Обоз вышел затемно, потому что Керт не любил выходить в тепло.
Я это узнал накануне: он сказал, что по холодку лошадь идёт, а по солнцу тянет, и что все, кто выходит после завтрака, встают ночью в поле. Он сказал это дважды, в тех же словах, и я решил, что это у него готовое.
Мать вышла к телегам и не пошла дальше.
Она поправила мне лямку, хотя лямка была нормальная, и сказала:
— Пошли.
И ушла первой.
Я стоял и смотрел ей вслед, и мне нужно было время, чтобы понять, что она сделала это нарочно: она ушла раньше, чем ушёл я, и поэтому не осталась стоять на дороге.
Артур закинул свой мешок в четвёртую телегу и пошёл рядом.
Я знал, что он идёт до Тарна и возвращается с этим же обозом обратно. Он сказал об этом один раз, зимой, и больше не повторял.
* * *
Дорога от Крагмора идёт вниз через ельник, потом в поле.
Пять километров — это до подземелья, и дальше этого я не был ни разу за две жизни в этом теле. Я готовился к тому, что будет какое-то чувство.
Чувства не было.
Земля была та же, ели те же, из-под колеса вылетел тот же серый камень, какие лежат у нас за околицей. Граница мира оказалась ничем не отмечена, и это меня даже устроило: я не люблю, когда важное происходит без предупреждения, но ещё меньше люблю, когда мне сообщают, что оно происходит.
Новое началось не там, где я ждал.
Дорога всё время поворачивала.
К полудню я перестал понимать, где деревня. Я знал, что она сзади, но сзади было уже не одно направление, а размазанная четверть неба, и, чтобы её удержать, надо было запоминать каждый поворот. Я запоминал первые семь и бросил на восьмом.
В деревне я всегда знал, где что.
Это оказалась первая вещь, которую дорога у меня забрала, и она забрала её за полдня.
* * *
Вторую она забрала к вечеру.
Обоз идёт шагом, и шаг этот не свой, а лошадиный: не быстрее и не медленнее, чем идёт телега, и остановиться, когда тебе надо, нельзя — можно только отстать и потом догонять.
Первые часа три было легко.
К четвёртому у меня загорелась левая пятка. Я переобулся на ходу, переложил портянку, и стало лучше на полверсты.
К вечеру пятка стёрлась до мокрого, и я старался ставить ногу на внешний край, и от этого к ночи заболело колено.
Мешок за день стал вдвое тяжелее, хотя в нём ничего не прибавилось.
Плечи он натёр в двух местах, и я перевязал лямки тряпкой, и Толд, глядя на это, сказал:
— Не так. Дай сюда.
Он перекинул лямку иначе — не через плечо, а низом, под мышку, — и стало легче, и я целый вечер разбирал, почему, и разобрал: вес пошёл на спину, а не на кость.
Спал я под телегой, как велела мать.
Земля холодная снизу и мокрая от росы сверху, и первую ночь я почти не спал: у меня замёрзли ноги, и я лежал и думал, что не понимаю, как это делают взрослые каждый день.
Вторую спал как убитый.
* * *
Ели в первый день на ходу.
Мешок с едой мне собрала мать, и я решил не трогать его до третьего дня — своё кончается ровно тогда, когда становится нужнее всего.
Возчики жевали своё и не предлагали.
На второй стоянке Толд достал полкруга сыра и стал резать. Он отрезал себе, отрезал Керту, отрезал охраннику, который сидел ближе, и в этот момент я подошёл и сел.
Он отрезал и мне.
Это правило дала мне мать: бери не у первого, кто предложил, а у того, кто уже дал кому-то другому. Я применил его в первый раз в жизни и получил кусок сыра, и весь остаток дня разбирал, почему оно работает.
К вечеру я разобрал: тот, кто предлагает первым, чего-то от тебя хочет, потому что предложить — это ход. А тот, кто уже раздал троим, ничего не хочет, он просто режет сыр, и ты в его счёте не отдельная строка.
Это было полезно и неприятно одновременно.
Неприятно потому, что я два года выстраивал отношения ровно как первый.
* * *
Вечерами у костра говорили.
— …я ей говорю: не поеду больше зимой. Она: а на что жить? Я говорю: на что-нибудь.
— И поехал.
— И поехал.
— Слышь, Керт, а помнишь, как у Мокрого брода телега села?
— Село у него всё, что могло сесть.
— Она не сама села! Там подмыло!
— Подмыло. Три года как подмыло, а он всё туда правит.
— Я не туда правил, я объезжал!
— Ага. Объезжал он.
Смеялись всей стоянкой, включая того, над кем смеялись.
