Осень прошла ровно, и в этом была вся осень.
Квота: закрыто восемь из двенадцати, из них два командных. Осталось четыре и три зимних месяца, в которых занятия, дежурства и очередь на гнездо.
Занятия у Тавры: девятнадцать. Пропущено ноль.
Умение: ноль.
Сапоги я всё-таки починил: перестал в них чувствовать землю, а разведчику это нужнее, чем целые пальцы.
Вот и вся осень.
Седмица у меня теперь устроена так.
Утро — двор и оружие, всегда. После полудня через день грамота и счёт, и на них я не хожу третий месяц — мне разрешено: Ольм подписал, что ученик, чей почерк идёт в дело, освобождается, и это единственная бумага в школе, где написано что-то хорошее про меня.
Освободившееся я не отдал никому. Я его разделил: два дня — задания, один — Тавра, остальное — двор.
Дежурства идут по списку и приходятся на нас всех одинаково, и на них не сэкономишь.
Вечера у Тайсы я не вернул. Мог бы: деньги мне нужны по-прежнему, и восемь вечеров в месяц — это восемьдесят медных. Не вернул потому, что вечер у Тайсы — это вечер сидя, а сидя я и так сижу с Таврой, и от этого к зиме стало болеть между лопаток.
Раст сказал, что я стал ходить как Лут.
Я посмотрел, как ходит Лут, и он прав: Лут ходит, слегка выставив плечо, — три года носит щит.
Я щита не ношу.
Я записал это отдельной строкой и подчеркнул. Тавра говорила один раз и говорила прямо: что вырастет неровно, то так и останется.
* * *
Про то, что у меня ничего не идёт, Тавра сказала на пятнадцатом занятии.
Сказала не как приговор, а как называют число на бирке.
— Ты сидишь ровно, — сказала она. — Ты слушаешь, как надо. Ты не торопишься. У тебя всё делается правильно и не идёт.
— Почему?
— Не знаю. У кого-то не идёт по году. Дальше или пойдёт, или нет.
— А от чего зависит?
Она посмотрела на камень, где лежало то, что за меня заплатили в начале года.
Оплаченного оставалось на двадцать одно занятие, и на этот вопрос я, видимо, ещё не заработал.
Я шёл вниз по улице и разбирал это, и на середине улицы поймал себя на фразе, которая уже была у меня в голове целиком.
Может, это не моё.
Она пришла раньше, чем я успел до неё додуматься.
Я остановился и посмотрел на неё, как смотрят на вещь, которую нашли в собственном мешке и не помнят, как положили.
Фраза была не выведена.
Всё, что у меня в голове, выведено: у каждой строки на дощечках есть случай, из которого она взялась, и я помню эти случаи. «Не спросить дороже, чем спросить» — это потерянный год. «Место — это то, чем ты платишь» — это Верн у столба. «Просьба тратится один раз» — это, как выяснилось, вообще не вывод, а моя приписка, и я знаю, к чему я её приписал.
А у этой не было случая.
Она была старая, гладкая, обкатанная, как медяк, который прошёл через сотню рук. Такими бывают только те слова, которые говорят себе часто и давно.
Я стал искать, когда я сказал её впервые.
Дошёл я до двора в Крагморе — деревяшка в руке, и отец отводит её в сторону, — и на этом стало.
Тогда она пришла ко мне уже готовой, целиком, как приходит то, что уже говорил.
Значит, впервые я сказал её не там.
Значит, оттуда.
А оттуда у меня не достаётся ничего, кроме того, что я уже доставал.
Не нашёл.
* * *
Искал я, надо сказать, честно.
Тем же вечером сел и стал разбирать прошлую жизнь — не ради тепла, а по делу: мне нужно было понять, откуда у меня в голове взялась готовая фраза, которой я до этого дня не замечал.
Достаётся оттуда, если тянуть аккуратно, довольно много.
Комната. Стол у окна, и на столе то, чему тут нет названия. Дорога до места, где учат, и я знаю эту дорогу лучше, чем знаю дорогу от школы до нижней стены, — сколько поворотов, где переходить, сколько идти.
Еда, которую там едят и которую я не могу описать по составу, только по тому, что она горячая и её приносят.
Есть год, который я помню отдельно от всех прочих, потому что в тот год я делал вещи, которых не делал ни до, ни после.
Я тогда стал ходить туда, куда сам бы не пошёл.
Выучил то, чему учиться мне было незачем, и не воспользовался этим больше ни разу.
