Глава 27. Койка.
Глава 26 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 27. Койка.

Глава 26

Глава 27. Койка.

Первая седмица прошла так.

Колокол до света. Вода из бочки, каша, двор. До полудня двор и оружие — стойки, шаги, удары по столбу, счёт вслух. После полудня через день грамота и счёт, в остальные дни снова двор. Вечером дежурства по списку: кухня, вода, отхожее, двор. Отбой по второму колоколу, и после второго колокола разговаривать нельзя, и разговаривают все.

К третьему дню я знал распорядок наизусть.

К шестому обнаружил, что мне некогда думать.

В Крагморе у меня всегда оставалась дорога — до гильдии, от гильдии, за околицу, — и на этой дороге я раскладывал день. Здесь дороги не было. Двор кончался, начиналась каша, каша кончалась, начинался список дежурств, и, когда я ложился, в голове лежала куча несортированного.

Тогда я стал думать в очередях.

Очередь к бочке, очередь за кашей, очередь на дежурство — на них уходило прилично, и к концу второй седмицы я перестал замечать, что стою.

Я в них работал.

* * *

Коек в спальне было тридцать восемь.

Осталось нас тридцать четыре, потому что двадцать шесть из шестидесяти уходили после занятий домой.

Уходили они каждый вечер, и каждый вечер это было слышно.

— Ты завтра принеси, помнишь?

— Принесу.

— Не «принесу», а принеси. Ты в прошлый раз тоже так сказал.

— Слышь, а у вас на ужин что?

— Каша.

— А у нас мясо было.

— Иди уже.

— Я просто спросил, чего вы.

Дверь, шаги во дворе, ворота.

Потом становилось тише, и начинался наш вечер.

— Меняю ремень на две ложки. Ложки не мои, я за них ручаюсь.

— Кому нужны две ложки?

— Найдётся. Слышь, а у тебя нож?

— Не трогай.

— Я не трогаю, я смотрю. Красивый нож. Меняешь?

— Нет.

— А если на два?

Его звали Кир, он жил в школе второй год, и за седмицу он предложил мне четыре обмена. У него самого не было ничего: он находил, у кого лишнее, находил, кому нужно, и брал себе разницу.

В деревне я делал то же самое с травами и поручениями.

Смотреть на это со стороны было неприятно.

Койку мне дали у двери. Кир сказал, что это худшее место — дверью бьёт, из щели тянет, и все, кто идёт ночью до нужника, идут мимо тебя.

— Меняться будешь? У окна место, второе от угла.

— На что?

— На точило.

Точило было Вика.

Я вынул его из мешка и показал — маленькое, с ладонь, потёртое до блеска с одной стороны.

— Вот это?

— Ага.

— Нет.

— Ну как хочешь. — Кир не обиделся. — А за ремень?

* * *

Рена я нашёл на третий день во дворе.

Точнее, он нашёл меня — хлопнул по спине так, что я шагнул вперёд.

— Приехал!

Он вырос. Стал выше ещё на палец, плечи шире, и весь был очень довольный.

— Слушай, я думал, ты осенью приедешь. Я всем говорил, что осенью.

— Весной.

— Ну весной. Пошли, я тебя своим покажу.

Своими оказались четверо.

Они стояли у угла, где стена держит солнце. Место было не отмечено ничем и всё-таки было своё: когда мы подошли, никто не подвинулся, а место для нас нашлось само.

— Это Алекс, — сказал Рен. — Я про него рассказывал. Он у нас в прилив плетуна завалил. Одного. Сам.

Это было правдой ровно наполовину.

Я не стал поправлять, потому что поправлять пришлось бы долго, и потому что тот, кто поправляет такое вслух, выглядит хуже того, кто врёт.

Дальше разговор пошёл сам.

— …а он ему: не буду. А тот: будешь.

— Он не так сказал.

— Он так сказал!

— Он сказал «не стану». Это другое.

— Да какая разница.

— Большая. «Не буду» — это дерзость, а «не стану» — это уже разговор.

— Ты его защищаешь, потому что он тебе ведро таскал.

— Я его не защищаю. Я говорю, как было.

— Ведро! Целое ведро!

Смеялись все. Я не понял, почему смешно.

Рен повернулся ко мне объяснить и объяснил в двух словах, и объяснение ничего не объяснило, потому что смешным было не то, что случилось, а то, что они все там были.

