Первая седмица прошла так.
Колокол до света. Вода из бочки, каша, двор. До полудня двор и оружие — стойки, шаги, удары по столбу, счёт вслух. После полудня через день грамота и счёт, в остальные дни снова двор. Вечером дежурства по списку: кухня, вода, отхожее, двор. Отбой по второму колоколу, и после второго колокола разговаривать нельзя, и разговаривают все.
К третьему дню я знал распорядок наизусть.
К шестому обнаружил, что мне некогда думать.
В Крагморе у меня всегда оставалась дорога — до гильдии, от гильдии, за околицу, — и на этой дороге я раскладывал день. Здесь дороги не было. Двор кончался, начиналась каша, каша кончалась, начинался список дежурств, и, когда я ложился, в голове лежала куча несортированного.
Тогда я стал думать в очередях.
Очередь к бочке, очередь за кашей, очередь на дежурство — на них уходило прилично, и к концу второй седмицы я перестал замечать, что стою.
Я в них работал.
* * *
Коек в спальне было тридцать восемь.
Осталось нас тридцать четыре, потому что двадцать шесть из шестидесяти уходили после занятий домой.
Уходили они каждый вечер, и каждый вечер это было слышно.
— Ты завтра принеси, помнишь?
— Принесу.
— Не «принесу», а принеси. Ты в прошлый раз тоже так сказал.
— Слышь, а у вас на ужин что?
— Каша.
— А у нас мясо было.
— Иди уже.
— Я просто спросил, чего вы.
Дверь, шаги во дворе, ворота.
Потом становилось тише, и начинался наш вечер.
— Меняю ремень на две ложки. Ложки не мои, я за них ручаюсь.
— Кому нужны две ложки?
— Найдётся. Слышь, а у тебя нож?
— Не трогай.
— Я не трогаю, я смотрю. Красивый нож. Меняешь?
— Нет.
— А если на два?
Его звали Кир, он жил в школе второй год, и за седмицу он предложил мне четыре обмена. У него самого не было ничего: он находил, у кого лишнее, находил, кому нужно, и брал себе разницу.
В деревне я делал то же самое с травами и поручениями.
Смотреть на это со стороны было неприятно.
Койку мне дали у двери. Кир сказал, что это худшее место — дверью бьёт, из щели тянет, и все, кто идёт ночью до нужника, идут мимо тебя.
— Меняться будешь? У окна место, второе от угла.
— На что?
— На точило.
Точило было Вика.
Я вынул его из мешка и показал — маленькое, с ладонь, потёртое до блеска с одной стороны.
— Вот это?
— Ага.
— Нет.
— Ну как хочешь. — Кир не обиделся. — А за ремень?
* * *
Рена я нашёл на третий день во дворе.
Точнее, он нашёл меня — хлопнул по спине так, что я шагнул вперёд.
— Приехал!
Он вырос. Стал выше ещё на палец, плечи шире, и весь был очень довольный.
— Слушай, я думал, ты осенью приедешь. Я всем говорил, что осенью.
— Весной.
— Ну весной. Пошли, я тебя своим покажу.
Своими оказались четверо.
Они стояли у угла, где стена держит солнце. Место было не отмечено ничем и всё-таки было своё: когда мы подошли, никто не подвинулся, а место для нас нашлось само.
— Это Алекс, — сказал Рен. — Я про него рассказывал. Он у нас в прилив плетуна завалил. Одного. Сам.
Это было правдой ровно наполовину.
Я не стал поправлять, потому что поправлять пришлось бы долго, и потому что тот, кто поправляет такое вслух, выглядит хуже того, кто врёт.
Дальше разговор пошёл сам.
— …а он ему: не буду. А тот: будешь.
— Он не так сказал.
— Он так сказал!
— Он сказал «не стану». Это другое.
— Да какая разница.
— Большая. «Не буду» — это дерзость, а «не стану» — это уже разговор.
— Ты его защищаешь, потому что он тебе ведро таскал.
— Я его не защищаю. Я говорю, как было.
— Ведро! Целое ведро!
Смеялись все. Я не понял, почему смешно.
Рен повернулся ко мне объяснить и объяснил в двух словах, и объяснение ничего не объяснило, потому что смешным было не то, что случилось, а то, что они все там были.
