Глава 1-2. Первый вдох. Маленький мир.
Глава 1 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 1-2. Первый вдох. Маленький мир.

Глава 1

Глава 1-2. Первый вдох. Маленький мир.

Окно возрождения появилось в третий раз за вечер.

Я дождался, пока таймер досчитает до нуля, и не нажал ничего.

— Да уж.

Наушники легли на стол, и в комнате сразу стало слышно системный блок. Он гудел всё это время — просто под звуком его не было.

За окном светлело.

Опять.

Я выключил монитор и какое-то время сидел в темноте, пока глаза не привыкли.

Кровать стояла в двух шагах. Одеяло на ней лежало скомканным с прошлой недели, и я помнил, с какого именно дня, потому что тогда же кончился порошок, а новый я так и не купил.

Надо бы постирать.

Мысль появилась и ушла, как уходили десятки таких же до неё. Завтра примерно в это же время она вернётся и точно так же ничем не кончится.

Я лёг не раздеваясь.

Перед сном в голове всегда всплывало одно и то же, не по порядку и без всякого повода.

Класс. Последняя парта.

Пустая аудитория, куда я пришёл на полчаса раньше и просидел один.

Чей-то голос: «Ну... ладно».

Пауза, в которой полагалось что-то сказать.

Наверное, не моё.

Мысли становились тише.

Потом их не стало.

* * *

Холод.

Свет.

Слишком яркий и слишком близко — я зажмурился раньше, чем понял, что у меня есть глаза.

Холодно.

Очень холодно.

Вдохнуть.

Не выходит.

В груди пусто и тесно одновременно. Что-то должно работать, и оно не работает.

Вдохнуть.

Ещё.

Лёгкие не слушаются. Их будто не включили.

Я напрягся весь, всем, что у меня было.

И —

Воздух.

Он вошёл до самого низа, и вместе с ним наружу пошёл крик.

Я не решал кричать.

Крик шёл сам, долго, и я слышал его со стороны и не мог остановить.

Потом меня накрыло тёплым.

Холод уходил слоями — сначала с груди, потом с рук, и последними отпустило ступни.

Крик стих сам.

Вокруг говорили. Громко, много, совсем рядом, и ни одного знакомого звука.

Я открыл глаза.

Мир оказался размытым пятном света и теней, и в этом пятне надо мной висело лицо.

Женщина. Она говорила без перерыва и улыбалась, и по щекам у неё текло.

Я попробовал повернуть голову.

Голова не повернулась.

Попробовал руку. Рука шевельнулась на палец и остановилась.

Рядом появилось второе лицо. Мужчина, чёрные волосы. Он положил ладонь мне на голову — осторожно, будто сначала проверял, можно ли, — и что-то сказал женщине.

Та засмеялась сквозь то, что текло по щекам.

Я не понял ни слова.

Дальше время сломалось.

Я просыпался и засыпал, и между этим не оставалось ничего, за что можно было зацепиться. Сон приходил посреди мысли и уходил так же.

Иногда было тепло.

Иногда холодно.

Иногда просыпался голод — такой, что в голове не оставалось места ни для чего другого. Тогда я кричал, и через какое-то время меня кормили, и это была вся моя жизнь на несколько недель вперёд.

Потом что-то изменилось, и я не сразу понял что.

Понял, когда впервые пролежал несколько минут спокойно: ничего не хотел, никуда не проваливался и просто лежал.

Запахи.

Дерево — от стен и от потолка. Дым, сильнее к вечеру. Трава. Тёплая ткань. Что-то кислое, чего я не узнавал.

Их было слишком много.

Я разбирал их по одному и в какой-то момент отметил, что в той комнате не пахло вообще ничем. Ни разу за несколько лет. Раньше я думал, что так и устроен воздух.

Ночью в доме потрескивало.

Мужчина уходил затемно. Я слышал, как он собирается, стараясь не шуметь, потом дверь, потом петли, потом опять тихо. Возвращался по-разному: иногда засветло, иногда сильно позже.

Женщина каждый раз встречала его у двери.

Они долго разговаривали. Иногда смеялись. Иногда говорили не так, и тогда между словами становилось больше пустого места.

Я слушал.

Не потому, что хотел разобраться, — просто больше было нечем заняться. Звуки повторялись. Одни и те же сочетания вставали в одних и тех же местах, и я начал их складывать, потому что складывать оказалось единственным доступным занятием.