Один из четверых — светлый, широкий в кости — заговорил со мной сам.

— Плетун — это который в Крагморе? У нас на горе другие, у нас копуны. Слепые, роют. Тебе Рен покажет, у него брат ходил.

Он сказал это без превосходства, просто сообщил, и добавил:

— Ты садись, чего стоишь.

Его звали Сейт, и он был единственным, кто дважды повернул разговор так, чтобы я мог что-то сказать.

Я простоял с ними до колокола.

Ничего плохого не случилось. Меня не выпихивали, надо мной не смеялись.

Просто у них было полгода общего, а у меня с ними — ничего, и способа это ускорить не существовало.

Я вёз Рена шесть дней в мешке вместе с письмом Хада — как вещь, которая меня здесь встретит. Я даже посчитал заранее, что это даст: знакомый, который тут полгода, — это дороги, имена, порядки, время, которого я не потрачу.

Мой единственный актив подешевел, пока я его вёз.

И подешевел не по чьей-то вине, а по времени, а с временем я торговаться не умею.

* * *

На восьмой день долговых собрали внизу подписывать.

Там сидела та же женщина с двумя стопками. Её звали Тайса — я услышал, как её позвали из соседней двери.

Она читала вслух три строки каждому: срок обучения, срок отработки, кто платит.

— Ставь крест. Или имя, если умеешь.

Передо мной пять человек поставили крест.

Я вместо пера взял бумагу и стал читать.

— Он такой же, как у всех, — сказала Тайса, не поднимая головы.

— Я знаю.

— Не знаешь, но читай.

Договор был на полтора листа, и половину я знал заранее: тридцать серебряных за год, платит гильдия, за каждый оплаченный год — год отработки, отработка начинается после выпуска. Койка, каша и дежурства в счёт не идут.

Дальше шло то, чего я не знал.

Что до шестнадцати лет я состою на попечении школы, и школа может распоряжаться моим временем помимо занятий — там это называлось «направлять на работы».

И одна строка мелким, которую я перечитал дважды:

«При уходе из школы до срока оплаченное подлежит возврату целиком и единовременно».

Считалось просто.

Шесть лет — это сто восемьдесят серебряных. Уйти на четвёртом году — это не «уйти», это сразу сто двадцать, которых у меня не будет никогда.

Дверь была одна и открывалась только вперёд.

— Кто мой опекун? — спросил я.

Тайса на слово перестала шептать себе под нос.

— Школа.

— А отец?

— Отец в Крагморе.

Это было не грубо. Это было точно, как «сорок один мешок».

— Ставь.

Я поставил имя.

Она забрала лист и положила его во вторую стопку — ту самую, куда легло письмо Хада, — и назвала следующий номер.

Вечером я сел считать и получил вот что.

Мне десять. Школы — шесть лет. Отработки — ещё шесть. Выходит, первый день, который будет мой, придёт, когда мне исполнится двадцать два.

В прошлой жизни в двадцать два я уже был никем, и всё, что случилось со мной дальше, случилось внутри одной комнаты.

Я пересчитал по-другому, чтобы отделаться от этого.

Месяц отработки стоит двести пятьдесят медных — цены школы знает Кир и берёт за это ничего. Двести пятьдесят на тридцать дней — восемь медных за день.

Вечер у корыта в Крагморе стоил шесть.

Раньше вечер был треть листа бумаги, или четверть мешка горлянки, или сотая часть книги.

Теперь вечер работы — это один день моей жизни в двадцать один год, выкупленный обратно.

Я и не заметил, когда деньги перестали быть деньгами.

* * *

На другой день я распорол подкладку и отнёс Тайсе четыре серебряных.

— Это что?

— В счёт первого года.

Она подняла перо и в кои-то веки посмотрела не на столбец, а на меня.

— Гильдия уже заплатила.

— Значит, гильдии.

— Гильдии, — сказала Тайса. — Ты понимаешь, что от этого твой год не станет короче?

— Понимаю. Долг станет меньше.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, потом взяла деньги, пересчитала — вслух, шёпотом, как считает всё, — и записала в третий столбец, не в тот, где стояло тридцать.

— Расписку?

— Да.

Она написала расписку, посыпала песком и отдала.

Я сложил её вчетверо и убрал к бумаге Софии, и вышел, и мне было хорошо ровно до вечера.

