Третий круг начинается с того, что тебя перестают перемешивать.
Первые два года нас тасовали каждые шесть седмиц: новое звено, новые люди, новое место. На третьем круге звено собирается один раз и стоит до конца.
Собирают его в три захода.
Сначала инструкторы ставят как попало — чтобы посмотреть.
Потом переставляют сами, по своим соображениям.
А потом объявляют, что до конца месяца можно меняться, и отходят в сторону, и смотрят.
Вот эта третья часть и есть настоящая.
Я стоял у стены и смотрел, как это происходит, и это было похоже на привоз в гильдии: все ходят, приценяются, договариваются, и никто не говорит вслух того, что делает.
К концу второй седмицы сложились шесть звеньев из десяти.
Сложились они понятно: те, кто три года стоял рядом, остались вместе. Дорн собрал вокруг себя четверых, из них двое платники, и у них было лучшее время на дворе, и я тогда не понял, почему у них лучшее время.
Осталось десять человек, из которых надо было сделать два звена.
Все десять — те, кто где-то потерял год.
Я — два раза второй круг. Раст — остался на третьем, потому что заболел зимой и пропустил половину. Юна — перешла из другой школы и потеряла на переводе. Ирса — знамённая, её двигали не по кругам, а по решению знамени, и она оказалась не со своими. Лут — я не знал, почему Лут.
Нас собрали в один вечер, за четверть часа, и никто не возражал.
* * *
Лут был обычный.
Не высокий, не низкий, не сильный, не слабый. Стоял, где поставят. Отвечал, когда спросят. За первый месяц он не сказал в моём присутствии ничего, что я бы запомнил.
Я записал его как «защитник, средний» и перестал о нём думать.
Ирса встала в полузащиту — с осени, как ей и сказали на смотре, — и это было видно с первого занятия: она смотрит на всё поле сразу и успевает сказать раньше, чем начинается.
Юна и Раст пошли в нападение.
Юна дралась так же, как разговаривает: быстро, без пауз, начиная следующее раньше, чем кончилось предыдущее. Раст дрался лучше неё и знал об этом.
Разведчиком в звене был я.
* * *
Два вечера в седмицу я ходил к Кетту, и это оказалось совсем не то, что я думал.
Я думал, будет полоса с колышками.
Полосы не было ни разу.
В первый вечер он привёл меня в кладовую, велел постоять там, пока считает до сорока, вывел за дверь и спросил, что стояло справа от входа.
Я сказал.
Он спросил, сколько мешков было в третьем ряду.
Я сказал: четырнадцать.
— Правильно. — Он кивнул. — А теперь скажи, какие из них подняли на этой седмице.
Я стоял.
— Не знаю.
— Пыль, — сказал Кетт. — На тех, что двигали, пыли нет. Ты их сосчитал, а не посмотрел.
Во второй вечер он поставил меня во дворе и заставил слушать с закрытыми глазами.
В третий — ходить за ним и говорить, что изменилось со вчера.
Домой я приходил после второго колокола, и голова к тому времени работала хуже, чем после дня на дворе.
* * *
Капитанов назначили в конце первого месяца.
Нас собрали, назвали пять имён по звеньям, и в нашем звене назвали меня.
Я к этому времени уже понял, что так будет.
Считалось просто: у нас в звене двое отстающих, одна знамённая, у которой свои сроки, и Юна, которая говорит быстрее, чем думает. Из пяти я один закрыл два круга первым.
К тому же я знал, что Кетт с инструкторами про меня говорил, — не потому, что он мне сказал, а потому, что инструктор третьего круга посмотрел на меня перед объявлением дольше, чем на других.
Звено приняло это спокойно.
Раст пожал плечами.
Юна сказала: «Ну и хорошо, ты всё равно всё считаешь».
Ирса — через такт — «угу».
Лут кивнул.
Никто не возражал, и все делали, что я говорил, начиная с того же дня.
Я записал это как удачу.
* * *
Первое учебное задание нам дали через седмицу.
Правила были такие: два звена, десять шагов между ними, поле размечено, есть «груз» — мешок с песком у дальней стены. Кто донёс груз до своей черты, тот выиграл. Драться можно, ронять груз нельзя.
