Глава 41. Вниз.
Глава 39 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 41. Вниз.

Глава 39

Глава 41. Вниз.

К спуску нас готовили две седмицы, и первое, что нам объяснили, было не про копунов.

Про свет.

— Факел даёт вам видеть, — сказал Кетт. — И только это. Зверю от него ни холодно, ни жарко: он слепой. Он вас не увидит, даже если вы встанете и будете махать.

Он положил на землю палку.

— Он ловит дрожь. Землёй, лапами, чем — не ваше дело. Ты идёшь — земля дрожит. Ты стоишь — не дрожит.

— А если он рядом? — спросил кто-то.

— Если он рядом и ты стоишь, он пройдёт мимо.

— Совсем мимо?

— Совсем.

Мы посмотрели друг на друга.

— Не радуйтесь, — сказал Кетт. — Стоять вы не умеете. Никто не умеет. Через полсотни вдохов у вас начнёт дрожать нога, и он придёт на ногу.

* * *

Дальше две седмицы нас учили трём вещам.

Первая — ходить. Не тихо, а ровно: тяжесть переносить целиком, не толкаться пяткой, не сбегать с уклона.

Вторая — стоять. Просто стоять, долго, не переступая, и это оказалось хуже щита: через минуту начинает тянуть икру, через две — чесаться где-нибудь, и надо не чесать.

Третья — шум.

Вот здесь я услышал то, что относилось лично ко мне.

— В отряде шумит не тот, кто топает, — сказал Кетт. — Шумит тот, кому положено. Разведчик решает, где шум и сколько.

— Разве не командир?

— Командир решает, куда идём. — Он не смотрел на меня, но это было мне. — Разведчик знает, что где лежит и куда пойдёт зверь. Значит, шумом распоряжается он.

Я записал это вечером и подчеркнул.

Мне понравилось, как это звучало.

* * *

Про то, что там иногда гибнут, нам сказали на второй седмице.

Сказали буднично.

— За последние десять лет на учебных спусках погибло четверо, — сказал инструктор третьего круга. — Двое своей глупостью, один по невезению, один — потому что звено бросило место.

Он назвал ещё число покалеченных, и оно было больше.

— Кто не хочет идти, может не идти. Круг тогда не закрывается, останетесь на год.

Никто не отказался.

Я лежал вечером и разбирал не то, что нас поведут туда, где гибнут.

Я разбирал то, как это было сказано.

Четверо за десять лет. Это число знали все: его знал инструктор, его знали старшие, его повторяли в спальне, и в спальне из него делали шутки.

Значит, кто-то это посчитал.

Кто-то сел, взял бумагу и вывел, что четверо за десять лет — это приемлемо. Что учить сотни детей на живом гнезде стоит четверых, и что это дешевле, чем выпускать людей, которые первый раз спустятся уже в отряде.

Я целый год переписывал у Тайсы столбцы, в которых стояли числа: сколько магорганов, по какой цене, сколько довольствия. Я знаю, как выглядит число, которое кто-то принял.

Здесь было то же самое.

Мне было не страшно.

Мне было очень неуютно от того, что смерть тут посчитана и записана в расход, и что все с этим согласны, включая меня, потому что я тоже иду.

* * *

Накануне спуска спальня не спала.

— Мне брат говорил, они с человека ростом.

— Врёшь. Они с собаку.

— Это молодые с собаку.

— А там какие?

— А там какие есть.

— Слышь, а если он на тебя пойдёт, что делать?

— Стоять.

— Я не смогу стоять.

— Ну тогда беги, чего.

— А если побегу?

— А если побежишь, он за тобой.

Молчание.

— Слышь. А правда, что там четверо?

— За десять лет.

— Это много или мало?

Никто не ответил, потому что никто не знал, с чем это сравнивать.

Потом кто-то сказал, что у него есть сушёное мясо и что он его всё равно не донесёт, и стали делить мясо, и разговор ушёл.

Я лежал и слушал.

Мне было тринадцать, и я в тот вечер думал не про зверей.

Я думал, что мать не знает, что завтра меня поведут вниз. Я не написал об этом, потому что письмо всё равно шло бы два месяца, и она узнала бы, когда всё давно кончится.

А потом подумал, что не написал бы, даже если бы письмо шло день.

* * *

Гнездо было в двух часах от города, в предгорье, и наверху оно выглядело как ничто.

