Глава 26. Проверка.
Глава 25 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 26. Проверка.

Глава 25

Глава 26. Проверка.

За место во внешнем дворе взяли два медных за ночь.

Деньги у меня лежали в двух местах, как я и уложил их дома: зимний запас — четыре серебряных шестьдесят — зашит в подкладку, а дорожные девять медных в мешочке на поясе.

Я отдал из мешочка четыре сразу, за две ночи, и остался с пятью.

Доставать зашитое при тридцати незнакомых мальчишках я не собирался, и заодно посчитал, что вся моя дорога — шесть дней, счёт Керту, сломанная чека — превратилась в две ночи на камне у стены.

Нас там легло человек тридцать.

Темнота, солома, чужие ноги.

— …а я говорю, берут не шестьдесят, а сорок.

— Шестьдесят.

— Сорок. Мне брат сказал.

— Твой брат в прошлом году не прошёл, я помню.

— Он ногу подвернул.

— Ага. Он ногу подвернул.

— Слышь, а кто-нибудь знает, чего они на второй день дают? Меч или палку?

— Палку.

— Меч.

— Деревянный меч, дурень, он и есть палка.

— Нет, не палка. У палки конца нет, а у меча конец есть, и он туда бьёт.

— Куда туда?

— Ну куда. Куда бьют.

Кто-то засмеялся. Кто-то сказал спать. Кто-то долго возился, устраиваясь, его пнули, и он затих.

— …а если не возьмут, я домой не пойду.

Это сказали тихо, и никто не ответил, и разговор пошёл дальше, про другое.

Я лежал у стены с мешком под головой и рукой в лямке.

Ночью кто-то трижды прошёл вдоль стены в одну сторону и ни разу обратно.

Утром у мальчишки пропали башмаки.

Он ходил по двору и спрашивал, и все отвечали, что не видели, и это была правда: никто из тех, кого он спрашивал, не видел.

Я тоже не видел.

Я мог сказать: трижды вдоль стены, в одну сторону. И на этом человека не найдёшь, а найдёшь только себя, того, кто говорит.

Босой прошёл проверку и потом ходил в чужих.

* * *

Записывали с рассвета, у столов под навесом.

На воротах, пока я стоял в очереди, висел лист с правилами набора, и я прочёл его целиком, потому что читать я умею и потому что стоять было долго.

Половину я знал: возраст, два дня, рекомендация или плата.

Половину прочёл впервые и понял не всё. Там было про то, что школа не отвечает за вещи, — я оглянулся на босого; про то, что принятый поступает на попечение; и последняя строка, которую я перечитал дважды и запомнил дословно:

«Отказ проверяющего не объясняется и не пересматривается».

Я прочёл это как «спорить бесполезно» и пошёл дальше.

За первым столом сидела женщина лет пятидесяти с двумя стопками бумаги и не подняла головы ни разу.

— Имя.

— Алекс Уоррен.

— Откуда.

— Крагмор.

Она провела пальцем по столбцу.

— Такого нет.

— Он есть. Шесть дней с обозом на восток.

— Мне не нужно, чтобы он был. Мне нужно, чтобы он был здесь.

Она всё-таки написала.

Письмо Хада она сломала ногтем, прочла — я успел досчитать до девяти — сложила и убрала во вторую стопку.

Я вёз его шесть дней и один раз был пойман на том, что держу его дольше, чем нужно.

— Гильдия. Год за год, — сказала она. — Про это тебе скажут отдельно, если возьмут. Читать умеешь?

— Умею.

— Все умеют. К третьему столу. Не заслоняй свет.

За спиной у меня она сказала следующему «имя» тем же голосом.

* * *

Дальше день был длинный, и он весь состоял из очередей.

Очередь к третьему столу, где спрашивают. Очередь на бег, очередь на мешок с песком, очередь к бочке с водой, где черпак был на цепочке, и цепочка была короткая, и приходилось наклоняться.

Двести с чем-то детей и почти столько же взрослых при них.

Взрослые стояли не с детьми, а своей кучей у ворот, разговаривали друг с другом и время от времени показывали пальцем.

Со мной не стоял никто.

К полудню я знал по головам, кто где стоит, а к вечеру перестал понимать, кто из них уже ушёл; двор гудел, и в этом гуле выделялись только те, кто кричал, а кричали взрослые, и кричали они имена, и одно и то же имя могло принадлежать троим, и трое оборачивались, и двое из них шли не туда, куда звали.

