду. Во сне не бывает так подробно и так долго подряд.
Получается, я родился заново.
Я подождал, что будет дальше.
Ничего не было. Ни страха, ни паники, ни того, что полагается чувствовать человеку, с которым такое случилось.
Скорее наоборот. Стало ровнее.
Я попробовал понять почему и перебрал по порядку, как перебирал всегда: работу, которой не было; учёбу, которую бросил; людей, которым следовало бы сообщить.
Список кончился быстро.
Я подумал, что это, наверное, должно быть грустно, и не нашёл в себе ничего похожего.
Если это правда новая жизнь — стоит попробовать прожить её иначе.
Что означает «иначе», я не знал.
Это можно было решить потом. Времени, судя по всему, было много.
* * *
Мир начинался в трёх шагах над головой и там же заканчивался.
Потолок был собран из широких досок, и между досками кто-то плотно забил светлые полосы. В двух местах полоса выкрошилась, и оттуда тянуло холодным.
Похоже, от этого их и забивают.
Я нашёл эти два места на четвёртый или пятый день и потом каждое утро проверял, не появилось ли третье.
Больше проверять было нечего.
Стены оказались такими же — доски и полосы, только доски более узкие. Пахло в доме всегда одинаково: деревом, дымом и тем, что готовила женщина. Запахи менялись по времени суток, и по ним можно было понять, ближе к утру или к вечеру, даже не поворачивая головы к окну.
Голову я к тому времени уже поворачивал.
Здесь меня звали здесь Алекс.
Я вычислил это не сразу: короткое слово, которое женщина говорила чаще других, всегда при этом глядя на меня, — значит, моё. Потом заметил, что мужчина обращается к ней одним и тем же сочетанием. Женщину звали Нири.
Ещё через несколько дней она назвала его Артуром.
Алекс. Нири. Артур.
Три слова, на которые ушло что-то около месяца.
Я подумал, что в той жизни за месяц выучивал по сорок иностранных слов в день, если было нужно, и что здесь у меня нет ни словаря, ни переводов, ни даже возможности спросить.
Только повторения.
Придётся считать их.
Привычки Артура я разобрал раньше, чем язык.
Он вставал раньше всех. Собирался тихо, дверь открывал придерживая, чтобы петли не пошли в полный голос, — и всё равно они каждый раз скрипели на одной и той же ноте.
Возвращался по-разному. Иногда до заката. Иногда сильно позже.
Нири встречала его у двери всегда. Не «почти всегда» — я следил.
Дальше они разговаривали, и разговоры делились на два вида. В первом было много смеха, во втором смеха не было совсем, зато были паузы. Второй вид случался реже и почти всегда после того, как Артур возвращался поздно.
Я запоминал, какие звуки идут в каком из двух.
Это оказалось полезнее, чем запоминать слова.
Тело догоняло медленно и в понятном порядке.
Сначала научился сидеть. Потом ползать — быстро, потому что ползать оказалось почти тем же самым, что и лежать, только с пользой.
Вставать было хуже.
Я держался за край лавки, поднимался, стоял пять или шесть вдохов и садился обратно. На следующий день — семь. Ещё через день — снова пять, и это раздражало сильнее всего: тело не складывалось в ровный ряд, оно шло вверх зигзагом.
Первые шаги я пересчитывать перестал, потому что падал слишком часто.
Нири каждый раз подбегала.
Я довольно быстро понял, что если сесть и не издавать звуков, она останавливается на полдороге и просто смотрит. Так было удобнее: я успевал сообразить, куда именно поставил ногу неправильно.
Через несколько недель падений стало заметно меньше.
Ещё через какое-то время я ходил по дому свободно, и мир перестал быть комнатой.
Теперь можно было выбирать, куда идти.
Двор оказался небольшим.
Дом, сарай в двадцати шагах, большое дерево ближе к забору. Забор высокий и глухой, и от калитки до крыльца — примерно двадцать пять моих детских шагов, о чём я узнал, потому что считать шаги было первым занятием, которое я себе нашёл.
За забором начинался лес.
Днём оттуда шло птичье, вечером — совсем другое: то протяжное, то короткое и резкое. Пару раз над деревьями пролетели птицы такого размера, что я сначала принял их за что-то другое.