Перестроил свои дни — не на седмицу, а надолго, — и перестроил их так, что это стоило мне того, что я тогда считал своим.
Всё это я помню.
Помню подробно.
Помню, что вставал в тот год затемно, а до того года вставал по свету, и помню, как это было тяжело первую седмицу и как перестало быть тяжело к третьей.
Помню дорогу, на которой я тогда бывал и на которой мне было нечего делать: там ничего моего не было, и я ходил туда, и ходил не один раз, а много.
Помню, что взялся за то, за что до этого не брался ни разу в жизни, — не за учёбу, а за такое, где надо стоять перед людьми, — и что я это вытерпел, и что мне это далось дороже всего, что я делал за двадцать лет.
Помню, что бросил то, чем занимался до этого, и бросил насовсем.
Помню, как считал время: что вот это займёт три месяца, а вот это полгода, а вот через год будет уже иначе.
Я тогда, оказывается, тоже считал.
Считал не деньги — сроки, и считал их вперёд, и вперёд у меня в том году что-то было.
Больше ни в одном году моей прошлой жизни у меня вперёд не было ничего.
И на этом останавливаюсь, потому что дальше начинается место, о котором я уже знаю, что оно там есть.
Раньше меня в этом воспоминании ничего не смущало.
Сегодня смутило одно.
Человек ходит куда-то, куда сам бы не пошёл, и учится тому, что ему не нужно, и ломает свой распорядок надолго, — ради чего-то.
У меня в этом году нет никакого «ради».
Есть я, есть дорога, есть расписание, есть усилие. Усилия там много, я его помню телом. А того, ради чего оно было, в воспоминании нет вообще, и его нет так ровно, что это ровное место видно.
Я объяснил это себе тем же, чем объяснял всегда.
Я мало с кем общался.
Объяснение верное. Я действительно мало с кем общался, и в этом нет ничего удивительного, и любой, кто меня знал, сказал бы то же самое.
Оно верное и оно ничего не объясняет: человек, который мало общается, не перестраивает год.
Я сидел с этим на койке и в какой-то момент заметил, что уже не думаю, а просто сижу и жду, когда придёт тепло: подошёл близко.
Оно не пришло.
Я подошёл ещё раз, уже нарочно, и оно пришло, и я его взял и вышел работать во двор.
* * *
Ольм пришёл на двор в первые дни зимы.
Директора у нас видят редко. Я за четыре с лишним года видел его четыре раза, и все четыре — со спины или издалека, и трижды из четырёх он шёл куда-то и не останавливался.
Он невысокий, под пятьдесят, широкий, руки держит за спиной. Левую он держит там всегда: она не разгибается до конца, и это видно, когда он ею всё-таки берётся за что-нибудь.
Нас построили.
— Очередь сдвинута, — сказал Ольм.
Он не поздоровался и не начал с начала. Он начал с середины, и, кажется, был уверен, что мы знаем, о чём речь.
Мы знали.
Очередь на учебное гнездо у школы одна: два дня в седмицу, и в эти два дня туда идут все, кому положено. Наш четвёртый круг стоит в ней третьим.
— Королевская школа берёт оба дня до конца зимы. Мы становимся за ними. Ближайшее окно у четвёртого круга — через пять седмиц.
Кто-то в строю сказал «пять».
— Пять, — согласился Ольм. — Командные задания круга переносятся. Квота на год не меняется.
Строй молчал.
— Почему? — спросил кто-то с левого края.
— Это решено, — сказал Ольм.
Он не сказал, кем.
Постоял, посмотрел вдоль строя, и, кажется, ждал ещё вопросов, и вопросов не было, потому что задавать было некому.
— Занятия по расписанию, — сказал он и ушёл.
* * *
Строй распустили, и строй заговорил.
Говорили все сразу и говорили одно: что королевская школа берёт что хочет, что у них за спиной корона, что в прошлом году у пятого круга сдвинули на три седмицы и никто ничего не сделал.
— А чего они там делают-то, столько дней?
— Учатся.
— Мы тоже учимся.
— Ты учишься за тридцать в год, а они — за то, что их потом заберут в столицу.
— Это как?
— А так, — сказал кто-то. — Гнёзда чьи? Королевские. Кому король их даёт? Знамёнам. А очередь чья?
Дальше стали спорить, кому принадлежит учебное гнездо, и переспорили друг друга трижды, и в конце сошлись на том, что оно ничьё, и это было единственное, в чём они точно ошиблись.
