Новый второй круг набрали в конце лета, и в нём было тридцать два человека.
Тридцать одному из них было по десять.
Мне было одиннадцать, и я был выше половины из них, и стоял с ними в одном строю, и это оказалось не самой большой неприятностью.
Самой большой была работа.
Считалось так: я должен два вечера в седмицу Тайсе, потому что переписка — единственное, что платит ровно. Письма идут неровно: перед обозом их десять, после обоза три. Значит, надо брать всё, что дают, и брать сразу, потому что через день это возьмёт кто-нибудь другой.
К осени я взял ещё описи от кладовщика, счета от одного лавочника у нижней стены и починочные листы школы.
Выходило почти каждый вечер.
Вечера кончались поздно.
Утром колокол.
* * *
Осень прошла так.
Колокол. Вода. Каша. Двор с тридцатью одним десятилетним, где нам показывали то, что я делал год назад. Двор. Каша. Дежурство. Переписка у Тайсы или в кладовой при свече, которую дают одну на вечер и за вторую берут медяк.
Домой в спальню — после второго колокола.
Спал я четыре часа, иногда пять.
Первое время я это считал. Потом перестал считать, потому что считать было незачем: цифра не менялась, а от того, что я её знал, спать не хотелось меньше.
К середине осени я стал засыпать днём.
Не на дворе — на грамоте. Сидишь, пишешь, и в какой-то момент оказывается, что ты не пишешь, а смотришь в лист, и на листе клякса, и она уже подсохла, значит, прошло время.
Никто этого не заметил.
Меня вообще перестали замечать в том году, и это было объяснимо: во втором круге я был старший, лучший и оставшийся. Такого человека не трогают. К нему просто не подходят.
* * *
Один раз меня всё-таки спросили.
Это было в очереди за кашей, в начале осени, и спросил маленький, из новых, которого я знал в лицо третий день.
— А ты чего с нами?
— Я остался на второй год.
— А чего?
Я подумал, как это сказать в двух словах, и не нашёл двух слов.
— Не взяли, куда просился.
— А куда просился?
— В разведку.
Он подумал.
— А чего в разведку?
Стоявший за ним подтолкнул его в спину, и они стали шептаться, и до меня долетело «да он же оставшийся», сказанное так, как говорят про вещь, которая давно тут стоит.
Потом очередь дошла, и они получили кашу и ушли к своим, и вопрос кончился.
Больше меня никто ни о чём не спрашивал до самой весны.
* * *
Раст появился на второй седмице.
Он был из новых, ему было десять, и он был из тех, у кого всё сразу выходит.
Ему показали стойку — он встал. Ему показали переход — он сделал.
— Так? — спросил он.
— Так, — сказал Верн.
— А если так?
И сделал по-другому, и по-другому вышло не хуже.
Я стоял через два человека от него и смотрел.
К концу седмицы он выигрывал у всех в своём десятке. К концу второй — у половины круга.
Говорил он много.
— Я вчера три раза подряд. Три! Он мне ничего сделать не мог.
— Ну ты и ты.
— Да я вообще не старался. Я просто вижу, куда он пойдёт.
Он не хвастался в том смысле, в каком хвастается Вик, — Вик преувеличивает, и его поправляют, и он не спорит. Раст не преувеличивал. Он говорил правду, и правда была такая, что от неё всем становилось хуже.
Я поймал себя на том, что мне неприятно на него смотреть.
Это была редкая для меня вещь.
Обычно я к людям ничего не чувствую, а тут чувствовал, и это было отчётливо: раздражение, ровное, каждый раз, когда он открывал рот.
В другое время я бы сел и разобрал, откуда оно.
Я не сел.
У меня к тому времени всё, что требовало сесть и разобрать, откладывалось в одно место, и это место росло, а вечера были заняты.
* * *
В конце осени меня поставили с ним в пару.
Я знал, что он быстрый. Я даже знал, как его брать: он читает, куда пойдёшь, а значит, надо не идти.
Я вышел и понял, что не выспался, на втором шаге.
Ноги стояли, но между тем, что я решал, и тем, что делал тело, появилась щель.