Потом кто-то спросил, правда ли, что в Тарне за въезд теперь берут с телеги, и разговор ушёл на пошлины, и на пошлинах он держался до самой темноты, потому что каждый знал, как правильно, и каждый знал по-своему.
Я сидел с краю и слушал.
Меня никто не гнал и никто со мной не заговаривал, и это меня устраивало: слушать было выгоднее, чем говорить.
К третьему вечеру я знал, у кого из шестерых сколько детей, кто кому должен и почему Керт не берёт в обоз человека по имени Сав.
Ничего из этого мне было не нужно.
Я всё равно запомнил, потому что это единственное, что там можно было собирать.
* * *
Деревня попалась на второй день к вечеру.
Домов в ней было десятка полтора, ниже наших, с земляной подсыпкой к стенам. Обоз встал у крайнего двора, поменяли воду, отдали кому-то соль, взяли мешок чего-то тяжёлого.
Я обошёл её кругом, потому что мне надо было размять ноги, и потому что мне надо было её посмотреть.
Ни гильдии, ни храма. Одна общая печь под навесом.
— Дроки, — сказал Керт, когда я спросил. — Это Нижние. Верхние за рекой, там побольше.
Вечером я достал книгу.
«Всезнание о Нергале», карта третья, юго-восточные земли Ролана. Тарн там был. Дорога была — тонкой линией, довольно приблизительной, если сравнивать с тем, как мы шли. Крагмора не было, это я знал давно.
Дроков тоже не было. Ни Нижних, ни Верхних.
— Керт, сколько таких по дороге?
— Каких?
— Как эти.
Он подумал, шевеля губами.
— Считать со свёртками или без? — Он не дождался ответа. — Полтора десятка. Может, больше, я в стороны не езжу.
Полтора десятка деревень на шесть дней пути.
Я сидел с книгой на коленях и думал не про деревни.
Я два года считал эту книгу описанием мира. Она стоила пятнадцать серебряных, я вычистил под неё сотни магорганов, и я знал в ней страницы наизусть. И теперь выходило, что в ней нет полутора десятков мест, где живут люди, — и не потому, что автор ошибся, а потому, что он их не считал местами.
Выходит, книга — это не мир. Это список того, что кто-то счёл нужным записать.
А тогда всё, что там написано про тварей, про гнёзда, про королевство, — тоже не мир, а чей-то список.
Я сидел с этим довольно долго и в конце концов записал коротко, потому что длинно у меня не выходило:
Карта — не земля. Это то, что кому-то было важно.
Раньше я бы записал, сколько деревень.
* * *
На третий день я стал работать.
Вышло случайно. Керт на стоянке считал мешки и сбился, начал заново, снова сбился и выругался коротко, но с чувством.
— Сорок один, — сказал я.
Он посмотрел на меня.
— Чего?
— В третьей телеге сорок один мешок. Я утром смотрел, когда грузили. Девять сверху, дальше по восемь.
Керт помолчал, потом полез проверять и вылез недовольный.
— Считать умеешь?
— И писать.
— Писать, — повторил он. — Ну-ка.
Он вытащил из-под сиденья дощечку, засаленную по краям, где у него был записан груз, и там был такой почерк, что я минуту искал, где верх.
Дальше было просто. До вечера я переписал ему всё набело на свою дощечку, разбил по дворам и по деревням, сложил, что где отдавать, и посчитал, сколько остаётся к Тарну.
Керт смотрел на это молча.
— Сколько ты за это возьмёшь? — спросил он наконец.
Я знал, что надо назвать цену, потому что бесплатно портит цену на будущее. Я знал даже, какую: за вечер у корыта в гильдии платили шесть медных.
— Три медных.
— Три, — сказал Керт. — Ты бы ещё один сказал.
Он отсчитал пять и добавил, что если мальчишка сам сбивает себе цену, то он, Керт, за это отвечать не нанимался.
Я записал это отдельной строкой, потому что не понял.
По моему счёту он только что заплатил больше, чем должен был. По его счёту он что-то этим себе купил, и я не знал, что.
* * *
Охранников было двое.
Молодой ехал впереди и почти всё время молчал. Второго звали Барк, он был лет сорока и с седой полосой в бороде, и он на каждой стоянке проверял подпругу, даже когда не садился верхом. Я насчитал за шесть дней девятнадцать раз.
Он спрашивал у всех, откуда они, и про себя не сказал ничего.
— А ты, стало быть, из Крагмора. Это где прилив отстал?
— Там.
— Слыхал. — Он затянул ремень и потрогал ещё раз. — Много положили?
— Семерых.
— Семерых, — сказал Барк и больше про это не спрашивал, и я потом сообразил, что он и не спрашивал, а проверял, что ему сказали в Тарне.