Я слушал и думал про другое.
Ольм сказал шесть предложений и в шести предложениях не назвал ни одного человека.
«Очередь сдвинута». «Королевская школа берёт оба дня». «Мы становимся за ними». «Задания переносятся». «Квота не меняется». «Это решено».
Ни одного имени.
Сдвинул кто-то. Решил кто-то. Наши пять седмиц кому-то понадобились, и у этого кого-то есть лицо, стол и почерк.
И я подумал, что Ольм наверняка это лицо знает.
Он знает, кто решил, знает, наверное, и почему, и он вышел на двор и сказал нам это так, чтобы у нас не осталось ни одной ниточки, за которую можно потянуть.
Не из злости. Просто ему тоже сказали, и он несёт это дальше ровно в той форме, в какой получил.
Я стоял на дворе и держал в голове одну строку из тех пяти, которые лежат у меня в мешке на отдельном листе пятый год.
Хад говорит, чтобы не спрашивали, а мы и не спрашиваем.
Я не стал их складывать.
Складывать было нечего: то в шести днях отсюда и про подземелье, а это тут и про два дня в седмицу.
* * *
Пять седмиц.
Я сел и посчитал, что это значит, и вышло быстро.
Командных у меня осталось два, и оба надо закрыть до весны. Пять седмиц вычеркнуть — остаётся семь на два командных, и это ещё выйдет, если окно не сдвинут второй раз.
Одиночные не стоят: их берут с доски и делают в любой день.
Значит, у меня освободились пять седмиц вечеров и два свободных дня в каждой, которые я собирался провести под землёй.
Я разложил, чем их занять.
Первое: работать. Одиночные, ночные у мастерских, что дадут.
Второе: сидеть с Таврой чаще. Нельзя — она берёт раз в седмицу и на просьбу чаще сказала, что дело не в числе занятий.
Третье я записал и подчеркнул.
Дорога до Крагмора — шесть дней. Обратно шесть. В деревне надо пробыть хотя бы пять.
Семнадцать дней.
Семнадцать дней в пять седмиц помещаются, и помещаются с запасом — даже если ждать обратного обоза.
Я посмотрел на это число довольно долго.
Восемь месяцев назад я разложил ровно ту же дорогу и получил, что месяца у меня нет. Я не соврал себе тогда: месяца действительно не было, и то, что я не поехал, было верным решением, и я его проверил тогда трижды.
А теперь мне его выдали. Не мать, не отец, не я. Королевская школа, которой я в глаза не видел, забрала два дня в седмицу под свои нужды, и от этого у меня появилось время съездить домой.
* * *
Дальше считалась вторая половина, и вторая половина была про деньги.
Место в обозе стоит несколько медных: идёшь рядом, ешь общее. Я мог заплатить это ещё весной — тогда, когда пришло письмо, — и заплатить, не заметив.
Я тогда не заплатил. Дело было не в медяках.
А сейчас я посмотрел на доску и увидел там то, что и должно было там быть.
Охрана обоза. Крагмор, шесть дней. На четверых. Ответственность ученика.
Четверть доли за шесть дней в один конец. Обратный обоз идёт через двенадцать дней после прихода, и на него берут отдельно.
То есть дорога, за которую я мог заплатить, теперь платила мне.
Я посидел с этим и разобрал в себе одну неприятную вещь.
Мне стало легче.
Не оттого, что я увижу мать и отца. Оттого, что теперь у поездки сошёлся счёт: время дала очередь, деньги даёт лист.
Восемь месяцев письмо лежало у меня в мешке между дощечками и книгой, и все восемь месяцев ответ был один и тот же: не выходит по счёту.
Сегодня счёт сошёлся, и я поехал.
Я не поехал тогда, когда меня позвали.
Я поехал тогда, когда это перестало мне стоить.
Это я записал и записал прямо: если такое не записывать прямо, то потом получится, что я поехал по зову сердца.
* * *
Ночное задание я взял за три дня до обоза.
Пропало у мясника с нижней улицы: сначала пропало мясо, потом собака, потом ночью кто-то ходил по крыше сарая.
Взяли троих, старшим был тот же, что и в мастерских, — без двух пальцев на левой.
Он меня узнал.
— Ты у корыт стоял.
— Стоял.
— Пойдёшь первым.
Он сказал это без всякого одолжения, как называют место, и я в первый раз в жизни услышал, как взрослый человек, который меня не учит, ставит меня туда, куда меня поставил бы Кетт.