К тому времени, как я впервые сам перевернулся на живот, сомнений у меня уже не было.

Это не сон.

Сон не держит запахи неделями. Во сне не ждут еду. Во сне не бывает так подробно и так долго подряд.

Получается, я родился заново.

Я подождал, что будет дальше.

Ничего не было. Ни страха, ни паники, ни того, что полагается чувствовать человеку, с которым такое случилось.

Скорее наоборот. Стало ровнее.

Я попробовал понять почему и перебрал по порядку, как перебирал всегда: работу, которой не было; учёбу, которую бросил; людей, которым следовало бы сообщить.

Список кончился быстро.

Я подумал, что это, наверное, должно быть грустно, и не нашёл в себе ничего похожего.

Если это правда новая жизнь — стоит попробовать прожить её иначе.

Что означает «иначе», я не знал.

Это можно было решить потом. Времени, судя по всему, было много.

* * *

Мир начинался в трёх шагах над головой и там же заканчивался.

Потолок был собран из широких досок, и между досками кто-то плотно забил светлые полосы. В двух местах полоса выкрошилась, и оттуда тянуло холодным.

Похоже, от этого их и забивают.

Я нашёл эти два места на четвёртый или пятый день и потом каждое утро проверял, не появилось ли третье.

Больше проверять было нечего.

Стены оказались такими же — доски и полосы, только доски более узкие. Пахло в доме всегда одинаково: деревом, дымом и тем, что готовила женщина. Запахи менялись по времени суток, и по ним можно было понять, ближе к утру или к вечеру, даже не поворачивая головы к окну.

Голову я к тому времени уже поворачивал.

Здесь меня звали здесь Алекс.

Я вычислил это не сразу: короткое слово, которое женщина говорила чаще других, всегда при этом глядя на меня, — значит, моё. Потом заметил, что мужчина обращается к ней одним и тем же сочетанием. Женщину звали Нири.

Ещё через несколько дней она назвала его Артуром.

Алекс. Нири. Артур.

Три слова, на которые ушло что-то около месяца.

Я подумал, что в той жизни за месяц выучивал по сорок иностранных слов в день, если было нужно, и что здесь у меня нет ни словаря, ни переводов, ни даже возможности спросить.

Только повторения.

Придётся считать их.

Привычки Артура я разобрал раньше, чем язык.

Он вставал раньше всех. Собирался тихо, дверь открывал придерживая, чтобы петли не пошли в полный голос, — и всё равно они каждый раз скрипели на одной и той же ноте.

Возвращался по-разному. Иногда до заката. Иногда сильно позже.

Нири встречала его у двери всегда. Не «почти всегда» — я следил.

Дальше они разговаривали, и разговоры делились на два вида. В первом было много смеха, во втором смеха не было совсем, зато были паузы. Второй вид случался реже и почти всегда после того, как Артур возвращался поздно.

Я запоминал, какие звуки идут в каком из двух.

Это оказалось полезнее, чем запоминать слова.

Тело догоняло медленно и в понятном порядке.

Сначала научился сидеть. Потом ползать — быстро, потому что ползать оказалось почти тем же самым, что и лежать, только с пользой.

Вставать было хуже.

Я держался за край лавки, поднимался, стоял пять или шесть вдохов и садился обратно. На следующий день — семь. Ещё через день — снова пять, и это раздражало сильнее всего: тело не складывалось в ровный ряд, оно шло вверх зигзагом.

Первые шаги я пересчитывать перестал, потому что падал слишком часто.

Нири каждый раз подбегала.

Я довольно быстро понял, что если сесть и не издавать звуков, она останавливается на полдороге и просто смотрит. Так было удобнее: я успевал сообразить, куда именно поставил ногу неправильно.

Через несколько недель падений стало заметно меньше.

Ещё через какое-то время я ходил по дому свободно, и мир перестал быть комнатой.

Теперь можно было выбирать, куда идти.

Двор оказался небольшим.

Дом, сарай в двадцати шагах, большое дерево ближе к забору. Забор высокий и глухой, и от калитки до крыльца — примерно двадцать пять моих детских шагов, о чём я узнал, потому что считать шаги было первым занятием, которое я себе нашёл.

За забором начинался лес.

Днём оттуда шло птичье, вечером — совсем другое: то протяжное, то короткое и резкое. Пару раз над деревьями пролетели птицы такого размера, что я сначала принял их за что-то другое.