Осыпь, чёрный провал в склоне, вытоптанная площадка перед ним. Вкопанный столб с перекладиной. Ящик с факелами под навесом.

У входа стояли двое взрослых из гильдии, которые нас пересчитали.

Спускались по одному звену.

Наше пошло третьим.

Перед входом Кетт остановил меня и сказал два слова.

— Не спеши.

* * *

Первое, что случилось внизу, — я перестал понимать, где я.

Наверху был свет.

Здесь свет был только тот, что мы принесли, и он держался шагов на пять, а дальше стояло чёрное.

Я думал, что знаю, что такое темнота. У нас в Крагморе ночью в сенях темно, и в лесу под елями темно.

Это было не как ночью.

Ночью глаз через какое-то время начинает брать хоть что-то: небо светлее земли, снег светлее дерева. Здесь глаз не брал ничего вообще, и от этого он всё время пытался, и от того, что пытался, начинало казаться, что в чёрном что-то шевелится.

Первые двадцать шагов шли по оборудованному.

Школа делает это сама: у входа расчищено, стены подпёрты стойками, на стойках зарубки — сколько шагов от входа. Дальше начинается размеченный маршрут: краска на камне, стрелка, и на развилках стоят колышки, куда нельзя.

Я шёл и смотрел на эти колышки.

Их вкопали взрослые, которые сюда спускались, чтобы дети не свернули туда, где не проверено.

Кто-то ходил здесь до нас и решал, где нам можно.

Ход был овальный.

Не круглый и не квадратный — овал, шире, чем выше, стенки гладкие, будто их протёрли.

Их и протёрли: копун идёт телом, и там, где он ходит годами, земля становится как утоптанная тропа, только со всех сторон.

Идти можно было, пригнувшись.

Тевес бы не прошёл. Я подумал об этом на десятом шаге и подумал ещё, что школа, наверное, выбирает гнездо и по этому тоже.

Пахло сырой землёй и чем-то кислым.

* * *

Первый переход мы шли восемь минут, и за эти восемь минут я узнал про своё звено больше, чем за месяц наверху.

Юна начала говорить на второй минуте.

Шёпотом, но говорить: «а тут поворот», «ой, тут ниже», «слушай, а если он…».

Я обернулся и показал ладонь.

Она замолчала на минуту и заговорила снова.

Раст шёл слишком близко ко мне. Я его чувствовал спиной, и дважды мне пришлось останавливаться, потому что если я остановлюсь резко, он в меня войдёт.

Ирса шла ровно.

Лута я не слышал вообще.

Я обернулся один раз, чтобы проверить, идёт ли он, — и он шёл, шагах в четырёх позади всех, со щитом, и шёл он не по нашему следу, а чуть в стороне, ближе к той стене, где темнее.

Я тогда не понял зачем.

* * *

Первого копуна мы встретили на втором переходе.

Он был не тот, что я представлял.

Я представлял зверя размером с собаку.

Он был размером с меня. Не толще, но длиннее, с широкой плоской головой и передними лапами, которыми роют, и лапы эти были в мою руку толщиной.

Глаз у него не было совсем. Там, где им положено быть, шла складка.

Он вышел из бокового хода в шести шагах и остановился.

— Стоять, — сказал я.

Все встали.

Я слышал, как рядом дышит Раст — часто, ртом.

Копун повёл головой.

Он не смотрел, он именно вёл — водил мордой, будто щупал воздух, и в этом было что-то очень неправильное, потому что зверь так не делает.

Он шагнул вбок.

Потом ещё вбок.

Он шёл мимо нас, в четырёх шагах, и я стоял и держал факел, и у меня в этот момент начала дрожать икра — ровно так, как обещал Кетт, — и я стоял и думал только об одном: не переступить.

Он прошёл.

Ушёл в тот же ход, откуда вышел, и стало слышно, как он там роет.

Юна выдохнула.

— Он же…

— Тихо, — сказала Ирса.

* * *

Второго мы взяли.

Так было положено: звену на спуске нужно взять одного, иначе спуск не считается.

Место мы выбрали в узком: там, где ход сужается, зверь не может обойти.

Дальше всё пошло не так, как я расписал, и пошло быстро.

Мы поставили Ирсу впереди — она полузащитник, но щит у неё был, — и она должна была топнуть.