Против нас поставили звено из тех, кто вместе с первого круга.
Они были сильнее нас в трёх местах из пяти, и мы это знали.
Я сел вечером и разложил.
Считалось так.
Мешок весит столько, что нести его быстро может только крупный, а быстро он всё равно не идёт. Получается, тот, кто взял груз, — не боец: он занят.
Значит, у них четверо на четверых наших, и на самом деле не четверо, потому что двое пойдут прикрывать несущего.
Значит, если мы не будем брать груз первыми, у нас будет пятеро против двоих — на то время, пока они несут.
Дальше я расписал, кто что делает.
Лут не идёт вперёд вообще: он стоит на нашей черте, потому что если груз уйдёт, отбирать его придётся у бегущего, а бегущего останавливает тот, кто стоит.
Раст и Юна не дерутся с их нападающими — они мешают несущему. Не бьют, а мешают: встают на дороге, толкают, заставляют менять руку.
Ирса держит середину и говорит, куда идёт вторая волна.
Я иду первым, но не за грузом. Я иду смотреть, кто у них возьмёт мешок, и говорю это остальным до того, как он его возьмёт.
Раст выслушал и сказал:
— А если я его просто свалю?
— Не свалишь. Он тяжелее.
— Я быстрее.
— Он с грузом не будет с тобой драться. Он будет идти. Ты его не свалишь, ты его задержишь. Мне нужно, чтобы ты его задержал.
Раст подумал и согласился, и это было первое, что он сделал, не поспорив.
* * *
Задание шло восемь минут.
Я вышел первым и увидел, как их защитник пошёл к дальней стене, — и сказал.
— Груз у большого. Юна, Раст — к нему.
Дальше стало шумно.
Их нападающие пошли на Ирсу и Лута, и Лут стоял, где я сказал, и не двинулся, хотя его обходили.
Юна повисла на несущем сбоку — не била, а именно висла, мешала, дёргала за локоть.
Раст встал перед ним и не давал идти прямо.
Тот шёл, но шёл вбок и медленно.
Меня достали в спину — их полузащитник обошёл и ударил, и я упал на колено, и с колена крикнул:
— Ирса, налево, второй!
Она успела.
Их несущий дошёл до середины и остановился, потому что впереди стоял Раст, а сбоку висла Юна, и он менял руку в третий раз.
Тогда я подошёл сзади и толкнул его под колено.
Он сел, мешок лёг на землю.
— Груз! — крикнула Юна.
Лут взял его один, поднял на плечо и понёс.
Он нёс его медленно и ровно, и его пытались остановить двое, и Ирса встала между ними и Лутом, и держала, пока он шёл.
Он дошёл.
* * *
Инструктор третьего круга сказал вслух:
— Вот так и надо. Не силой.
И ещё сказал, кому именно надо посмотреть, как это было сделано, и назвал два других звена.
Я стоял и слушал, и у меня внутри было ровно то самое, что было год с лишним назад, когда Бирн поставил меня в пример перед строем.
Только в этот раз это была не моя похвала.
Он хвалил звено.
Я поймал себя на том, что мне от этого хуже, а не лучше, и тут же поймал себя на том, что это стыдная мысль, и отложил разбираться с ней на потом.
* * *
Вечером я разобрал задание по частям, как разбирают полосу.
План сработал в трёх местах из четырёх.
В четвёртом не сработал: я расписал, что Ирса держит середину, а она вместо этого ушла к Луту и держала двоих, пока он нёс. По моему расчёту в тот момент середина была важнее.
По тому, что вышло, — нет.
Я спросил её на другой день.
— Почему ты ушла к Луту?
Пауза.
— Его бы сняли.
— По плану его должен был прикрыть Раст.
Пауза длиннее.
— Раст туда не смотрел.
Я стоял и думал, что это надо записать: Раст не смотрит назад, когда впереди есть кого догонять.
А потом подумал ещё и понял, что записывать надо не это.
Ирса не считала. Она стояла и видела, что Раст туда не смотрит, — и пошла.
У меня в плане было расписано, кто где стоит.
У неё в голове было расписано, кто на что способен.
* * *
Дорн подошёл ко мне через два дня.
— Слышал, вы Тарма обыграли.