Он двинулся.
Я ушёл — поздно на полшага.
Он достал плечо.
— Есть.
Второй раз я решил ждать.
Он тоже ждал. Он ждал лучше меня, потому что ему было чем.
Я двинулся первым.
Он не стал ничего делать — просто отступил, и я провалился вперёд, и он ткнул меня в спину, когда я проходил мимо.
— Есть.
Третий раз я не помню.
То есть помню, но не как схватку: помню, что стоял, что в ушах шумело, что двор был очень светлый, что кто-то сказал «ну», и что потом я оказался на земле, на четвереньках, и смотрел, как под ладонь набивается пыль.
— Есть. Всё.
Раст подал мне руку.
— Ты чего такой?
— Ничего.
— Ты, наверное, не спал.
Он сказал это без всякого умысла и тут же пошёл к своим, рассказывать, что он сделал.
Мне было одиннадцать, ему десять, и он был лучше, и с этим ничего нельзя было сделать за один вечер.
Я сидел на земле и думал одно: сегодня ещё описи у кладовщика.
* * *
Зимой у меня выпали дощечки.
Не потерялись — выпали из дней.
Я вёл их с семи лет: день, заработок, расход, что понял, что проверить. Четыре дощечки, связка, воск подновлял раз в месяц.
В какой-то момент я стал записывать через день. Потом — когда есть что.
Потом оказалось, что связка лежит на дне мешка, а последняя запись на ней — двухмесячной давности.
Я обнаружил это случайно, доставая корень Насти, потому что живот скрутило от лавочниковой еды.
Достал, посмотрел, сказал себе, что запишу вечером.
Вечером были счета.
* * *
Про то, что я перестал считать, я тоже не заметил.
Раньше я считал всё: шаги от крыльца до сарая, людей у стойки, тёмные магорганы по месяцам, дни до обоза.
Считать было приятно. Число — это то, что не меняется, пока ты его не пересчитаешь.
Зимой я поймал себя на том, что не знаю, сколько у меня денег.
Не примерно — вообще. Я знал, что медяки есть, что их немного, что до весны хватит.
Я развязал мешочек и высыпал на койку.
Сорок восемь.
Я пересчитал ещё раз, потому что первый раз сбился на середине и не заметил, где.
Сорок восемь.
Год назад я знал свой счёт в любую минуту, с точностью до медяка, и знал, сколько было в прошлом месяце, и на сколько это меньше или больше.
Я сидел и смотрел на них, и первым, что я подумал, было не «мало» и не «много».
Первым я подумал: посчитаю потом.
* * *
Тогда-то оно и стало возвращаться.
Не воспоминаниями. Само.
Я лежал вечером, не раздевшись, потому что раздеться — это встать, и смотрел в потолок, и знал, что надо встать и сделать три вещи, и что я их не сделаю, и что завтра их станет четыре.
Комната.
Она была маленькая. Кровать у стены, стол, на столе кружка, в кружке дно. Свет только от окна, и окно тоже светилось, и я в него смотрел.
Одеяло лежало скомканное с прошлой недели, и я не помнил, какой это был день, потому что дни были одинаковые.
Я помню, как открывал одно и то же в третий раз за вечер: полоса ползёт, потом всё готово, потом я смотрю на это и закрываю, и открываю снова, потому что делать больше нечего, а спать нельзя, потому что если лечь, значит день кончился, а он и не начинался.
Я помню, что не ел до вечера, а вечером ел всё сразу.
Я помню, что мне никто не звонил, и что это меня устраивало, и что раз в неделю приходило сообщение от матери, и я отвечал через день, коротко, чтобы не разговаривать.
И помню то, что было хуже всего: я знал, что надо просто начать. Я знал, что это решается. Я знал, как это решается, и мог бы объяснить любому другому человеку, что ему делать.
Я лежал и не вставал.
* * *
Я помню, как однажды не вышел из дома шесть дней подряд и заметил это только потому, что кончился хлеб.
Я моргнул, и была спальня.
Тридцать четыре койки, из щели тянет, кто-то ходит мимо к двери.
