Крагмор стоит там же.
Я про это думал всю последнюю ночь на дороге — не «увижу мать и отца», а вот это: что деревня стоит там же и что я помню её всю, до последней калитки, и что от двора Уорренов до ратуши двести двадцать шагов, а от лечебницы к колодцу вдоль восточного края — сто восемьдесят, две калитки и ни одного поворота.
Я проверил, когда шёл.
Двести двадцать не сошлись.
Вышло сто девяносто три, и не потому, что я забыл дорогу, а потому, что шаг у меня теперь другой.
Я стоял посреди улицы и пересчитывал, и первое, что я узнал про свою деревню за четыре года, было то, что она стала короче.
* * *
Мать увидела меня раньше, чем я вошёл во двор.
Она сидела у порога, чистила что-то в миске и сидела вполоборота к калитке, и она всегда так сидит, и я четыре года считал это привычкой.
Она встала.
Она не побежала, и я потом весь вечер разбирал, почему мне от этого было легче.
— Цел? — сказала она.
Не «здравствуй». Не «приехал».
— Цел.
Она посмотрела на меня сверху вниз и обратно — не как смотрят на выросшего сына, а как смотрят на человека, который пришёл с дороги: плечи, руки, как стоит, на какую ногу.
— Иди умойся.
И всё.
Про то, что было на дороге, она не спросила ни в тот вечер, ни на другой день.
Она знала. Обоз пришёл в деревню на полдня раньше меня — я задержался у гильдии сдавать лист, — и в обозе везли Толда с зашитым бедром, и такое в Крагморе становится известно всем за колокол.
* * *
Отец пришёл, когда стемнело.
Он вошёл, поставил у стены то, что принёс, посмотрел на меня один раз — сверху вниз и обратно, тем же самым движением, что и мать, — и сказал:
— Вырос.
— Вырос.
— Ешь.
Ели молча, и молчание было обыкновенное, наше.
Потом он спросил.
— Круг какой?
— Четвёртый.
— Место?
— Разведчик. Второе — нападение.
Он подумал над этим дольше, чем над первым.
— Тяжело?
— Тяжело.
— Правильно, — сказал отец.
Дальше он спросил про доспех — кто шил, сколько отдал, что за кожа, — и я отвечал, и он послушал и сказал, что семь это дорого, но что за это уже можно спускаться.
Потом про меч. Я сказал, что своего нет, что выдают на задание по списку.
— Правильно, — сказал он опять. — Своё покупай, когда будешь знать, каким бьёшь.
Потом про умения.
Я сказал, что третий год дыхание и что не идёт. Он кивнул, и на этом у него вопросы кончились, и он стал есть.
* * *
Я сидел и ждал.
Я ждал весь вечер, и ждал одного: когда кто-нибудь из них спросит про дорогу.
Я приготовился.
Не так, как готовятся врать, — я приготовился отвечать: сколько их было, где я стоял, куда ударил, что было потом. Я это сложил ещё за день до Крагмора, лёжа под телегой, и сложил основательно, и даже прикинул, что отвечу, если спросят, что я при этом чувствовал.
Отец спросил про доспех, про меч и про умения.
Мать не спросила ничего.
К концу вечера я поймал себя на том, что сижу и жду, как ждут своей очереди у стола в зале гильдии, — и что очередь не подходит, потому что меня в списке нет.
Я стал разбирать, что это значит, и получил три возможности.
Что они не знают. Отпадает: деревня знает всё за колокол.
Что они не хотят портить вечер. Не похоже: у нас не бывает вечеров, которые берегут.
Что для них это не то, о чём спрашивают.
Третья была самая простая и самая неприятная, и я не смог придумать, как её проверить, не спросив прямо, — а спросить прямо значило начать самому, и я не начал.
* * *
Перед сном отец сказал ещё одну вещь.
Он уже отложил то, чем занимался, и стоял у двери, и сказал в мою сторону, не оборачиваясь:
— Через шесть дней.
Я не понял.
Я подождал, будет ли дальше, и дальше не было.
Мать в это время убирала со стола и на это ничего не сказала, и по тому, как она ничего не сказала, было понятно, что она знает, о чём он.
Я лёг и стал считать, что может быть через шесть дней.
Обоз обратно идёт через десять, это не то.
Праздников в это время у нас нет.
Из того, что я знал про эту деревню и про этот дом, ничего на шесть дней не приходилось.
