Глава 12. Очередь.
Глава 53 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 12. Очередь.

Глава 53

Глава 12. Очередь.

Осень прошла ровно, и в этом была вся осень.

Квота: закрыто восемь из двенадцати, из них два командных. Осталось четыре и три зимних месяца, в которых занятия, дежурства и очередь на гнездо.

Занятия у Тавры: девятнадцать. Пропущено ноль.

Умение: ноль.

Сапоги я всё-таки починил: перестал в них чувствовать землю, а разведчику это нужнее, чем целые пальцы.

Вот и вся осень.

Седмица у меня теперь устроена так.

Утро — двор и оружие, всегда. После полудня через день грамота и счёт, и на них я не хожу третий месяц — мне разрешено: Ольм подписал, что ученик, чей почерк идёт в дело, освобождается, и это единственная бумага в школе, где написано что-то хорошее про меня.

Освободившееся я не отдал никому. Я его разделил: два дня — задания, один — Тавра, остальное — двор.

Дежурства идут по списку и приходятся на нас всех одинаково, и на них не сэкономишь.

Вечера у Тайсы я не вернул. Мог бы: деньги мне нужны по-прежнему, и восемь вечеров в месяц — это восемьдесят медных. Не вернул потому, что вечер у Тайсы — это вечер сидя, а сидя я и так сижу с Таврой, и от этого к зиме стало болеть между лопаток.

Раст сказал, что я стал ходить как Лут.

Я посмотрел, как ходит Лут, и он прав: Лут ходит, слегка выставив плечо, — три года носит щит.

Я щита не ношу.

Я записал это отдельной строкой и подчеркнул. Тавра говорила один раз и говорила прямо: что вырастет неровно, то так и останется.

* * *

Про то, что у меня ничего не идёт, Тавра сказала на пятнадцатом занятии.

Сказала не как приговор, а как называют число на бирке.

— Ты сидишь ровно, — сказала она. — Ты слушаешь, как надо. Ты не торопишься. У тебя всё делается правильно и не идёт.

— Почему?

— Не знаю. У кого-то не идёт по году. Дальше или пойдёт, или нет.

— А от чего зависит?

Она посмотрела на камень, где лежало то, что за меня заплатили в начале года.

Оплаченного оставалось на двадцать одно занятие, и на этот вопрос я, видимо, ещё не заработал.

Я шёл вниз по улице и разбирал это, и на середине улицы поймал себя на фразе, которая уже была у меня в голове целиком.

Может, это не моё.

Она пришла раньше, чем я успел до неё додуматься.

Я остановился и посмотрел на неё, как смотрят на вещь, которую нашли в собственном мешке и не помнят, как положили.

Фраза была не выведена.

Всё, что у меня в голове, выведено: у каждой строки на дощечках есть случай, из которого она взялась, и я помню эти случаи. «Не спросить дороже, чем спросить» — это потерянный год. «Место — это то, чем ты платишь» — это Верн у столба. «Просьба тратится один раз» — это, как выяснилось, вообще не вывод, а моя приписка, и я знаю, к чему я её приписал.

А у этой не было случая.

Она была старая, гладкая, обкатанная, как медяк, который прошёл через сотню рук. Такими бывают только те слова, которые говорят себе часто и давно.

Я стал искать, когда я сказал её впервые.

Дошёл я до двора в Крагморе — деревяшка в руке, и отец отводит её в сторону, — и на этом стало.

Тогда она пришла ко мне уже готовой, целиком, как приходит то, что уже говорил.

Значит, впервые я сказал её не там.

Значит, оттуда.

А оттуда у меня не достаётся ничего, кроме того, что я уже доставал.

Не нашёл.

* * *

Искал я, надо сказать, честно.

Тем же вечером сел и стал разбирать прошлую жизнь — не ради тепла, а по делу: мне нужно было понять, откуда у меня в голове взялась готовая фраза, которой я до этого дня не замечал.

Достаётся оттуда, если тянуть аккуратно, довольно много.

Комната. Стол у окна, и на столе то, чему тут нет названия. Дорога до места, где учат, и я знаю эту дорогу лучше, чем знаю дорогу от школы до нижней стены, — сколько поворотов, где переходить, сколько идти.

Еда, которую там едят и которую я не могу описать по составу, только по тому, что она горячая и её приносят.

Есть год, который я помню отдельно от всех прочих, потому что в тот год я делал вещи, которых не делал ни до, ни после.

Я тогда стал ходить туда, куда сам бы не пошёл.