Я попробовал сосчитать, сколько нас осталось после первого отсева.

Начал от восточной стены и дошёл до середины, и сбился, потому что они переставали быть на месте раньше, чем я успевал их сложить.

Начал заново от ворот и сбился на том же.

Тогда я бросил.

Я стоял посреди двора, в котором было больше людей, чем я видел за две жизни разом, и не мог сказать, сколько их, и это было не страшно, а как-то пусто — будто у меня забрали инструмент, которым я делаю всё.

* * *

Из того, что было в первый день, я запомнил три вещи.

Первое: за третьим столом мне дали прочесть кусок и написать под диктовку, и я прочёл и написал, а мальчик передо мной писал долго, с усилием, и пропустил два слова. Нам поставили одинаковую галочку.

Я два года покупал грамоту вечерами у корыта.

Здесь она стоила галочку. Столько же, сколько стоило умение написать хоть как-нибудь.

Второе: бег.

Бегали вокруг двора, и человек с бирками считал круги, и я держался в первой трети и мог бы держаться выше. Я не стал, потому что не знал, сколько кругов будет всего, и берёг на конец.

Кругов оказалось шесть, и конец наступил тогда, когда я его ещё не начал.

Третье: мешок с песком.

Поднять на плечо, поднять над головой, пронести двадцать шагов.

На плечо я поднял. Над головой мешок дошёл до подбородка и встал, и я держал его дольше, чем те, кто до меня не поднял, и опустил.

Из десяти поднимали пятеро, и четверо из этих пяти были на голову выше меня.

В Крагморе я был мелкий среди семи знакомых мальчишек, и это ничего не значило.

Здесь я был просто мелкий.

* * *

У бочки со мной заговорили.

— Ты откуда?

— Крагмор.

— Не знаю такого. — Мальчик подставил черпак и пил долго, потом отдал следующему, хотя следующим стоял не я. — Бирн сказал, сегодня отсеют половину, а завтра ещё половину. Он всегда так говорит. Мы с Таллом в прошлом году смотрели, он половину не отсеял.

— Кто такой Бирн?

Он повернулся ко мне целиком.

— Ты не знаешь, кто такой Бирн.

Он сказал это громко и оглянулся посмотреть, слышал ли кто-нибудь ещё.

Никто не слышал, и его это расстроило.

— Мой отец с Бирном не первый год, — сказал он уже тише. — И с Кеттом. Кетт тут вообще ни с кем не разговаривает. Завтра узнаешь.

Он назвал за полминуты три имени, и все — как общих знакомых.

Своего не назвал.

Я запомнил все три, потому что имена, которые роняют вот так, — это карта, а карту я беру любую.

* * *

К вечеру во дворе осталось около ста.

Их не собирали и не объявляли: человек с бирками подходил и говорил что-то короткое, и мальчик шёл к воротам, а от ворот ему навстречу шёл взрослый.

Я стоял у стены и выводил правило.

Сначала выходило просто: убирают тех, кто не поднял мешок. Потом ушёл один из тех, кто поднял. Потом я посмотрел на себя — я не поднял и остался.

Я стал считать иначе: кто уходит, за кем приходят от ворот, кто остаётся один.

И тут сообразил, что не могу их назвать.

Я знал их всех в лицо. Я знал, кто как бежит и кто как берёт мешок. Но лежали они у меня в голове как «тот, что поднял двумя рывками», «тот, что бежит носками внутрь», «босой».

Ни одного имени.

Имён во дворе почти и не звучало — но дело было не в этом, а в том, что мне и не понадобилось.

Марн спросил меня полгода назад, почему я назвал всех людей как дорогу.

Я тогда переделал дощечку и решил, что закрыл вопрос.

* * *

Второй день начался с бирок.

Их раздали у ворот, велели повесить на шнурок, и сто человек перестали быть сотней лиц и стали рядом. Мне достался сорок первый.

Я поймал себя на том, что мне так удобнее.

Потом вышел Бирн.

Широкий, лет сорока, голос слышно у ворот. За весь день он не назвал ни одного имени.

— Двадцать второй, тридцать девятый — взяли деревяшки. Не насмерть. Кто ударит в лицо, идёт домой.

Пары ставили быстро, схватка шла до трёх касаний.

Почти все дрались одинаково: замах, шаг вперёд, размен. Кто крупнее — тот выигрывал.

