За место во внешнем дворе взяли два медных за ночь.
Деньги у меня лежали в двух местах, как я и уложил их дома: зимний запас — четыре серебряных шестьдесят — зашит в подкладку, а дорожные девять медных в мешочке на поясе.
Я отдал из мешочка четыре сразу, за две ночи, и остался с пятью.
Доставать зашитое при тридцати незнакомых мальчишках я не собирался, и заодно посчитал, что вся моя дорога — шесть дней, счёт Керту, сломанная чека — превратилась в две ночи на камне у стены.
Нас там легло человек тридцать.
Темнота, солома, чужие ноги.
— …а я говорю, берут не шестьдесят, а сорок.
— Шестьдесят.
— Сорок. Мне брат сказал.
— Твой брат в прошлом году не прошёл, я помню.
— Он ногу подвернул.
— Ага. Он ногу подвернул.
— Слышь, а кто-нибудь знает, чего они на второй день дают? Меч или палку?
— Палку.
— Меч.
— Деревянный меч, дурень, он и есть палка.
— Нет, не палка. У палки конца нет, а у меча конец есть, и он туда бьёт.
— Куда туда?
— Ну куда. Куда бьют.
Кто-то засмеялся. Кто-то сказал спать. Кто-то долго возился, устраиваясь, его пнули, и он затих.
— …а если не возьмут, я домой не пойду.
Это сказали тихо, и никто не ответил, и разговор пошёл дальше, про другое.
Я лежал у стены с мешком под головой и рукой в лямке.
Ночью кто-то трижды прошёл вдоль стены в одну сторону и ни разу обратно.
Утром у мальчишки пропали башмаки.
Он ходил по двору и спрашивал, и все отвечали, что не видели, и это была правда: никто из тех, кого он спрашивал, не видел.
Я тоже не видел.
Я мог сказать: трижды вдоль стены, в одну сторону. И на этом человека не найдёшь, а найдёшь только себя, того, кто говорит.
Босой прошёл проверку и потом ходил в чужих.
* * *
Записывали с рассвета, у столов под навесом.
На воротах, пока я стоял в очереди, висел лист с правилами набора, и я прочёл его целиком, потому что читать я умею и потому что стоять было долго.
Половину я знал: возраст, два дня, рекомендация или плата.
Половину прочёл впервые и понял не всё. Там было про то, что школа не отвечает за вещи, — я оглянулся на босого; про то, что принятый поступает на попечение; и последняя строка, которую я перечитал дважды и запомнил дословно:
«Отказ проверяющего не объясняется и не пересматривается».
Я прочёл это как «спорить бесполезно» и пошёл дальше.
За первым столом сидела женщина лет пятидесяти с двумя стопками бумаги и не подняла головы ни разу.
— Имя.
— Алекс Уоррен.
— Откуда.
— Крагмор.
Она провела пальцем по столбцу.
— Такого нет.
— Он есть. Шесть дней с обозом на восток.
— Мне не нужно, чтобы он был. Мне нужно, чтобы он был здесь.
Она всё-таки написала.
Письмо Хада она сломала ногтем, прочла — я успел досчитать до девяти — сложила и убрала во вторую стопку.
Я вёз его шесть дней и один раз был пойман на том, что держу его дольше, чем нужно.
— Гильдия. Год за год, — сказала она. — Про это тебе скажут отдельно, если возьмут. Читать умеешь?
— Умею.
— Все умеют. К третьему столу. Не заслоняй свет.
За спиной у меня она сказала следующему «имя» тем же голосом.
* * *
Дальше день был длинный, и он весь состоял из очередей.
Очередь к третьему столу, где спрашивают. Очередь на бег, очередь на мешок с песком, очередь к бочке с водой, где черпак был на цепочке, и цепочка была короткая, и приходилось наклоняться.
Двести с чем-то детей и почти столько же взрослых при них.
Взрослые стояли не с детьми, а своей кучей у ворот, разговаривали друг с другом и время от времени показывали пальцем.
Со мной не стоял никто.
К полудню я знал по головам, кто где стоит, а к вечеру перестал понимать, кто из них уже ушёл; двор гудел, и в этом гуле выделялись только те, кто кричал, а кричали взрослые, и кричали они имена, и одно и то же имя могло принадлежать троим, и трое оборачивались, и двое из них шли не туда, куда звали.