Я так и уснул, не сообразив, и это была первая ночь за четыре года, когда я заснул с незакрытым счётом.
* * *
Дом я разглядел на второй день, при свете, и разглядел не сразу, а по частям.
Крыша перекрыта.
Не вся — задний скат, тот, что над сараем, и перекрыт он не в этом году и не в прошлом: дранка потемнела, но лежит ровно и не проваливается.
У Тагды, через две калитки, задний скат подпёрт жердью.
На столе была рыба.
У нас озеро в колоколе ходу, и рыбу тут ели всегда, но ели её как ловят — то есть когда поймал. А у нас она стояла оба вечера, и на третий тоже, и мать выкладывала её так, как выкладывают то, что должно быть.
Я вспомнил, что она про это говорила при мне раз двадцать за детство: «в доме, где я выросла, на столе всегда была рыба».
Я четыре года слышал это как присказку.
Соль в доме была.
У соседей соли не было — я это узнал случайно, на третий день: пришла женщина от Мадиса, постояла, поговорила ни о чём, и мать, не дослушав, отсыпала ей и сказала «занесёшь потом».
Она сказала «занесёшь потом» так, как говорят про то, что никто не собирается возвращать.
* * *
Я сел вечером и сложил.
Четыре года деревня не работает. Отряд Хада вниз не ходит, привоза нет, магорганов нет, денежное довольствие деревне дали, и дали, по всему, немного.
За четыре года у нас в доме ничего не стало хуже.
Не «мы держимся». Не стало хуже.
Отец ходит с обозом — но не так, как ходят те, кому нечего есть: он ходил четыре раза за год, и мать написала мне, что четвёртый был лишний.
Лишний.
У человека, которому нужны деньги, четвёртый раз не бывает лишним.
Я стал считать, из чего это может быть сделано, и посчитать не смог: не знал ни одного числа.
Я не знаю, сколько у нас есть. Я никогда этого не знал и никогда не спрашивал: в девять лет мне это было не нужно, а в десять я уехал.
Знаю только, что моей грамоте меня учила София за два медных лист, и что мать эти два медяка отдавала не считая, и что в деревне, где день взрослой работы стоит десять, за листы бумаги для восьмилетнего не платит никто.
И ещё одно, которое я вспомнил только сейчас и от которого мне стало неудобно.
Четыре года они присылали мне деньги. Четыре сорок весной, три с половиной осенью, и в письме стояло «у нас лишнее».
Я эти суммы считал в месяцах отработки и был им благодарен.
Считал — и ни одной не отнёс Тайсе. Четыре сорок — это без малого два месяца с конца; за четыре года набралось бы больше года.
Я тратил их на бумагу, на настойки и на занятия, и каждый раз это было правильно.
Я ни разу не спросил, сколько они могли бы прислать.
* * *
Дальше я два дня ходил по деревне, и ходить по ней было легче, чем сидеть дома.
Отделение гильдии — одно из трёх каменных зданий Крагмора, и это всё, что в нём примечательного. Одна комната, стойка, две двери и двор с навесом, а под навесом привоз.
Привоз — это корыта.
Их шесть. Длинные, дощатые, обитые изнутри, с покатым дном, чтобы вода уходила. Летом в них тёплая вода, зимой греют.
Я в этих корытах провёл две зимы.
Я знаю в них всё: у второго слева треснула доска и её подбили жестью, у четвёртого край стёрт до белого — об него все опираются, — а под пятым стоит бочка, куда сливают.
Они были пустые.
Не «мало» и не «немного» — пустые, и стояли пустые давно: на дне у крайнего лежала прошлогодняя листва, надутая под навес.
Я подошёл и провёл рукой по краю четвёртого.
Сухо.
Толм сидел внутри, за стойкой, и Толм за четыре года не изменился вообще, только стал говорить медленнее.
— О. Уорренов.
— Здравствуйте.
— Здоровый какой. — Он посмотрел. — Учишься там?
— Учусь.
— Ну и правильно.
Он сказал это и замолчал, и я стоял, и он молчал, и в этом молчании было главное, что он мог мне сообщить.
Ему нечего было мне рассказывать.
Четыре года назад Толм говорил без остановки: вокруг него весь день что-то происходило — кто пришёл, кто сколько сдал, кто с кем поругался, за сколько ушли тёмные.
Теперь у него не происходит ничего.
— А привоз?