Отец учил меня не так.

— Сорок первый, шестнадцатый.

* * *

Я вышел.

Дерево в руке было тяжелее моего.

Солнце стояло за спиной у шестнадцатого. Он был выше меня на полторы головы.

Пыль. Круг из чужих ног. Кто-то сзади сказал что-то и замолчал.

Он замахнулся.

Шагнул.

Ударил туда, где я стоял.

Меня там не было.

Я ушёл влево и вперёд, ему под руку, близко, в запах чужой рубахи. Ткнул в бок.

— Есть! — сказал Бирн.

Мы разошлись.

Он пошёл осторожнее. Мелкими шагами. Держал высоко.

Я ждал.

Он двинулся, и я пропустил его мимо, и дерево прошло там, где было плечо. Спина оказалась близко. Я коснулся.

— Есть.

Третий раз он встал и не пошёл.

Стоял и ждал меня.

Я пошёл сам.

Это было хуже. Я ударил рано, он принял, дерево ушло в сторону, руку выбило до локтя, кисть онемела. Я успел коснуться первым, но упал на колено и содрал его о камень.

— Есть. Всё.

Я поднялся.

Дышал ртом. Колено жгло. В ладони отдавало толчками.

Пот шёл по спине под рубахой, и рубаха липла, и это было единственное, о чём я тогда думал.

* * *

— Сорок первый, стой.

Бирн смотрел не на меня — он показывал следующей паре, где встать.

— Кто учил?

— Отец.

— Отец. Ну, отец.

Он поставил пару и добавил, не поворачиваясь:

— Хорошо ушёл. Оба раза.

Дальше он назвал два номера, и меня уже никто не смотрел.

Я вернулся в очередь и стоял, и со мной случилась вещь, которой я не заказывал.

Я хотел, чтобы меня поставили ещё.

Не чтобы что-то доказать и не потому, что посчитал, что это выгодно. Просто хотел ещё.

В прошлой жизни у меня хорошо получалось многое, и ни разу — телом.

Меня поставили ещё дважды. Один я выиграл. Второй проиграл: двадцать восьмой оказался быстрым и на второй схватке стал бить не туда, где я был, а туда, куда я приду.

Значит, второй раз мой уход стоит дешевле первого.

Приём — не вещь. У него есть срок.

* * *

Последняя проба выглядела как отдых, и я не сразу понял, что это проба.

Бирн собрал десяток и показал движение: принять на клинок и провернуть, шагнув вперёд правой.

— Делаем. Не быстро.

Шаг правой открывал бок на ширину ладони — ровно на то время, пока идёт проворот.

Я увидел это на втором повторе, потому что рука сама пошла коротко.

На третьем убрал шаг и сделал проворот с места.

Вышло чище. Я знал, что чище.

Бирн подошёл и остановился.

— Кто тебе велел без шага?

— Никто. С шагом открывается бок.

— Открывается. Ещё раз. Как показано.

Я сделал как показано.

— Ещё.

Сделал.

— Ещё.

На четвёртый я всё-таки собрал ноги на выходе, потому что так устойчивее, и понял это уже после.

Бирн ничего не сказал.

Он отошёл к столу, взял перо и что-то отметил.

Из десятка он подходил к столу дважды, и второй раз был из-за меня, и я решил, что это в мою пользу: смотрят, кто быстро схватывает, я схватил и улучшил.

Прикидка была стройная.

В ней не было ни одной причины, по которой человек, ставящий сотню детей в пары, стал бы отдельно идти к столу ради того, что и так видно.

* * *

Списки вывесили к вечеру.

Шестьдесят имён в два столбца. Я нашёл себя четырнадцатым сверху во втором.

У части имён стояли чернильные значки в конце строки. Я пересчитал: девятнадцать.

У меня значок был.

Спросить было не у кого.

Позади кричали, кто-то читал вслух чужие имена, босой мальчишка нашёл себя в первом столбце и побежал, шлёпая по камню, и на бегу крикнул через двор:

— Мам! Я тут!

Я постоял и пошёл сдавать номер.

Дощечки складывали в ящик у ворот. Я положил свою сверху.

В ящике их лежало уже много, и все они были одинаковые, и на всех одинаково стёрлась краска в том месте, где шнурок трётся о край.

назадназад
1 ... 23 24 25 26 27 ... 60
впередвперед