— Обыграли.
— Молодцы. — Он сказал это без всякой насмешки. — Слушай, а вы в какое время на дворе стоите?
— После полудня.
— А, ну да. — Он кивнул. — Мы утром.
Через седмицу расписание поменяли, и наше звено поставили в тот час, когда двор занят наполовину: половину площадки в это время занимает четвёртый круг.
Я пошёл спрашивать.
Мне объяснили, что так удобнее по кругам, и объяснили вежливо, и я ушёл ни с чем.
Потом мы дважды подряд получили в пару звено Дорна и оба раза проиграли: у них было на два месяца больше отработанного вместе, и они знали, кто у нас где стоит, а мы про них не знали ничего.
Я разбирал это и не мог поймать, где именно я проиграл.
Не в поле — в поле мы сделали, что могли.
Где-то до поля.
Я стал считать, кто с кем говорит и кто кому что должен, и получил список, в котором всё было связано со всем: у Дорна отец что-то поставляет школе, Дорн здоровается с инструкторами по имени, двое из его звена платники, платники ужинают дома, а дома у них бывают взрослые из школы.
Список я составил.
Что с ним делать, я не знал.
Год назад Сейт обыграл меня честно, при всех, и я тогда встал и пошёл дальше.
Сейчас меня обыграли так, что я даже не мог назвать, что произошло, — и во мне это не считалось ни в какую сторону: ни как проигрыш, ни как обида. Я просто не понимал, во что играю.
Это было хуже поражения.
* * *
С Мелией я говорил в первый раз в конце месяца, и повод был деловой.
Наше звено и её ставили на общее задание, и надо было договориться, кто выходит с какой стороны.
Она пришла сама, с двумя своими, и сразу села на жердь, хотя все стояли.
— Ты капитан?
— Я.
— Хорошо. С капитаном быстрее.
Дальше она говорила по делу, и говорила точно: она знала, где у нас слабое место, и назвала его сразу, без всякой мягкости.
— У вас Юна не слышит. Она начинает делать раньше, чем ей сказали.
— Знаю.
— Ты знаешь, а она нет.
Она сказала это и посмотрела на меня, и в этом взгляде было приглашение согласиться и посмеяться вместе.
Я не посмеялся.
— Я ей скажу.
— Скажи. — Она пожала плечами. — Или не говори, вам с ней стоять, не мне.
Мы договорились за четверть часа.
Уже вставая, она спросила:
— Это ты в прошлом году был у Бирна в примере? Мелкий такой, который всё время работал?
— Я.
— Ага, — сказала Мелия. — Я тебя запомнила. Ты тогда стоял с таким лицом, будто тебя ругают.
И засмеялась, и пошла к своим, и её двое пошли за ней.
Тепло пришло, когда она уже отошла шагов на десять.
Из-под грудины, вверх, коротко — как будто выпил горячего.
Оно держалось несколько мгновений и ушло.
Я стоял на месте и разбирал.
Первое: еда. Утром была каша, как всегда, вечером ничего необычного.
Второе: нагрузка. Занятие кончилось час назад, я успел остыть.
Третье: болезнь. Горло не болит, голова не болит, жара нет — я потрогал лоб, как трогает Верн, тыльной стороной.
Четвёртое: страх. Я перебрал, чего мне бояться, и не нашёл: разговор прошёл хорошо, задание мы согласовали, я получил больше, чем ожидал.
Ничего не подходило.
Я записал это вечером в неопознанное — туда же, где у меня лежит «знамёна между собой в союзах» и «почему в Крагморе остались двое».
Это было не первый раз.
Так же было в девять лет, зимой, когда я лежал и вспоминал что-то, чего не смог вспомнить.
Тогда я решил, что это тело, и что тело иногда делает вещи без причины.
Сейчас я решил так же.
* * *
Вечером звено сидело у стены, где солнце.
Юна рассказывала, как несли мешок, и в её версии мешок был тяжелее, а несущий выше, и Раст поправлял её через слово, а Лут сидел и молчал, и Ирса отвечала через такт.
Я стоял в трёх шагах и слушал.
Через какое-то время Юна повернулась.
— Слушай, Алекс. А ты придёшь?