— А нет привоза, — сказал Толм.
И опять замолчал.
* * *
Вход я посмотрел на четвёртый день.
До подземелья от деревни колокол ходу, и туда идёт тропа, которую утоптали за пятьдесят лет так, что она не зарастает.
Она заросла.
Не вся — по краям, и в двух местах поперёк лежат прошлогодние ветки, которые никто не убрал, потому что незачем.
У входа стоит будка.
Раньше там был навес, столб и ящик с факелами. Теперь будка, сложенная из тёса, и в ней двое.
Двоих я не знал. Не деревенские.
— Куда? — спросил один.
— Никуда. Смотрю.
— Смотри отсюда.
Вход перекрыт брёвнами крест-накрест, и брёвна не свежие. На столбе прибита доска, и на доске бумага под навесиком из жести, чтоб не мокла.
Я подошёл на столько, на сколько мне дали, и прочёл.
Прочёл я половину: дальше было мелко, а ближе меня не пустили.
Бумага была та же, что и у нас: список, кто идёт, счёт по головам на вход и на выход, вынесенное показать. Только у нас в бумаге сказано, кто и когда может, а тут — что нельзя никому.
Внизу стояла подпись и печать, и печать была не гильдейская.
— Долго тут стоите?
— Сколько надо, — сказал тот же.
Второй за всё время не сказал ничего и не встал.
Я пошёл обратно и на середине тропы сообразил одну вещь, которую надо было сообразить раньше.
Их двое, и они тут третий год. Двое, которые не ходят вниз, ничего не добывают и ничего не производят, — и им платят.
Значит, кто-то считает, что это стоит платить.
Гнездо, из которого ничего не берут, третий год сторожат.
* * *
Приезжие живут в двух домах у ратуши.
Дома эти я помню: в одном жили Гарды, пока не уехали к сестре в Тарн, во втором был склад под общее.
Под навесом у второго стоят ящики.
Ящиков восемь, они одинаковые, тёмного дерева, с полосой по ребру, и стоят они так, как ставят то, что не собираются скоро открывать.
Я прошёл мимо трижды за два дня и все три раза считал.
Восемь.
Одного из приезжих я видел один раз, издалека.
Он вышел из дома в середине дня, дошёл до ограды, постоял, глядя в сторону тропы, и вернулся. На нём было обыкновенное — тёплое, тёмное, без всяких знаков. Он не сделал ничего, и по нему нельзя было сказать вообще ничего, кроме того, что он не отсюда: он стоял, засунув руки, и у нас так не стоят, потому что у нас в это время что-нибудь несут.
Староста в это время шёл через площадь.
Ральд у нас староста двадцать лет, и он ходит через площадь по десять раз на дню.
Он прошёл в десяти шагах от ограды, и приезжий на него посмотрел, и Ральд на приезжего посмотрел, и они не поздоровались.
Я в этой деревне прожил десять лет и знаю, как здесь здороваются: здесь здороваются все со всеми, включая тех, с кем в ссоре, потому что не поздороваться — это событие.
А тут не поздоровались двое, и ни один из них не счёл это событием.
Я стал думать, что это значит, и додумался до одного: они не в ссоре и не в дружбе. Они просто не имеют друг к другу отношения.
Староста в Крагморе — это тот, кто отвечает за всё, что в Крагморе.
Значит, эти двое живут в Крагморе и при этом не в Крагморе.
Как это устроено, я не понял и понять не мог.
* * *
Хада я встретил на пятый день, у ратуши.
Он постарел не лицом, а тем, как стоит.
— Приехал.
— Приехал.
— Надолго?
— Дней двенадцать.
Он кивнул.
Мы поговорили про школу — он спросил, какой круг, и я сказал, и он спросил, кто наставник, и я сказал, и он сказал «хороший», и я не понял, знает он Кетта или сказал так.
Потом я спросил про гнездо.
Я спросил прямо, потому что четыре года собирался спросить прямо.
— Когда откроют?
— Появилась проблема, — сказал Хад. — Решают. Скоро закончат. Ждём.
Он сказал это ровно, и на этом кончил.
* * *
Я услышал эту фразу ещё дважды.
Один раз — от Вика, который её пересказывал, смеясь, и смеялся он не над Хадом, а над словом «скоро».
Второй раз — от матери, за столом, между делом. Она сказала: «Хад говорит, появилась проблема, решают, скоро закончат».
Слово в слово.