Я попробовал сосчитать, сколько нас осталось после первого отсева.
Начал от восточной стены и дошёл до середины, и сбился, потому что они переставали быть на месте раньше, чем я успевал их сложить.
Начал заново от ворот и сбился на том же.
Тогда я бросил.
Я стоял посреди двора, в котором было больше людей, чем я видел за две жизни разом, и не мог сказать, сколько их, и это было не страшно, а как-то пусто — будто у меня забрали инструмент, которым я делаю всё.
* * *
Из того, что было в первый день, я запомнил три вещи.
Первое: за третьим столом мне дали прочесть кусок и написать под диктовку, и я прочёл и написал, а мальчик передо мной писал долго, с усилием, и пропустил два слова. Нам поставили одинаковую галочку.
Я два года покупал грамоту вечерами у корыта.
Здесь она стоила галочку. Столько же, сколько стоило умение написать хоть как-нибудь.
Второе: бег.
Бегали вокруг двора, и человек с бирками считал круги, и я держался в первой трети и мог бы держаться выше. Я не стал, потому что не знал, сколько кругов будет всего, и берёг на конец.
Кругов оказалось шесть, и конец наступил тогда, когда я его ещё не начал.
Третье: мешок с песком.
Поднять на плечо, поднять над головой, пронести двадцать шагов.
На плечо я поднял. Над головой мешок дошёл до подбородка и встал, и я держал его дольше, чем те, кто до меня не поднял, и опустил.
Из десяти поднимали пятеро, и четверо из этих пяти были на голову выше меня.
В Крагморе я был мелкий среди семи знакомых мальчишек, и это ничего не значило.
Здесь я был просто мелкий.
* * *
У бочки со мной заговорили.
— Ты откуда?
— Крагмор.
— Не знаю такого. — Мальчик подставил черпак и пил долго, потом отдал следующему, хотя следующим стоял не я. — Бирн сказал, сегодня отсеют половину, а завтра ещё половину. Он всегда так говорит. Мы с Таллом в прошлом году смотрели, он половину не отсеял.
— Кто такой Бирн?
Он повернулся ко мне целиком.
— Ты не знаешь, кто такой Бирн.
Он сказал это громко и оглянулся посмотреть, слышал ли кто-нибудь ещё.
Никто не слышал, и его это расстроило.
— Мой отец с Бирном не первый год, — сказал он уже тише. — И с Кеттом. Кетт тут вообще ни с кем не разговаривает. Завтра узнаешь.
Он назвал за полминуты три имени, и все — как общих знакомых.
Своего не назвал.
Я запомнил все три, потому что имена, которые роняют вот так, — это карта, а карту я беру любую.
* * *
К вечеру во дворе осталось около ста.
Их не собирали и не объявляли: человек с бирками подходил и говорил что-то короткое, и мальчик шёл к воротам, а от ворот ему навстречу шёл взрослый.
Я стоял у стены и выводил правило.
Сначала выходило просто: убирают тех, кто не поднял мешок. Потом ушёл один из тех, кто поднял. Потом я посмотрел на себя — я не поднял и остался.
Я стал считать иначе: кто уходит, за кем приходят от ворот, кто остаётся один.
И тут сообразил, что не могу их назвать.
Я знал их всех в лицо. Я знал, кто как бежит и кто как берёт мешок. Но лежали они у меня в голове как «тот, что поднял двумя рывками», «тот, что бежит носками внутрь», «босой».
Ни одного имени.
Имён во дворе почти и не звучало — но дело было не в этом, а в том, что мне и не понадобилось.
Марн спросил меня полгода назад, почему я назвал всех людей как дорогу.
Я тогда переделал дощечку и решил, что закрыл вопрос.
* * *
Второй день начался с бирок.
Их раздали у ворот, велели повесить на шнурок, и сто человек перестали быть сотней лиц и стали рядом. Мне достался сорок первый.
Я поймал себя на том, что мне так удобнее.
Потом вышел Бирн.
Широкий, лет сорока, голос слышно у ворот. За весь день он не назвал ни одного имени.
— Двадцать второй, тридцать девятый — взяли деревяшки. Не насмерть. Кто ударит в лицо, идёт домой.
Пары ставили быстро, схватка шла до трёх касаний.