Выучил то, чему учиться мне было незачем, и не воспользовался этим больше ни разу.

Перестроил свои дни — не на седмицу, а надолго, — и перестроил их так, что это стоило мне того, что я тогда считал своим.

Всё это я помню.

Помню подробно.

Помню, что вставал в тот год затемно, а до того года вставал по свету, и помню, как это было тяжело первую седмицу и как перестало быть тяжело к третьей.

Помню дорогу, на которой я тогда бывал и на которой мне было нечего делать: там ничего моего не было, и я ходил туда, и ходил не один раз, а много.

Помню, что взялся за то, за что до этого не брался ни разу в жизни, — не за учёбу, а за такое, где надо стоять перед людьми, — и что я это вытерпел, и что мне это далось дороже всего, что я делал за двадцать лет.

Помню, что бросил то, чем занимался до этого, и бросил насовсем.

Помню, как считал время: что вот это займёт три месяца, а вот это полгода, а вот через год будет уже иначе.

Я тогда, оказывается, тоже считал.

Считал не деньги — сроки, и считал их вперёд, и вперёд у меня в том году что-то было.

Больше ни в одном году моей прошлой жизни у меня вперёд не было ничего.

И на этом останавливаюсь, потому что дальше начинается место, о котором я уже знаю, что оно там есть.

Раньше меня в этом воспоминании ничего не смущало.

Сегодня смутило одно.

Человек ходит куда-то, куда сам бы не пошёл, и учится тому, что ему не нужно, и ломает свой распорядок надолго, — ради чего-то.

У меня в этом году нет никакого «ради».

Есть я, есть дорога, есть расписание, есть усилие. Усилия там много, я его помню телом. А того, ради чего оно было, в воспоминании нет вообще, и его нет так ровно, что это ровное место видно.

Я объяснил это себе тем же, чем объяснял всегда.

Я мало с кем общался.

Объяснение верное. Я действительно мало с кем общался, и в этом нет ничего удивительного, и любой, кто меня знал, сказал бы то же самое.

Оно верное и оно ничего не объясняет: человек, который мало общается, не перестраивает год.

Я сидел с этим на койке и в какой-то момент заметил, что уже не думаю, а просто сижу и жду, когда придёт тепло: подошёл близко.

Оно не пришло.

Я подошёл ещё раз, уже нарочно, и оно пришло, и я его взял и вышел работать во двор.

* * *

Ольм пришёл на двор в первые дни зимы.

Директора у нас видят редко. Я за четыре с лишним года видел его четыре раза, и все четыре — со спины или издалека, и трижды из четырёх он шёл куда-то и не останавливался.

Он невысокий, под пятьдесят, широкий, руки держит за спиной. Левую он держит там всегда: она не разгибается до конца, и это видно, когда он ею всё-таки берётся за что-нибудь.

Нас построили.

— Очередь сдвинута, — сказал Ольм.

Он не поздоровался и не начал с начала. Он начал с середины, и, кажется, был уверен, что мы знаем, о чём речь.

Мы знали.

Очередь на учебное гнездо у школы одна: два дня в седмицу, и в эти два дня туда идут все, кому положено. Наш четвёртый круг стоит в ней третьим.

— Королевская школа берёт оба дня до конца зимы. Мы становимся за ними. Ближайшее окно у четвёртого круга — через пять седмиц.

Кто-то в строю сказал «пять».

— Пять, — согласился Ольм. — Командные задания круга переносятся. Квота на год не меняется.

Строй молчал.

— Почему? — спросил кто-то с левого края.

— Это решено, — сказал Ольм.

Он не сказал, кем.

Постоял, посмотрел вдоль строя, и, кажется, ждал ещё вопросов, и вопросов не было, потому что задавать было некому.

— Занятия по расписанию, — сказал он и ушёл.

* * *

Строй распустили, и строй заговорил.

Говорили все сразу и говорили одно: что королевская школа берёт что хочет, что у них за спиной корона, что в прошлом году у пятого круга сдвинули на три седмицы и никто ничего не сделал.

— А чего они там делают-то, столько дней?

— Учатся.

— Мы тоже учимся.

— Ты учишься за тридцать в год, а они — за то, что их потом заберут в столицу.

— Это как?

— А так, — сказал кто-то. — Гнёзда чьи? Королевские. Кому король их даёт? Знамёнам. А очередь чья?

Дальше стали спорить, кому принадлежит учебное гнездо, и переспорили друг друга трижды, и в конце сошлись на том, что оно ничьё, и это было единственное, в чём они точно ошиблись.