Я показал пальцем.
Нири назвала слово.
Я показал ещё раз, через несколько дней, когда пролетели следующий раз.
Слово было то же самое.
В доме всё лежало на своих местах, и мест было немного.
Деревянная посуда. Глиняные кувшины. Полки. Верёвки. Инструменты, назначения которых я не понимал, — таких было больше половины.
Ни одна вещь в доме не выглядела одинаковой с другой такой же. Две миски отличались формой края, у трёх ложек ручки были разной длины.
Всё сделано руками. Каждая вещь по отдельности.
Я разглядывал их подолгу, пока родители были заняты. Артур несколько раз это замечал и только улыбался.
Ребёнок, который таращится на ложку, — вещь понятная. За неё не спрашивают.
Меч висел у выхода.
Первое, что я про него отметил: Артур брал его всегда. Не «обычно» — я проверял полгода, и он не вышел за дверь без меча ни разу, даже когда уходил к соседям на четверть часа.
Второе: он с ним возился.
Каждый раз, вернувшись, осматривал клинок — медленно, поворачивая к свету. Точил через вечер. Кожаную обмотку рукояти сменил на моей памяти дважды, ножны — тоже дважды.
Третье я заметил позже и не сразу поверил.
Изменился сам меч.
Гарда стала другой формы, клинок — длиннее. Я стоял и сверял с тем, что помнил, а помнил я хорошо.
Похоже, оружие здесь не покупают один раз.
Его расходуют.
Я подержал эту мысль и не стал делать из неё выводов. Пока получалось только одно: то, чем занимается Артур, изнашивает вещи.
Однажды я проснулся до рассвета.
В доме было тихо, и Артура рядом не оказалось. Я подошёл к окну.
Он тренировался во дворе.
Меч ходил ровными дугами, и одно движение переходило в следующее так, что я не мог разобрать, где кончается первое. Иногда всё ускорялось до того, что взмахи переставали различаться. Потом снова замедлялось.
Я смотрел до конца.
Мне показалось, что он не думает о каждом движении отдельно. Не выбирает. Тело идёт само и опережает голову на полшага, и по этому опережению всё и видно.
Проверить это было нечем.
Я запомнил как есть.
На следующий день я вышел во двор, пока родители были заняты.
У сарая лежали сухие ветки. Я перебрал их и выбрал самую прямую — она была тяжелее, чем нужно, но остальные гнулись.
Встал примерно там же, где вчера стоял Артур.
И попробовал повторить.
Палка ушла в сторону на первом же движении.
На втором я развернулся дальше, чем собирался.
На третьем споткнулся и сел в траву.
Я поднялся, отряхнулся и по дороге случайно посмотрел на окно.
Возле него стоял Артур.
По тому, как он стоял, было понятно, что стоит он там не первую минуту.
Он открыл раму.
— Молодец.
И ушёл.
Не остановил. Не поправил. Не засмеялся.
Три вещи, каждая из которых что-то значила, и все три указывали в одну сторону.
Я посмотрел на палку ещё раз.
Артур не выходит из дома без меча. Он его точит, перематывает, меняет и стачивает до того, что меч приходится заменять целиком. Он встаёт до рассвета, чтобы махать им во дворе, когда никто не видит.
Значит, здесь это не увлечение. Однажды он станет учить и меня — иначе зачем было говорить «молодец».
А пока можно не терять время.
С того дня я выходил во двор всякий раз, когда появлялась свободная минута.
Получалось плохо.
Получалось плохо очень долго — настолько, что я перестал ждать, когда станет хорошо, и начал смотреть только на вчера. Вчера палка уходила в сторону на каждом втором взмахе. Сегодня на каждом третьем.
Этого хватало.
Так прошло четыре года.
Артур не раз замечал мои утренние упражнения и ни разу не вмешался. Иногда, проходя мимо, улыбался.
Однажды я всё-таки спросил, когда он начнёт учить меня по-настоящему.
Отец рассмеялся.
— Всему своё время. Вот исполнится тебе семь — тогда и займёмся основательно.
Этот ответ я слышал потом ещё несколько раз, слово в слово, и в конце концов перестал спрашивать.
Оставалось наблюдать, запоминать и каждое утро выходить во двор с деревянной палкой.