Она топнула.

Он пришёл.

Он шёл не как ходят звери — он шёл как идёт телега под гору: ровно и не разбирая.

Ирса приняла его на щит.

Щит ушёл вниз, её отбросило на шаг, и я услышал, как она хекнула.

Раст ударил сбоку.

Попал по шкуре и соскользнул: шкура у него на боках толстая, как подмётка.

— В шею! — крикнул я.

Юна полезла с другой стороны, и он мотнул головой, и Юна отлетела к стене и села.

Стало тесно и шумно.

Он развернулся на шум и пошёл на Раста, и Раст отступил, потому что отступать было правильно, и упёрся спиной в стену, потому что ход узкий.

Дальше я всё видел и не успевал.

И тут между ними встал Лут.

Он не крикнул и не побежал. Он просто оказался там — со щитом, боком, — и принял, и его повело, и он устоял.

— Бей, — сказал Лут.

Я ударил в шею сверху, с двух рук.

Мимо — попал в хребет.

Ирса ударила от щита, коротко, в то место, где голова переходит в тело.

Он осел.

Дёрнул задними лапами, набрал земли, и всё кончилось.

* * *

Стояли мы после этого долго.

Юна сидела у стены и держалась за плечо, и потом сказала, что нормально, и потом ещё раз, что нормально.

Раст дышал так, будто пробежал круг.

У меня тряслись руки, и я это заметил не сразу, а когда попробовал достать нож, чтобы вырезать магорган, — нам сказали резать самим, — и не смог с первого раза попасть в разрез.

Магорган у копуна лежит под передней лопаткой, и он маленький, с ноготь, и зеленоватый.

Я вырезал его, вытер и посмотрел.

Точно такие я чистил в Крагморе по шесть медных за вечер, полтора года, сотнями.

Я держал его на ладони и первый раз в жизни видел, откуда он берётся.

Полтора года я снимал с них плёнку и складывал в корыто, и получал шесть медных за вечер, и ни разу не подумал, что каждый из них кто-то вот так вырезал из-под лопатки, стоя в тесноте, с трясущимися руками.

А в мастерской у нижней стены их варят в бадьях, по сотне за раз.

Я убрал магорган в мешочек и завязал.

За стеной, в другом ходе, кто-то из соседнего звена крикнул, и крик оборвался, и потом стало слышно, что там смеются, — значит, ничего.

* * *

Наверх мы вышли через два часа.

Свет ударил так, что я закрыл глаза рукой и стоял, пока не перестало резать.

Нас пересчитали.

Инструктор посмотрел магорган, сказал «принято» и отметил у себя, и я увидел, что отмечает он в разлинованном листе, столбцами, и что таких листов у него подшито много.

Кетт спросил только одно:

— Сколько раз стояли?

— Один раз, — сказал я. — Пропустили одного.

— Хорошо.

И отошёл.

Я сел на камень рядом со звеном.

Юна уже рассказывала, как её отбросило, и в её рассказе она отлетела дальше, чем на самом деле, и Раст поправлял, и Ирса молчала.

Лут сидел на краю площадки и вытирал щит.

Он вытер его, посмотрел, вытер ещё раз в том месте, где осталась вмятина, поставил к ноге и стал ждать, когда позовут.

Я смотрел на него.

Я вспомнил, что он всю дорогу шёл в стороне, у той стены, где темнее, — а темнее было там, где боковые ходы, — и что за первым переходом он был позади всех, и что во втором он оказался ровно между зверем и Растом, и что за весь спуск он не сказал ни одного слова, кроме «бей».

Я сидел и складывал это, и складывалось у меня следующее.

Наше звено выиграло не потому, что я расписал, кто где стоит.

Оно выиграло потому, что человек, которого я месяц назад записал как «защитник, средний», всю дорогу стоял там, откуда придёт то, чего мы не видим.

Никто ему этого не говорил.

Я подошёл и сел рядом.

— Ты почему шёл у левой стены?

Лут посмотрел на меня, как смотрят, когда не поняли вопроса.

— Там ходы, — сказал он.

— И?

Он подумал.

— Ну, оттуда придёт.

Он сказал это и опять стал смотреть на щит.

Я посидел с ним, пока не позвали строиться.

назадназад
1 ... 37 38 39 40 41 ... 60
впередвперед