Артур ушёл затемно, как уходил всегда.
Я слышал, как он собирается: сначала половица у печи, потом ремень, потом дверь, потом петли. Ничего не поменялось. Вчерашний разговор не отразился ни на одном звуке, и я дослушал до конца именно поэтому.
Не отразился.
Я полежал ещё немного и стал думать, что это значит. Либо для него ничего не изменилось, либо он не показывает. Второе было вероятнее, но проверить его было нечем, а строить на непроверяемом я за два года отучился.
Записал в непроверяемые. Там уже лежало четыре.
* * *
За завтраком Нири поставила передо мной кашу и сказала, что к весне придётся перешить куртку.
— Она мне впору.
— К весне не будет.
— С чего?
— С того, что тебе девять. — Она отошла к печи. — Ешь.
Я доел и стал считать. Куртку шьют не за вечер. Ткань берут у обозного, обозный был в конце лета, следующий придёт, когда встанут дороги, а до этого ещё месяца полтора.
Выходит, ткань она купила до того, как я сказал.
Я поднял голову. Она стояла спиной, что-то мешала, и по спине ничего не читалось.
Я подумал, стоит ли спрашивать.
Решил, что нет. Если бы она хотела, чтобы я знал, она сказала бы сама. Если не хотела — вопрос ничего не даст, кроме того, что она поймёт, что я посчитал.
Объяснение было гладкое, и я его принял.
* * *
Дощечку я вынес во двор.
С боковой стороны оставалось место — я оставлял нарочно. Формула кончалась строчкой, которую я вывел два дня назад и с тех пор перечитывал раз десять, и с каждым разом она нравилась мне меньше, чем в первый.
Ниже я написал три слова.
Деньги.
Рекомендация.
Письмо.
Посмотрел и попробовал переставить их по трудности, как переставлял всё.
Не вышло.
Деньги считались. Шесть медных за вечер, вечеров до весны — известно сколько, дальше умножение и поправка на то, что зимой работы меньше. У денег была единица измерения, а с единицей можно работать: её можно увеличивать, уменьшать, откладывать, делить на дни.
У двух других единицы не было.
Я постоял, подышал в варежки и понёс дощечку обратно. От крыльца до сарая было двадцать восемь шагов. Осенью было двадцать девять. Я проверил дважды и решил, что шаг стал длиннее, а не двор короче.
* * *
Зима в Крагморе идёт так.
Снег ложится в конце второго осеннего месяца и сначала сходит, потом ложится насовсем. Отряды ходят вниз раз в седмицу, иногда реже. Обозов нет до весны. Гесс не приедет.
Дом Гарта достроили ещё до снега, а у Мадисов южную стену только подвели под крышу и оставили так до весны, потому что раствор зимой не берёт. Мадис ругался на это каждый раз, когда я приходил, и каждый раз по-новому.
Ямы на краю поля к зиме осели, и снег их сравнял. Издалека было не отличить.
Из тех, кто ушёл после прилива, вернулись двое. Остальные не вернулись — кто в Тарн, кто к родне на юг. Вместо них никто не приехал, и Хад говорил у стойки, что до весны и не приедет, а весной посмотрим.
Мне это было полезно. Людей меньше, работы столько же, значит, ставка держится.
Я поймал себя на этой мысли и не стал её продолжать.
* * *
К Хаду я пошёл на третий день.
Не сразу, потому что сначала надо было решить, как спрашивать. Полтора года назад я спросил Лизу неправильно и потерял на этом три дня и двенадцать медяков. Здесь терять было дороже, а второго захода не предполагалось.
Я прикинул три варианта. Первый — прийти и напомнить. Второй — прийти и предложить что-нибудь взамен. Третий — прийти и спросить прямо.
Первый был слабый: напоминают тому, кто забыл, а Хад не забывал ничего.
Второй был хуже. Предлагать взамен — означает показать, что ты считаешь сказанное необязательным.
Я выбрал третий и потратил на этот выбор два вечера.
* * *
В гильдии пахло, как всегда: маслом, мокрой кожей и тем кислым, чем пахнут корыта.
У стойки стояли двое из отряда Мадиса и спорили с Еленой.
— Это не верёвка. Это обман, а не верёвка.
— Верёвка как верёвка.
— Я такую же у обозного видела за половину.
— Ну так иди к обозному.
— Обозный весной.
— Вот. — Первый постучал по стойке. — А верёвка нужна сейчас.
— Сейчас ему нужно. Ты в прошлом году тоже говорил «сейчас», а потом она у тебя полгода в сарае пролежала.
— Она не пролежала. Я ею вязал.