Один из четверых — светлый, широкий в кости — заговорил со мной сам.
— Плетун — это который в Крагморе? У нас на горе другие, у нас копуны. Слепые, роют. Тебе Рен покажет, у него брат ходил.
Он сказал это без превосходства, просто сообщил, и добавил:
— Ты садись, чего стоишь.
Его звали Сейт, и он был единственным, кто дважды повернул разговор так, чтобы я мог что-то сказать.
Я простоял с ними до колокола.
Ничего плохого не случилось. Меня не выпихивали, надо мной не смеялись.
Просто у них было полгода общего, а у меня с ними — ничего, и способа это ускорить не существовало.
Я вёз Рена шесть дней в мешке вместе с письмом Хада — как вещь, которая меня здесь встретит. Я даже посчитал заранее, что это даст: знакомый, который тут полгода, — это дороги, имена, порядки, время, которого я не потрачу.
Мой единственный актив подешевел, пока я его вёз.
И подешевел не по чьей-то вине, а по времени, а с временем я торговаться не умею.
* * *
На восьмой день долговых собрали внизу подписывать.
Там сидела та же женщина с двумя стопками. Её звали Тайса — я услышал, как её позвали из соседней двери.
Она читала вслух три строки каждому: срок обучения, срок отработки, кто платит.
— Ставь крест. Или имя, если умеешь.
Передо мной пять человек поставили крест.
Я вместо пера взял бумагу и стал читать.
— Он такой же, как у всех, — сказала Тайса, не поднимая головы.
— Я знаю.
— Не знаешь, но читай.
Договор был на полтора листа, и половину я знал заранее: тридцать серебряных за год, платит гильдия, за каждый оплаченный год — год отработки, отработка начинается после выпуска. Койка, каша и дежурства в счёт не идут.
Дальше шло то, чего я не знал.
Что до шестнадцати лет я состою на попечении школы, и школа может распоряжаться моим временем помимо занятий — там это называлось «направлять на работы».
И одна строка мелким, которую я перечитал дважды:
«При уходе из школы до срока оплаченное подлежит возврату целиком и единовременно».
Считалось просто.
Шесть лет — это сто восемьдесят серебряных. Уйти на четвёртом году — это не «уйти», это сразу сто двадцать, которых у меня не будет никогда.
Дверь была одна и открывалась только вперёд.
— Кто мой опекун? — спросил я.
Тайса на слово перестала шептать себе под нос.
— Школа.
— А отец?
— Отец в Крагморе.
Это было не грубо. Это было точно, как «сорок один мешок».
— Ставь.
Я поставил имя.
Она забрала лист и положила его во вторую стопку — ту самую, куда легло письмо Хада, — и назвала следующий номер.
Вечером я сел считать и получил вот что.
Мне десять. Школы — шесть лет. Отработки — ещё шесть. Выходит, первый день, который будет мой, придёт, когда мне исполнится двадцать два.
В прошлой жизни в двадцать два я уже был никем, и всё, что случилось со мной дальше, случилось внутри одной комнаты.
Я пересчитал по-другому, чтобы отделаться от этого.
Месяц отработки стоит двести пятьдесят медных — цены школы знает Кир и берёт за это ничего. Двести пятьдесят на тридцать дней — восемь медных за день.
Вечер у корыта в Крагморе стоил шесть.
Раньше вечер был треть листа бумаги, или четверть мешка горлянки, или сотая часть книги.
Теперь вечер работы — это один день моей жизни в двадцать один год, выкупленный обратно.
Я и не заметил, когда деньги перестали быть деньгами.
* * *
На другой день я распорол подкладку и отнёс Тайсе четыре серебряных.
— Это что?
— В счёт первого года.
Она подняла перо и в кои-то веки посмотрела не на столбец, а на меня.
— Гильдия уже заплатила.
— Значит, гильдии.
— Гильдии, — сказала Тайса. — Ты понимаешь, что от этого твой год не станет короче?
— Понимаю. Долг станет меньше.
Она смотрела на меня ещё какое-то время, потом взяла деньги, пересчитала — вслух, шёпотом, как считает всё, — и записала в третий столбец, не в тот, где стояло тридцать.
— Расписку?
— Да.
Она написала расписку, посыпала песком и отдала.