Я слушал и думал про другое.

Ольм сказал шесть предложений и в шести предложениях не назвал ни одного человека.

«Очередь сдвинута». «Королевская школа берёт оба дня». «Мы становимся за ними». «Задания переносятся». «Квота не меняется». «Это решено».

Ни одного имени.

Сдвинул кто-то. Решил кто-то. Наши пять седмиц кому-то понадобились, и у этого кого-то есть лицо, стол и почерк.

И я подумал, что Ольм наверняка это лицо знает.

Он знает, кто решил, знает, наверное, и почему, и он вышел на двор и сказал нам это так, чтобы у нас не осталось ни одной ниточки, за которую можно потянуть.

Не из злости. Просто ему тоже сказали, и он несёт это дальше ровно в той форме, в какой получил.

Я стоял на дворе и держал в голове одну строку из тех пяти, которые лежат у меня в мешке на отдельном листе пятый год.

Хад говорит, чтобы не спрашивали, а мы и не спрашиваем.

Я не стал их складывать.

Складывать было нечего: то в шести днях отсюда и про подземелье, а это тут и про два дня в седмицу.

* * *

Пять седмиц.

Я сел и посчитал, что это значит, и вышло быстро.

Командных у меня осталось два, и оба надо закрыть до весны. Пять седмиц вычеркнуть — остаётся семь на два командных, и это ещё выйдет, если окно не сдвинут второй раз.

Одиночные не стоят: их берут с доски и делают в любой день.

Значит, у меня освободились пять седмиц вечеров и два свободных дня в каждой, которые я собирался провести под землёй.

Я разложил, чем их занять.

Первое: работать. Одиночные, ночные у мастерских, что дадут.

Второе: сидеть с Таврой чаще. Нельзя — она берёт раз в седмицу и на просьбу чаще сказала, что дело не в числе занятий.

Третье я записал и подчеркнул.

Дорога до Крагмора — шесть дней. Обратно шесть. В деревне надо пробыть хотя бы пять.

Семнадцать дней.

Семнадцать дней в пять седмиц помещаются, и помещаются с запасом — даже если ждать обратного обоза.

Я посмотрел на это число довольно долго.

Восемь месяцев назад я разложил ровно ту же дорогу и получил, что месяца у меня нет. Я не соврал себе тогда: месяца действительно не было, и то, что я не поехал, было верным решением, и я его проверил тогда трижды.

А теперь мне его выдали. Не мать, не отец, не я. Королевская школа, которой я в глаза не видел, забрала два дня в седмицу под свои нужды, и от этого у меня появилось время съездить домой.

* * *

Дальше считалась вторая половина, и вторая половина была про деньги.

Место в обозе стоит несколько медных: идёшь рядом, ешь общее. Я мог заплатить это ещё весной — тогда, когда пришло письмо, — и заплатить, не заметив.

Я тогда не заплатил. Дело было не в медяках.

А сейчас я посмотрел на доску и увидел там то, что и должно было там быть.

Охрана обоза. Крагмор, шесть дней. На четверых. Ответственность ученика.

Четверть доли за шесть дней в один конец. Обратный обоз идёт через двенадцать дней после прихода, и на него берут отдельно.

То есть дорога, за которую я мог заплатить, теперь платила мне.

Я посидел с этим и разобрал в себе одну неприятную вещь.

Мне стало легче.

Не оттого, что я увижу мать и отца. Оттого, что теперь у поездки сошёлся счёт: время дала очередь, деньги даёт лист.

Восемь месяцев письмо лежало у меня в мешке между дощечками и книгой, и все восемь месяцев ответ был один и тот же: не выходит по счёту.

Сегодня счёт сошёлся, и я поехал.

Я не поехал тогда, когда меня позвали.

Я поехал тогда, когда это перестало мне стоить.

Это я записал и записал прямо: если такое не записывать прямо, то потом получится, что я поехал по зову сердца.

* * *

Ночное задание я взял за три дня до обоза.

Пропало у мясника с нижней улицы: сначала пропало мясо, потом собака, потом ночью кто-то ходил по крыше сарая.

Взяли троих, старшим был тот же, что и в мастерских, — без двух пальцев на левой.

Он меня узнал.

— Ты у корыт стоял.

— Стоял.

— Пойдёшь первым.

Он сказал это без всякого одолжения, как называют место, и я в первый раз в жизни услышал, как взрослый человек, который меня не учит, ставит меня туда, куда меня поставил бы Кетт.

Хозяин ждал нас у калитки с фонарём и говорил без остановки.