— Что ты ею вязал?
— Что надо, то и вязал.
Второй из отряда всё это время молчал и, судя по лицу, был согласен с обоими.
Елена сказала, что если бы у неё спрашивали, то верёвку брали бы у обозного и по-человечески, и что её, конечно, никто не спрашивает, и ушла.
Парни остались.
Я подождал у стены.
За полгода после прилива в гильдии поменялось немногое. Доски на восточной стене были новее остальных и ещё не потемнели. Со стены сняли две таблички и не повесили новые. У окна поставили лишний стол, за которым никто не сидел.
Хад писал и не поднял головы.
— Ну.
— Вы сказали приходить через год, — начал я. — Я хотел уточнить, что это значит.
— Что придёшь через год.
— Это значит, что вы дадите рекомендацию?
Он дописал строку и отложил перо.
— Дам. Я же сказал.
— Тогда я хотел спросить, что мне сделать до весны, чтобы вы её дали.
Хад посмотрел на меня.
— Ничего.
Я подождал продолжения.
Продолжения не было, и я понял, что это и есть ответ.
— Не понял.
— Оно и видно. — Он отодвинул бумагу. — Садись, что стоишь.
Я сел.
— Рекомендация — это не плата за работу, — сказал Хад. — Ты можешь мне тут год корыта скрести, можешь два, я тебе за это медью заплачу и спасибо скажу. А рекомендация — это моё имя. Я пишу человеку, который меня знает, что мальчишка, которого он в глаза не видел, стоит места. Дальше он смотрит на мальчишку и решает, чего стоят мои слова.
— Получается, вы ставите своё.
— Немного. Но своё.
— А если я подойду плохо?
— Тогда в следующий раз он мою бумагу прочтёт и отложит.
Он сказал это ровно, без нажима, как говорили про цену на верёвку.
Я стал считать, сколько таких бумаг он мог написать за жизнь и сколько раз ошибся. Считать было не из чего.
— Тогда почему вы соглашаетесь?
Хад посмотрел на меня и хмыкнул.
— Вот про это я тебе и напишу.
— Что вы напишете?
— Что ты чересчур самостоятельный. И что задаёшь много вопросов.
Он сказал это буднично, разбирая бумаги, и меня удивило не само это, а то, что он ответил сразу и не задумываясь. Значит, знал заранее и решил давно.
Я подумал.
— Это плохо?
— Это правда.
— Я не про то. Я про то, как это прочтут.
— А это уже не мой вопрос.
Он взял перо обратно, и я понял, что разговор кончился, и вышел.
* * *
По дороге я прикинул, как эти два предложения выглядят для человека, который меня не видел.
Самостоятельный — хорошо. Я проверял: взрослые к этому относятся тепло, потому что самостоятельный не отнимает у них времени.
Задаёт вопросы — тоже хорошо. Софии нравилось. Марну нравилось. Хаду, судя по всему, тоже, иначе он бы это не писал.
Не нравится тем, кто не знает ответов.
Значит, всё упирается в то, кто будет читать.
Значит, от меня не зависит ничего.
Я шёл домой по морозу, был доволен, что рекомендация будет, и на этом остановился, потому что мороз стоял такой, что думать было неудобно: щипало щёки, и я шёл, натянув шапку до бровей, и по дороге зашёл к Вику отдать точило.
* * *
Вик точил меч.
Он точил его каждый вечер с прошлой зимы, хотя ходил вниз в лучшем случае раз в седмицу, и все в деревне про это знали и никто не говорил вслух.
— Ты чего такой довольный, — сказал он.
— Хад рекомендацию напишет.
— Ну так а куда он денется. — Вик поднял клинок к свету. — Он про тебя ещё летом Толму говорил.
Я остановился.
— Что говорил?
— Да не помню я. Что-то говорил.
Он посмотрел на меня и засмеялся.
— Не смотри так. Хорошее говорил.
Я постоял, соображая, стоит ли давить. Решил, что нет: если бы Вик помнил, он бы сказал сразу, а вытягивать из него то, чего он не помнит, значит получить то, чего не было.
Информация не хранится. Я это записал полтора года назад и с тех пор проверил дважды, и оба раза правило работало против меня.
— Петли ставите? — спросил я вместо этого.
— А то. Третий обход уже. Пусто, зараза. Зайцы есть, а больше никого.
— А почему?
— А потому. — Он пожал плечами. — Зверь в такую зиму жмётся к югу. К середине зимы пойдёт, никуда не денется.
* * *
Вечером я остался чистить.
Ставка была прежняя — шесть. После прилива Хад один раз поставил восемь, за тонкую работу, но тонкой работы стало меньше: отряды ходили короче и приносили проще.