Почти все дрались одинаково: замах, шаг вперёд, размен. Кто крупнее — тот выигрывал.
Отец учил меня не так.
— Сорок первый, шестнадцатый.
* * *
Я вышел.
Дерево в руке было тяжелее моего.
Солнце стояло за спиной у шестнадцатого. Он был выше меня на полторы головы.
Пыль. Круг из чужих ног. Кто-то сзади сказал что-то и замолчал.
Он замахнулся.
Шагнул.
Ударил туда, где я стоял.
Меня там не было.
Я ушёл влево и вперёд, ему под руку, близко, в запах чужой рубахи. Ткнул в бок.
— Есть! — сказал Бирн.
Мы разошлись.
Он пошёл осторожнее. Мелкими шагами. Держал высоко.
Я ждал.
Он двинулся, и я пропустил его мимо, и дерево прошло там, где было плечо. Спина оказалась близко. Я коснулся.
— Есть.
Третий раз он встал и не пошёл.
Стоял и ждал меня.
Я пошёл сам.
Это было хуже. Я ударил рано, он принял, дерево ушло в сторону, руку выбило до локтя, кисть онемела. Я успел коснуться первым, но упал на колено и содрал его о камень.
— Есть. Всё.
Я поднялся.
Дышал ртом. Колено жгло. В ладони отдавало толчками.
Пот шёл по спине под рубахой, и рубаха липла, и это было единственное, о чём я тогда думал.
* * *
— Сорок первый, стой.
Бирн смотрел не на меня — он показывал следующей паре, где встать.
— Кто учил?
— Отец.
— Отец. Ну, отец.
Он поставил пару и добавил, не поворачиваясь:
— Хорошо ушёл. Оба раза.
Дальше он назвал два номера, и меня уже никто не смотрел.
Я вернулся в очередь и стоял, и со мной случилась вещь, которой я не заказывал.
Я хотел, чтобы меня поставили ещё.
Не чтобы что-то доказать и не потому, что посчитал, что это выгодно. Просто хотел ещё.
В прошлой жизни у меня хорошо получалось многое, и ни разу — телом.
Меня поставили ещё дважды. Один я выиграл. Второй проиграл: двадцать восьмой оказался быстрым и на второй схватке стал бить не туда, где я был, а туда, куда я приду.
Значит, второй раз мой уход стоит дешевле первого.
Приём — не вещь. У него есть срок.
* * *
Последняя проба выглядела как отдых, и я не сразу понял, что это проба.
Бирн собрал десяток и показал движение: принять на клинок и провернуть, шагнув вперёд правой.
— Делаем. Не быстро.
Шаг правой открывал бок на ширину ладони — ровно на то время, пока идёт проворот.
Я увидел это на втором повторе, потому что рука сама пошла коротко.
На третьем убрал шаг и сделал проворот с места.
Вышло чище. Я знал, что чище.
Бирн подошёл и остановился.
— Кто тебе велел без шага?
— Никто. С шагом открывается бок.
— Открывается. Ещё раз. Как показано.
Я сделал как показано.
— Ещё.
Сделал.
— Ещё.
На четвёртый я всё-таки собрал ноги на выходе, потому что так устойчивее, и понял это уже после.
Бирн ничего не сказал.
Он отошёл к столу, взял перо и что-то отметил.
Из десятка он подходил к столу дважды, и второй раз был из-за меня, и я решил, что это в мою пользу: смотрят, кто быстро схватывает, я схватил и улучшил.
Прикидка была стройная.
В ней не было ни одной причины, по которой человек, ставящий сотню детей в пары, стал бы отдельно идти к столу ради того, что и так видно.
* * *
Списки вывесили к вечеру.
Шестьдесят имён в два столбца. Я нашёл себя четырнадцатым сверху во втором.
У части имён стояли чернильные значки в конце строки. Я пересчитал: девятнадцать.
У меня значок был.
Спросить было не у кого.
Позади кричали, кто-то читал вслух чужие имена, босой мальчишка нашёл себя в первом столбце и побежал, шлёпая по камню, и на бегу крикнул через двор:
— Мам! Я тут!
Я постоял и пошёл сдавать номер.
Дощечки складывали в ящик у ворот. Я положил свою сверху.
В ящике их лежало уже много, и все они были одинаковые, и на всех одинаково стёрлась краска в том месте, где шнурок трётся о край.