Я смотрел, как они работают.
На стоянках они вставали так, чтобы видеть дорогу с двух сторон, и это было правильно. Но молодой садился к костру спиной к лесу, а Барк уходил спать, не сказав второму, куда идёт, и никто из них ни разу не обошёл стоянку кругом.
Отряд Хада на охоте так не стоял. А пак Веска в деревне не стоял вообще: у них всегда кто-то шёл по кругу, и это было видно даже мне, девятилетнему, из-за забора.
Я сложил это и получил вывод.
Обозная охрана — это не отряд. Это двое, которых наняли за то, что они с оружием. Получается, отряд Хада — не то же, что «люди, которых наняли». Значит, мой отец не рядовой человек с мечом. Значит, там, в Тарне, где меряют по-настоящему, он окажется не внизу, а где-то повыше, и я приеду туда не пустым.
Я записал это как вывод, а не как гипотезу.
Потом посмотрел на строку и приписал сбоку «проверить», потому что так было положено по моим же правилам.
Приписал я, если честно, для порядка. Проверять я не собирался: вывод был приятный, а приятное я проверяю хуже.
* * *
Ночью четвёртого дня Артур точил меч у костра.
Я лежал под телегой и слушал, как идёт камень: два длинных, один короткий, пауза.
— Отец.
— М.
— В городе четыре школы. Почему меч?
— Потому что тебя туда возьмут. — Камень не остановился. — В остальные не возьмут.
— Почему?
— Потому что за них платят, а за эту заплатит гильдия.
Это я знал и без него, и он знал, что я знаю.
Камень прошёл ещё дважды и остановился.
Я приподнялся на локте, потому что он останавливался редко.
Артур сидел и смотрел на клинок, и я приготовился к тому, что сейчас будет что-то, чего я не слышал за три года.
— Наручи не снимай в первый месяц, — сказал он. — Даже когда скажут, что можно.
— Почему?
— Потому что в первый месяц бьют не по правилам.
Камень пошёл снова: два длинных, один короткий.
Я лёг обратно.
Я разбирал это два дня и ничего не разобрал, кроме того, что он остановился раньше, чем сказал, — а значит, сказал не то, на чём остановился.
* * *
На пятый день я сломал колесо.
Точнее, я его не ломал. Я утром шёл рядом со второй телегой и увидел, что чека в правом переднем сидит не так, как в остальных: у неё блестела шляпка с одного бока. Она блестела потому, что тёрлась.
Я сказал Толду.
— Ходит она, — сказал Толд. — Она с осени ходит.
— Она стёрлась с одной стороны.
— Она всегда с одной стороны. — Он поправил ремень на плече. — Ты, малой, глазастый, конечно, но ты телегу первый раз видишь.
Я отошёл и посчитал.
Дорога впереди шла под уклон к броду, у нас там была вторая тяжёлая телега, и на уклоне колесо давит наружу. Если чека вышла на палец за осень, то на уклоне она выйдет за раз.
Я сказал Керту.
Керт спросил:
— Какая телега?
— Вторая. Правое переднее.
Он не пошёл смотреть. Он сказал Толду встать и посмотреть, Толд сходил, вернулся и сказал, что ходит, но дойдёт.
Дошло до брода.
На спуске колесо сошло с оси, телега села на бок, мешки поехали, и мы её вытаскивали вчетвером час с лишним.
Вытаскивали так: сначала сняли верхние мешки и оттащили выше по склону, потом подвели под ось слегу, потом трое налегли, а четвёртый заводил колесо.
Слега соскочила дважды.
На третий раз я держал её плечом снизу, и когда телега пошла, меня прижало к борту, и я упёрся ногами в мокрое и поехал, и Толд схватил меня за шиворот и выдернул.
— Куда лезешь.
— Держал.
— Держал он. Плечом. — Толд посмотрел на меня. — Ну, держал.
Барк всё это время сидел верхом и смотрел в лес, и один раз проверил подпругу.
Когда телегу подняли, Керт вытер руки и посмотрел на меня.
— Который день говорил?
— С утра.
— Угу.
Он ничего не добавил, а вечером на стоянке отдал мне ещё два медных, не объясняя за что, и с этого вечера возчики стали спрашивать у меня, сколько чего осталось, вместо того чтобы считать самим.
Я лёг довольный.
Схема работала. Она работала в Крагморе два года, и вот теперь она работала с чужими людьми, которые видели меня в первый раз: увидь то, чего не видят, скажи вслух, окажись прав, и дальше тебя слушают.
За шесть дней я заработал девять медных.
Я въехал в Тарн, полностью уверенный в этом инструменте.