Хозяин ждал нас у калитки с фонарём и говорил без остановки.
Он рассказал про мясо, потом про собаку, потом ещё раз про мясо, но подробнее, потом про то, что у соседа тоже пропадало, но сосед молчит, потому что жадный, и что он сам, хозяин, писал в гильдию два раза, и первый раз ему сказали ждать.
— Свет убери, — сказал старший.
— Как убрать? Темно же.
— Затем и убери.
Хозяин не понял, но фонарь унёс, и ворчал он потом за дверью ещё долго, и это было слышно во дворе, и это мешало.
— Мешает?
— Мешает.
— Привыкай. Тебе всегда будет мешать хозяин.
* * *
Дальше было темно.
Двор глухой. Три сарая, поленница, стена с двух сторон.
Я шёл первым.
Луна за облаком. Снег лежит пятнами, где не топтали.
Смотреть тут нечего. Слушать тоже: город шумит даже ночью.
Я нашёл по земле.
У поленницы снег был примят. Не сбит — примят, широко, и в примятом стояла вода.
Значит, тяжёлое и тёплое. Значит, лежало.
Дальше след шёл в тень между сараями, и в тени я его потерял, и там я сделал то, чему меня учат весь год.
Я сел и стал искать в себе.
Тавра говорит: найди, потом положи в уши.
Я искал.
Стучало. Тянуло в боку, там, где секач когда-то приложил меня о стену. Мёрзли пальцы. Шумела кровь.
Ничего.
Я просидел столько, сколько мог себе позволить, и не нашёл ничего, и встал, и пошёл дальше глазами и руками, как ходил в девять лет за отцом.
Я обошёл двор по кругу, как обхожу всегда, — против той стороны, откуда тянет, чтобы запах шёл на меня.
Сараев три.
У первого дверь примёрзла и не открывалась с осени, это видно по льду в щели.
У второго открыто, и там пахнет ремнями и дёгтем, и снег у порога затоптан хозяйскими сапогами вдоль и поперёк.
У третьего дверь закрыта, а снег у стены не затоптан, и вот там, под настилом, доска стояла не совсем как остальные.
Я присел и посмотрел снизу.
Из-под настила тянуло тёплым.
Тёплым тянет от всех них, и по этому их и находят зимой: магверь не мёрзнет и не прячется от холода, он прячется от людей, а от людей прячутся в тёплое.
Секач в городе — это не то же самое, что секач в лесу. В лесу он уходит. Тут ему некуда.
Я отошёл на четыре шага и сказал вполголоса, куда смотреть.
Оно вышло на меня само.
Я успел крикнуть, и крикнул правильно — «слева, низом, секач, один», — и отступил на два шага, как учили, и старший с третьим взяли его в четыре удара, и всё кончилось раньше, чем я успел испугаться.
— Хорошо крикнул, — сказал старший.
Он потом ещё раз сказал это у ворот, когда расплачивались, и сказал не мне, а хозяину, и сказал так: «мальчишка вам его нашёл за полколокола».
Хозяин посмотрел на меня и спросил, сколько мне лет.
— Четырнадцать.
Мне было тринадцать, и до четырнадцати оставалось две седмицы, и я соврал не подумав, и разбирал потом весь обратный путь, зачем.
Я стоял и держался за поленницу.
Я нашёл его в темноте по мокрому снегу и по вырванной щепке, я назвал сторону, низ и число, и я не ошибся ни в одном из трёх.
Это была моя работа, и я сделал её так, как её надо делать.
И всё это время во мне не сработало ровно то, за что заплачено вперёд.
* * *
Дома, в спальне, я лёг и полежал.
Может, это не моё.
Она пришла второй раз за месяц и пришла так же — целиком, без вывода, как приходит то, что говорят себе давно.
Я поймал её и подержал.
Если это не моё — тогда всё, что я строю год, стоит на песке: умения, парный клинок, всё, за что платит человек, которого я видел два дня в жизни.
Если это не так — тогда надо сидеть дальше и сидеть без числа.
Проверить нельзя ни то ни другое.
Я это не записал.
Записывать было нечего: у фразы нет случая, а без случая на дощечку не идёт.
* * *
Лист я снял с доски утром.
Охрана обоза. Крагмор, шесть дней. На четверых. Ответственность ученика.
Внизу было пусто, и там расписываются те, кто идёт.
Три имени уже стояли. Одно я знал — Хольд.
Я взял перо у Тайсы, вернулся к доске и поставил четвёртым своё.