Вода в корыте зимой ледяная, и её не греют: от горячей магорган трескается.
Первые полчаса руки терпят. Потом перестают слушаться, и скребок начинает ездить, и надо останавливаться и отогревать пальцы под мышкой, и это стыдно делать при Толме, поэтому я делал это, когда он поворачивался.
К третьему часу пальцы белеют и перестают чувствовать плёнку, а плёнку надо чувствовать: она снимается целиком, если поймать край.
Толм сидел напротив и работал вдвое быстрее меня, как всегда.
Я разложил корыто, взял первый и начал считать.
Тёмных за месяц прошло двадцать девять.
Я вёл их с прошлой зимы, с того вечера, когда впервые сел за это корыто. Тогда за три седмицы прошло девять. Потом четыре. Потом три. Летом попадалось по одному в месяц, и Толм говорил, что так и должно быть, что тёмные редкие.
Двадцать девять.
— Толм.
— М.
— Раньше так бывало?
Он не сразу понял, о чём я. Я показал на левый край корыта, где лежали отложенные.
— А. — Он посмотрел без интереса. — Бывало.
— Когда?
— Не помню. Давно.
Он повертел в руках плёнку, содрал её и бросил.
— Внизу свободно стало, вот и всё. Побили друг друга, наверх лезут те, кто пониже сидел. Пересидят, обратно уйдут.
— А если не уйдут?
— Куда они денутся.
Он сказал это так, как говорят про погоду, и вернулся к своему.
Я записал это как ответ, который нечем проверить. Таких у меня уже набралось пять.
* * *
Дома я разложил счёт.
До весны выходило около ста двадцати вечеров, если Хад будет ставить меня каждый раз. Ставить каждый раз он не будет: зимой отряды ходят реже, корыто иногда стоит пустое по три дня подряд, и я это уже видел. Считать по шесть было неправильно, поэтому я взял по четыре и получил четыреста с небольшим.
Потом стал думать, сколько нужно.
И остановился.
Я не знал, сколько стоит койка в Тарне. Не знал, сколько там хлеб. Не знал, берут ли с ребёнка за место в обозе и сколько, не знал, что понадобится в первый день, и, если честно, не знал даже, из чего этот первый день будет состоять.
Одну сторону я считал. Второй у меня не было.
Спросить было не у кого. В Тарне из наших были двое, Артур и Хад, и оба стояли там последний раз до моего рождения. Обозный придёт весной, но весной уже поздно: считать надо сейчас, а не когда деньги кончились.
Я оставил в счёте пустое место и подписал сбоку:
спросить у обозного. Сразу.
Потом подумал и приписал:
и у второго тоже. Сравнить.
* * *
Дальше я сделал то, что делал всегда: разложил зиму по дням.
Так я делал с семи лет, и всегда получалось. У каждого дня появляется дело, у дела — число, и к концу выходит дорога, по которой можно идти, не думая.
Деньги разложились.
Рекомендация не разложилась.
Я сидел над этой строчкой долго. Работать больше — не влияло. Приходить чаще — не влияло. Спросить ещё раз — я уже спросил, и ответ был получен целиком, в двух предложениях. Ни один из моих способов сюда не подходил, потому что задача была не моя. Она была у Хада, он её уже решил, решение лежало в конверте, которого ещё не существовало, и открыть этот конверт мне никто не даст.
Письмо не разложилось тоже.
Нож с печатью лежал в мешке, там же, где лежал с весны. Я доставал его дважды и оба раза убирал обратно, и оба раза по одной причине: я не знал, чего просить. А просить, не зная чего, — потратить впустую.
Я посмотрел на три строки.
Первая была моя.
Две — нет.
* * *
Ночью пошёл снег.
Я слышал, как Артур встал, вышел и вернулся — проверял скотину. Потом стало тихо, и стало слышно, как оседает крыша, и как в сенях капает с чего-то, что днём подтаяло.
За два года у меня не было ни одного плана, в котором что-то зависело бы не от меня. Даже с приливом было понятно, что делать: считать, готовиться, ждать. Плохо, страшно, но понятно.
Здесь понятно не было.
Я лежал и перебирал, чем это можно заменить, и не находил.
За стеной, у печи, Нири что-то делала — я слышал, как она откусывает нитку, коротко, всегда одинаково.
Потом она сказала, негромко:
— Успеть бы до весны.
— Успеем, — сказал Артур.
— Ты уверен, что хватит?
— Хватит.
Нитка щёлкнула ещё раз.
Я лежал и думал, что она про куртку.