Я лежал в сапогах.
Ну, значит, устал, — подумал я.
Никакой связи я не увидел и не искал. У меня в тот момент болело плечо и надо было решить, идти ли завтра к лавочнику, потому что он платит вовремя, но живёт далеко, и это два часа.
Я решил, что схожу.
* * *
Письмо из дома пришло в середине зимы.
Обозы зимой ходят раз в два месяца, и это письмо шло два, и написано оно было, судя по всему, ещё осенью.
Писала мать.
Она писала, что все живы. Что зима встала рано. Что Мадис умер бы со смеху, если бы увидел, как я пишу «полагаю» в письме родителям, и что она не поняла половину.
Дальше шло вот что.
В Крагмор приехали люди из города и с ними двое из столицы. Они стояли у подземелья одиннадцать дней. Потом сказали, что вниз ходить нельзя, и поставили у входа своих.
Отряды не ходят с осени.
Хад пишет в город и ответа не получил. Гильдия платит половину ставки тем, кто раньше ходил вниз, и говорит, что до весны.
Мать писала: «Отец на дороге, возит с обозом, платят меньше, но платят. Мы справляемся, ты не думай».
Я перечитал это трижды.
Крагмор — это гнездо. В Крагморе больше ничего нет: там нет ни земли толком, ни ремесла, ни дороги мимо. Деревня стоит там, потому что рядом дыра, из которой достают то, за что дают деньги.
Если вниз не ходят, деревня не зарабатывает. Совсем.
Сто пятьдесят человек, из которых половина живёт с того, что вниз ходят.
Я стал считать, на сколько их хватит, и досчитал до весны, и дальше считать было нечем: я не знал, сколько у них отложено, и мне не приходило в голову спросить, пока я жил дома, потому что дома деньги были не мои.
Я сидел с письмом и понимал, что не могу сделать ничего.
Письмо шло два месяца. Ответ пойдёт ещё два. К тому времени всё уже случится так, как случится.
Дорога — шесть дней, и уйти я не могу: за меня заплачено.
Спросить некого: тут никто не знает, где Крагмор.
* * *
И тогда у меня получилось совсем гладкое.
Я думал об этом так.
Я собирался — когда-нибудь, если станет совсем плохо, — написать домой и попросить. Немного. На год, чтобы не брать в гильдии.
Теперь просить было нельзя.
Не потому, что я не хочу, а потому, что им сейчас тяжелее, чем мне: у меня каша и койка, а у них зима без ставки.
Это было правдой.
Это была настолько ровная и настолько честная правда, что я даже не заметил, как она встала на то самое место, где до неё стояло «просьба тратится один раз», а до того — «сообщать пока нечего».
Три разных повода. Один и тот же отказ.
Я этого не увидел.
Я увидел, что теперь у меня есть причина, которую не стыдно назвать вслух, и мне стало легче.
* * *
Я написал ответ в тот же вечер и написал длинно.
Написал, что у нас всё хорошо. Что я на втором круге второй год, но это ничего, потому что так бывает. Что я зарабатываю и что денег хватает.
Написал, чтобы они не беспокоились.
Про то, что сплю по четыре часа, не написал.
Про то, что проиграл десятилетнему трижды подряд, не написал.
Спросил, ходит ли Лиза в лечебницу и что с Виком.
Запечатал, отдал возчику, заплатил два медных.
Возчик был не Керт и не Толд, а какой-то новый, и он взял письмо и спросил, куда.
— Крагмор.
— Это где ходить нельзя?
— Там.
— Ну. — Он сунул письмо в сумку. — Дойдёт.
Потом вернулся, лёг и лежал.
Надо было встать и сделать три вещи: перебелить счета лавочнику, подновить воск на дощечках, посмотреть, что с левым наручем, у которого разошёлся ремень.
Я лежал.
Второй колокол прошёл давно. В спальне стало тихо, потом кто-то захрапел, потом перестал.
Свет от лучины в коридоре лежал полосой под дверью, и я смотрел на эту полосу, пока она не погасла.
Утром я проснулся от колокола и сел.
Сапоги были на мне.