* * *
Город стал виден к середине шестого дня, и первое, что я увидел, было не город.
Горы справа от дороги шли в три гряды, и на второй гряде, ближе к вершине, чернел провал с осыпью вокруг, а от него вниз шла тропа — набитая, широкая, с колеями.
— Это что?
— Гнездо, — сказал Барк. — Их тут четыре видно. Вон, левее, ещё.
Слова я такого не знал.
— Гнездо чего?
— Ну гнездо. — Он пожевал. — Копуны там. Мелкие, слепые. Их школы собирают.
Я посмотрел на второй провал и на третий и стал считать колеи.
Наше подземелье было не такое.
Наше стояло в низине, а не на склоне, и вход у него был не как чёрная дыра в осыпи, а провал в камне с приступком; и ходили туда отрядами по восемь, а не «школы собирают»; и из него шли плетуны, а не какие-то слепые мелкие.
Выходит, это что-то другое.
Я записал слово отдельно, как записываю все чужие слова: гнездо — так называют дыры в горах у Тарна. Не то же, что наше подземелье. Уточнить.
Дальше пошли поля, потом дома вдоль дороги, потом дома чаще, чем поля.
Потом стена.
* * *
Стена была высотой в четыре человеческих роста, и в ней стояли ворота, и перед воротами стояла очередь.
Я начал считать людей в очереди и досчитал до сорока с чем-то, когда мы въехали, и сбился, и решил, что пересчитаю внутри.
Внутри я не пересчитал.
Улица шла вниз и была полна.
Люди шли в обе стороны и не расступались, а протискивались; кто-то кричал сзади, чтобы дали дорогу телеге; из-за угла тянуло горелым, и не дровами, а чем-то кислым, от чего сразу заслезились глаза, и никто, кроме меня, этого не заметил.
Я поднял голову и увидел вторые этажи, а над ними третьи.
Я честно попробовал ещё раз.
Я взял правую сторону улицы и стал считать людей на ней от угла до угла, и на середине понял, что считаю тех, кого уже считал, потому что они шли мне навстречу, а те, кого я сосчитал в начале, ушли вперёд и стали другими.
За всю жизнь я не видел больше полутораста человек разом — столько нас кормит Крагмор, и это число я знал наизусть.
Здесь их было столько на одной улице от угла до угла.
Я перестал считать.
Это было первое, с чем я в этой жизни встретился и чего нельзя было положить в число, и я шёл за телегой и смотрел по сторонам, и у меня не было никакого способа это записать.
Мы прошли мимо лавки, где на стойке лежало оружие, и я остановился.
Наконечники были тёмные, с зеленью внутри, как магорган на просвет. Я знал, что это, — я два года чистил то, из чего это делают, по шесть медных за вечер. За стеклом лежала связка таких наконечников, штук тридцать, и на верёвке висела дощечка с ценой, и цена была за штуку.
За штуку.
Я стоял и пересчитывал вечера, и Артур сказал:
— Идём.
* * *
Школа стояла в верхнем конце, у второй стены.
Ворота были открыты, во дворе кто-то бегал кругами, и их было много, и они бежали в ногу.
Артур остановился шагов за десять.
— Письмо не мни.
— Не мну.
— Хада спросят — скажешь, что чистил у него на привозе полтора года. Не говори «работал». Скажи что делал.
— Хорошо.
Он посмотрел на ворота, потом на меня.
— Всё.
И развернулся.
Я пошёл к воротам.
Правило про отца я вывел сам, ещё позапрошлой зимой: он не оборачивается, потому что человек, который оборачивается, идёт медленнее. Я проверил это на нём раз двадцать и ни разу не ошибся.
Я решил, что тоже не буду. Мне это ничего не стоило: оборачиваться было незачем, впереди были ворота, и мне надо было думать, что говорить внутри.
У ворот кто-то выкатил бочку, я отступил и посмотрел вправо, чтобы её пропустить.
И увидел улицу.
Артур стоял на середине спуска, шагах в сорока, и смотрел на меня.
Он стоял ровно, руки вдоль тела, как стоят люди, которые остановились по делу, — и никакого дела там не было, потому что дорога у него была одна, вниз, и он на ней стоял лицом обратно.
Он развернулся и пошёл, и больше не оборачивался.
Я стоял у ворот и смотрел ему в спину, пока её не закрыли идущие.
Я знал цену этому лучше, чем кто угодно другой, потому что я сам вывел, что он этого не делает, и сам считал, сколько раз он этого не сделал.
Вечером, когда меня определили и я сел на край чужой койки, я достал дощечку.
Записал я одну строку.
Отец обернулся.
Числа рядом не было.