Он рассказал про мясо, потом про собаку, потом ещё раз про мясо, но подробнее, потом про то, что у соседа тоже пропадало, но сосед молчит, потому что жадный, и что он сам, хозяин, писал в гильдию два раза, и первый раз ему сказали ждать.

— Свет убери, — сказал старший.

— Как убрать? Темно же.

— Затем и убери.

Хозяин не понял, но фонарь унёс, и ворчал он потом за дверью ещё долго, и это было слышно во дворе, и это мешало.

— Мешает?

— Мешает.

— Привыкай. Тебе всегда будет мешать хозяин.

* * *

Дальше было темно.

Двор глухой. Три сарая, поленница, стена с двух сторон.

Я шёл первым.

Луна за облаком. Снег лежит пятнами, где не топтали.

Смотреть тут нечего. Слушать тоже: город шумит даже ночью.

Я нашёл по земле.

У поленницы снег был примят. Не сбит — примят, широко, и в примятом стояла вода.

Значит, тяжёлое и тёплое. Значит, лежало.

Дальше след шёл в тень между сараями, и в тени я его потерял, и там я сделал то, чему меня учат весь год.

Я сел и стал искать в себе.

Тавра говорит: найди, потом положи в уши.

Я искал.

Стучало. Тянуло в боку, там, где секач когда-то приложил меня о стену. Мёрзли пальцы. Шумела кровь.

Ничего.

Я просидел столько, сколько мог себе позволить, и не нашёл ничего, и встал, и пошёл дальше глазами и руками, как ходил в девять лет за отцом.

Я обошёл двор по кругу, как обхожу всегда, — против той стороны, откуда тянет, чтобы запах шёл на меня.

Сараев три.

У первого дверь примёрзла и не открывалась с осени, это видно по льду в щели.

У второго открыто, и там пахнет ремнями и дёгтем, и снег у порога затоптан хозяйскими сапогами вдоль и поперёк.

У третьего дверь закрыта, а снег у стены не затоптан, и вот там, под настилом, доска стояла не совсем как остальные.

Я присел и посмотрел снизу.

Из-под настила тянуло тёплым.

Тёплым тянет от всех них, и по этому их и находят зимой: магверь не мёрзнет и не прячется от холода, он прячется от людей, а от людей прячутся в тёплое.

Секач в городе — это не то же самое, что секач в лесу. В лесу он уходит. Тут ему некуда.

Я отошёл на четыре шага и сказал вполголоса, куда смотреть.

Оно вышло на меня само.

Я успел крикнуть, и крикнул правильно — «слева, низом, секач, один», — и отступил на два шага, как учили, и старший с третьим взяли его в четыре удара, и всё кончилось раньше, чем я успел испугаться.

— Хорошо крикнул, — сказал старший.

Он потом ещё раз сказал это у ворот, когда расплачивались, и сказал не мне, а хозяину, и сказал так: «мальчишка вам его нашёл за полколокола».

Хозяин посмотрел на меня и спросил, сколько мне лет.

— Четырнадцать.

Мне было тринадцать, и до четырнадцати оставалось две седмицы, и я соврал не подумав, и разбирал потом весь обратный путь, зачем.

Я стоял и держался за поленницу.

Я нашёл его в темноте по мокрому снегу и по вырванной щепке, я назвал сторону, низ и число, и я не ошибся ни в одном из трёх.

Это была моя работа, и я сделал её так, как её надо делать.

И всё это время во мне не сработало ровно то, за что заплачено вперёд.

* * *

Дома, в спальне, я лёг и полежал.

Может, это не моё.

Она пришла второй раз за месяц и пришла так же — целиком, без вывода, как приходит то, что говорят себе давно.

Я поймал её и подержал.

Если это не моё — тогда всё, что я строю год, стоит на песке: умения, парный клинок, всё, за что платит человек, которого я видел два дня в жизни.

Если это не так — тогда надо сидеть дальше и сидеть без числа.

Проверить нельзя ни то ни другое.

Я это не записал.

Записывать было нечего: у фразы нет случая, а без случая на дощечку не идёт.

* * *

Лист я снял с доски утром.

Охрана обоза. Крагмор, шесть дней. На четверых. Ответственность ученика.

Внизу было пусто, и там расписываются те, кто идёт.

Три имени уже стояли. Одно я знал — Хольд.

Я взял перо у Тайсы, вернулся к доске и поставил четвёртым своё.

назадназад
1 ... 51 52 53 54 55 ... 60
впередвперед