Я сложил её вчетверо и убрал к бумаге Софии, и вышел, и мне было хорошо ровно до вечера.
Вечером я сел и посчитал, что у меня осталось.
Шестьдесят медных.
Шестьдесят медных — это на бумагу, свечу, починку и баню, и это всё, что стоит между мной и тем, чтобы просить у родителей.
Я четыре месяца вёз эти четыре серебряных через зиму и шесть дней дороги — и отдал их за то, чтобы число в чужой книге стало на четыре меньше.
Число мне не грело ни койку, ни ужин.
Я посмотрел на шестьдесят медных и решил, что этого хватит: каша тут даётся, койка тут даётся, а больше мне ничего и не нужно.
* * *
Разбудили меня рукой на лице.
Темно. Ладонь пахнет луком. Кто-то сидит на ногах, кто-то держит плечо.
— Тихо.
Мешок дёрнули из-под головы.
Я вцепился в лямку.
Меня потянули вместе с мешком, и я съехал с койки и ударился локтем о пол.
— Отпусти.
Я не отпустил.
Тогда меня ударили в живот, коленом, коротко.
Воздух вышел весь. Я согнулся и всё равно держал лямку.
Вторая рука полезла в мешок сверху.
Я укусил.
Кто-то зашипел, меня отпихнули лицом в пол, губа лопнула о зуб.
Я поднялся на колено и ударил головой туда, где было тепло.
Попал.
Стало шумно. Кто-то заорал, кто-то крикнул, чтобы заткнулись, койки заскрипели, в дальнем конце сели сразу трое.
Дверь открылась, в проёме стоял свет.
— Что.
Тихо.
— Я спрашиваю: что.
— Упал, — сказал я.
Свет постоял, ушёл, дверь закрылась.
Я сидел на полу и держал мешок обеими руками. Во рту было солоно, и локоть не разгибался.
* * *
Утром я разобрал мешок.
Доспех был на месте — наручи, плечи, нагрудник. Книга Хада на месте. Бумага Софии на месте, сорок два листа, я пересчитал. Деньги в двух местах, оба целы.
Точила не было.
Я искал его дважды и один раз обошёл под койками, и его не было нигде.
Кир сидел на своей койке и смотрел на мою губу.
— Я тебе говорил, место у двери худшее.
— Ты кому-нибудь говорил про точило?
— Я? — Он подумал, честно и недолго. — Ну, может, сказал кому. А что, оно дорогое?
— Нет.
— А чего тогда.
Я не ответил.
Отвечать было нечего: точило стоило медяка три, и любой в этой спальне сказал бы то же самое.
Я показал его сам. Достал из мешка и показал, потому что мне надо было объяснить, почему я не меняюсь.
В деревне показать, что у тебя есть, значило назвать цену.
Здесь это значило назвать адрес.
Губа распухла к полудню. На дворе Бирн посмотрел на неё, ничего не спросил и поставил меня в пару с тем, кто выше.
Никто вообще ничего не спросил.
За полдня я насчитал в спальне двоих с разбитыми лицами кроме меня, и оба ходили как ни в чём не бывало, и тогда до меня дошло, что Артур говорил не про драки.
Не снимай наручи в первый месяц. Даже когда скажут, что можно.
Он говорил про то, что первый месяц никто не считается новичком.
* * *
Вечером я достал бумагу.
Взял верхний лист из сорока двух, положил на дощечку и написал:
Мать и отец.
Дальше надо было что-то сообщить.
Сообщить было нечего, кроме того, чего я сообщать не собирался: что подписал шесть лет и шесть лет, что первый мой собственный день придёт в двадцать два года, что у меня забрали единственную вещь, за которую я не расплатился, и что забрали её из-за того, что я сам её показал.
Нири прочтёт это и будет думать до следующего обоза. Помочь ей будет нечем.
Артур уже всё им рассказал: он вернулся тем же обозом и сказал, что я поступил.
Значит, писать пока нечего.
Просьбу тратят один раз — это правило я вывел про нож с печатью и считал его хорошим, и оно подошло сюда так гладко, что я даже не заметил, как приложил его к матери.
Я сложил лист вчетверо и убрал обратно к остальным сорока одному.
Из темноты, с той стороны, где окно, сказали:
— Слышь. А бумага у тебя лишняя есть? Меняю.