Я плохо читаю лица. Я это про себя знаю давно и не спорю: там, где другие видят, я считаю и часто считаю неверно.
Но я хорошо считаю повторы.
Фраза из шести слов, произнесённая слово в слово тремя разными людьми и стоящая в деревне четвёртый год.
Люди так не говорят.
Люди пересказывают своими словами, и через год фраза сминается, и через два от неё остаётся смысл без слов.
Эта не смялась.
Значит, её никто не пересказывает. Значит, её повторяют.
Значит, кто-то её выдал, а Хад её носит.
Я стоял с этим и понимал, что дальше некуда: спросить Хада, кто ему это сказал, я не могу — он ответит той же фразой, и это будет пятый раз.
* * *
Софию я нашёл в её доме.
Полка на месте. Двадцать три корешка, тринадцать книг.
Она обрадовалась мне так, как обрадовалась бы любому, кто пришёл поговорить, и я это понял и всё равно был доволен.
Мы просидели полвечера.
Я рассказал ей про школу, про зал гильдии, про то, что в городе за знание берут деньги, и она смеялась и говорила, что так и должно быть, и что ей это в голову не приходило.
Потом она рассказала про своё.
— Я к ним ходила, — сказала София.
— К кому?
— К этим. Которые у ратуши. — Она поправила что-то на столе. — Дважды.
— И что?
— Ничего.
Она сказала это легко, и вот из-за этого лёгкого я и стал слушать внимательнее.
— Я думала, они учёные. Они же приехали посмотреть на то, чего никто не понимает. Значит, они этим занимаются. Значит, им должно быть интересно, что тут думают люди, которые тут живут.
— И?
— Второй раз он мне сказал: «Мы вас не побеспокоим».
Она засмеялась.
— Я не жаловалась. Я спрашивала.
Она помолчала.
— Я ведь даже не про гнездо спрашивала. Я спросила, откуда они и что читают.
София посмотрела на свою полку.
Я четыре года назад слышал от неё одну вещь и записал её дословно: в городе, в академии, в книгах, которых здесь нет.
Её предел стоит теперь в двух домах от неё, и он не разговаривает.
* * *
Игни я видел дважды, и оба раза она шла с ними.
Первый раз — утром, к тропе. Второй — вечером, обратно, и приезжий шёл за ней в трёх шагах и смотрел под ноги.
Она водит их по округе.
Это разумно: она разведчица, она знает тут всё, и никто, кроме неё, не проведёт человека к оврагу или к северным ключам так, чтобы тот не потратил день.
Значит, она бывает там, где они смотрят.
Значит, она видела, что они делают.
Я подошёл к ней у колодца и подошёл с тем, с чем подходят к своим: сказал, что я тут на несколько дней, и спросил, как она.
Она ответила.
Она ответила про погоду, про то, что нога у неё к сырости ноет, про то, что я вырос.
Я спросил, что они смотрят.
— Что положено, — сказала Игни.
Я спросил, ходят ли они к оврагу.
— Мы везде ходим.
Я спросил, что было в ящиках.
Игни посмотрела на меня.
Она смотрела недолго, и в этом взгляде я разобрал ровно одно: она поняла, что я спрашиваю не как деревенский мальчишка, а по порядку, — и что порядок она узнала.
— Ты у Кетта?
— У Кетта.
— Оно и видно, — сказала Игни.
Она подняла вёдра и пошла.
Она мне ничего не сказала, и она мне при этом сказала, что молчит нарочно.
Это разные вещи, и вторая хуже.
* * *
Остальных я видел мельком, и мельком было довольно.
Вик женат на Насте второй год, и Вик шутит.
Он шутит так же, как шутил, и шутит про всё подряд, и его слушают, и он тут единственное место, где смеются. Я стоял у ратуши, когда он рассказывал троим, как ходил зимой с обозом и как у них на четвёртый день кончилось всё, кроме соли, и как они эту соль ели.
Трое смеялись.
Я разбирал, смешно ли то, что он рассказывает, и вышло, что нет.
Настя ждёт ребёнка и потому не принимает, и потому принимает Лиза.
Лизу я узнал не сразу.
Ей семнадцать, она выше матери, и она вышла из лечебницы с корзиной и прошла мимо меня, и я её не остановил: не сообразил вовремя.
Она обернулась сама.
— Алекс?
— Я.
Она посмотрела на меня, как смотрят на чужую руку: сверху вниз, задерживаясь.