Вечером я сел и посчитал, что у меня осталось.

Шестьдесят медных.

Шестьдесят медных — это на бумагу, свечу, починку и баню, и это всё, что стоит между мной и тем, чтобы просить у родителей.

Я четыре месяца вёз эти четыре серебряных через зиму и шесть дней дороги — и отдал их за то, чтобы число в чужой книге стало на четыре меньше.

Число мне не грело ни койку, ни ужин.

Я посмотрел на шестьдесят медных и решил, что этого хватит: каша тут даётся, койка тут даётся, а больше мне ничего и не нужно.

* * *

Разбудили меня рукой на лице.

Темно. Ладонь пахнет луком. Кто-то сидит на ногах, кто-то держит плечо.

— Тихо.

Мешок дёрнули из-под головы.

Я вцепился в лямку.

Меня потянули вместе с мешком, и я съехал с койки и ударился локтем о пол.

— Отпусти.

Я не отпустил.

Тогда меня ударили в живот, коленом, коротко.

Воздух вышел весь. Я согнулся и всё равно держал лямку.

Вторая рука полезла в мешок сверху.

Я укусил.

Кто-то зашипел, меня отпихнули лицом в пол, губа лопнула о зуб.

Я поднялся на колено и ударил головой туда, где было тепло.

Попал.

Стало шумно. Кто-то заорал, кто-то крикнул, чтобы заткнулись, койки заскрипели, в дальнем конце сели сразу трое.

Дверь открылась, в проёме стоял свет.

— Что.

Тихо.

— Я спрашиваю: что.

— Упал, — сказал я.

Свет постоял, ушёл, дверь закрылась.

Я сидел на полу и держал мешок обеими руками. Во рту было солоно, и локоть не разгибался.

* * *

Утром я разобрал мешок.

Доспех был на месте — наручи, плечи, нагрудник. Книга Хада на месте. Бумага Софии на месте, сорок два листа, я пересчитал. Деньги в двух местах, оба целы.

Точила не было.

Я искал его дважды и один раз обошёл под койками, и его не было нигде.

Кир сидел на своей койке и смотрел на мою губу.

— Я тебе говорил, место у двери худшее.

— Ты кому-нибудь говорил про точило?

— Я? — Он подумал, честно и недолго. — Ну, может, сказал кому. А что, оно дорогое?

— Нет.

— А чего тогда.

Я не ответил.

Отвечать было нечего: точило стоило медяка три, и любой в этой спальне сказал бы то же самое.

Я показал его сам. Достал из мешка и показал, потому что мне надо было объяснить, почему я не меняюсь.

В деревне показать, что у тебя есть, значило назвать цену.

Здесь это значило назвать адрес.

Губа распухла к полудню. На дворе Бирн посмотрел на неё, ничего не спросил и поставил меня в пару с тем, кто выше.

Никто вообще ничего не спросил.

За полдня я насчитал в спальне двоих с разбитыми лицами кроме меня, и оба ходили как ни в чём не бывало, и тогда до меня дошло, что Артур говорил не про драки.

Не снимай наручи в первый месяц. Даже когда скажут, что можно.

Он говорил про то, что первый месяц никто не считается новичком.

* * *

Вечером я достал бумагу.

Взял верхний лист из сорока двух, положил на дощечку и написал:

Мать и отец.

Дальше надо было что-то сообщить.

Сообщить было нечего, кроме того, чего я сообщать не собирался: что подписал шесть лет и шесть лет, что первый мой собственный день придёт в двадцать два года, что у меня забрали единственную вещь, за которую я не расплатился, и что забрали её из-за того, что я сам её показал.

Нири прочтёт это и будет думать до следующего обоза. Помочь ей будет нечем.

Артур уже всё им рассказал: он вернулся тем же обозом и сказал, что я поступил.

Значит, писать пока нечего.

Просьбу тратят один раз — это правило я вывел про нож с печатью и считал его хорошим, и оно подошло сюда так гладко, что я даже не заметил, как приложил его к матери.

Я сложил лист вчетверо и убрал обратно к остальным сорока одному.

Из темноты, с той стороны, где окно, сказали:

— Слышь. А бумага у тебя лишняя есть? Меняю.

назадназад
1 ... 24 25 26 27 28 ... 60
впередвперед