Я показал пальцем.

Нири назвала слово.

Я показал ещё раз, через несколько дней, когда пролетели следующий раз.

Слово было то же самое.

В доме всё лежало на своих местах, и мест было немного.

Деревянная посуда. Глиняные кувшины. Полки. Верёвки. Инструменты, назначения которых я не понимал, — таких было больше половины.

Ни одна вещь в доме не выглядела одинаковой с другой такой же. Две миски отличались формой края, у трёх ложек ручки были разной длины.

Всё сделано руками. Каждая вещь по отдельности.

Я разглядывал их подолгу, пока родители были заняты. Артур несколько раз это замечал и только улыбался.

Ребёнок, который таращится на ложку, — вещь понятная. За неё не спрашивают.

Меч висел у выхода.

Первое, что я про него отметил: Артур брал его всегда. Не «обычно» — я проверял полгода, и он не вышел за дверь без меча ни разу, даже когда уходил к соседям на четверть часа.

Второе: он с ним возился.

Каждый раз, вернувшись, осматривал клинок — медленно, поворачивая к свету. Точил через вечер. Кожаную обмотку рукояти сменил на моей памяти дважды, ножны — тоже дважды.

Третье я заметил позже и не сразу поверил.

Изменился сам меч.

Гарда стала другой формы, клинок — длиннее. Я стоял и сверял с тем, что помнил, а помнил я хорошо.

Похоже, оружие здесь не покупают один раз.

Его расходуют.

Я подержал эту мысль и не стал делать из неё выводов. Пока получалось только одно: то, чем занимается Артур, изнашивает вещи.

Однажды я проснулся до рассвета.

В доме было тихо, и Артура рядом не оказалось. Я подошёл к окну.

Он тренировался во дворе.

Меч ходил ровными дугами, и одно движение переходило в следующее так, что я не мог разобрать, где кончается первое. Иногда всё ускорялось до того, что взмахи переставали различаться. Потом снова замедлялось.

Я смотрел до конца.

Мне показалось, что он не думает о каждом движении отдельно. Не выбирает. Тело идёт само и опережает голову на полшага, и по этому опережению всё и видно.

Проверить это было нечем.

Я запомнил как есть.

На следующий день я вышел во двор, пока родители были заняты.

У сарая лежали сухие ветки. Я перебрал их и выбрал самую прямую — она была тяжелее, чем нужно, но остальные гнулись.

Встал примерно там же, где вчера стоял Артур.

И попробовал повторить.

Палка ушла в сторону на первом же движении.

На втором я развернулся дальше, чем собирался.

На третьем споткнулся и сел в траву.

Я поднялся, отряхнулся и по дороге случайно посмотрел на окно.

Возле него стоял Артур.

По тому, как он стоял, было понятно, что стоит он там не первую минуту.

Он открыл раму.

— Молодец.

И ушёл.

Не остановил. Не поправил. Не засмеялся.

Три вещи, каждая из которых что-то значила, и все три указывали в одну сторону.

Я посмотрел на палку ещё раз.

Артур не выходит из дома без меча. Он его точит, перематывает, меняет и стачивает до того, что меч приходится заменять целиком. Он встаёт до рассвета, чтобы махать им во дворе, когда никто не видит.

Значит, здесь это не увлечение. Однажды он станет учить и меня — иначе зачем было говорить «молодец».

А пока можно не терять время.

С того дня я выходил во двор всякий раз, когда появлялась свободная минута.

Получалось плохо.

Получалось плохо очень долго — настолько, что я перестал ждать, когда станет хорошо, и начал смотреть только на вчера. Вчера палка уходила в сторону на каждом втором взмахе. Сегодня на каждом третьем.

Этого хватало.

Так прошло четыре года.

Артур не раз замечал мои утренние упражнения и ни разу не вмешался. Иногда, проходя мимо, улыбался.

Однажды я всё-таки спросил, когда он начнёт учить меня по-настоящему.

Отец рассмеялся.

— Всему своё время. Вот исполнится тебе семь — тогда и займёмся основательно.

Этот ответ я слышал потом ещё несколько раз, слово в слово, и в конце концов перестал спрашивать.

Оставалось наблюдать, запоминать и каждое утро выходить во двор с деревянной палкой.

1 2 3 ... 60
впередвперед