— Ты дерёшься?
— Учусь.
— Я не про то. — Лиза поставила корзину. — Ты уже дрался? По-настоящему?
Я подумал и сказал, что да.
— Тебя чинили?
— Один раз. Ключица.
— Кто?
— Целитель школы.
Она кивнула так, как кивают, когда получили ответ на вопрос, который задавали не из любопытства.
— Ну ладно, — сказала Лиза и подняла корзину.
И ушла.
Я разбирал, что это было, и разобрал только на другой день, и разобрал неполно.
Она не спросила, как я живу, и не спросила про город.
Она спросила, дерусь ли я и чинят ли меня, — то есть про то, во что упирается её работа.
Её отец стоял, где положено, и его не починили.
* * *
В лес я пошёл на седьмой день, один.
Я сказал дома, что схожу посмотреть тропы, и это было правдой наполовину.
Вторая половина была такая.
Гнездо закрыто, выгонов нет — этого слова тут не знают, тут говорят «прилив», — и уже четвёртый год отсюда ничего не выходит. Отряд Хада вниз не ходит и перебивается подённой. Магорганов нет, привоза нет, корыта сухие.
А магвери в лесу остались.
Их били всегда — не ради заработка, а чтобы не лезли к людям, и били те, кто ходил вниз, между делом.
Теперь их некому бить.
Я это сложил ещё в Тарне, на доске с отловами, и приехал проверить.
* * *
Дошёл я до вырубки за два колокола.
За вырубкой начинается то место, где отец в мои восемь лет положил мне руку на плечо и заговорил.
Я стоял там довольно долго и смотрел, как оно выглядит теперь.
Оно выглядело так же.
Подлесок, поваленное дерево, склон и старая тропа зверей поперёк, и на тропе следы, и следов было много.
Раздвоенный, узкий, с глубокой задней долей.
Я пошёл по следу и взял его на втором колоколе.
* * *
Он был мельче.
Мельче того, которого я помню, и мельче тех двоих у хуторов под Тарном: те были мне по грудь, этот — по пояс.
Щетина на загривке росла реже, пятнами.
Он вышел на меня сам и вышел плохо: не по прямой, а вбок, будто выбирал дорогу, и щетина у него не встала.
Я взял его с двух ударов.
Второй был лишний.
* * *
Сел я тут же: руки надо было отогреть, а работать холодными нельзя — режешь мимо.
Разделал я его правильно. Я это делал уже трижды и делал в последний раз меньше месяца назад, и рука помнила.
Орган был не там, где у тех.
Он был на месте, но лежал свободно: вокруг него не держало, и он вышел почти сам, как выходит зуб, который уже качается.
Я вынул его и положил на ладонь.
* * *
Тут надо было бы что-то сказать, а сказать нечего.
На ладони лежало вот что.
Меньше, чем должно. С половину того, что я вынул под Тарном.
Не мутно-стеклянное, а белёсое, как вода, в которой мыли.
Лёгкое.
Я перевернул его пальцем.
Ни трещины, ни плёнки, ни пятна.
И — ничего.
Ничего — это не отсутствие тепла. Это когда рука ждёт и не получает: держишь и ждёшь, и держишь дольше, чем нужно, и всё ещё ждёшь.
Мне было девять лет, зима, привоз, двор.
Я вынес тогда орган на мороз в голой ладони и держал его, сколько мог терпеть, и он не остыл. Я стоял и держал, и снег таял вокруг, и он был тёплый, и никто в деревне про это не говорил, а я никому не сказал.
Я держал его сейчас так же.
Пальцы онемели раньше, чем он согрелся.
Он не согрелся вообще. Он взял моё тепло, сколько взял, и на этом кончился.
* * *
Обратно я шёл и не считал шагов.
Голова работала, и работала она вхолостую: упиралась в одно.
Я нашёл вещь, которой не бывает.
Магорган держит тепло. Это не мнение и не примета: это то, что я проверил своими руками в девять лет и проверял потом каждую зиму, и в Тарне тоже, на трёх, и все три держали.
Этот не держит.
Значит, одно из двух: или магорганы держат тепло не все, и тогда я четыре года ошибался, — или с этим что-то не так, и «что-то не так» лежит у меня в тряпице.
Проверить это можно ровно одним способом: взять другой такой же и сравнить.
Другого нет. Гнездо закрыто.
А рассказать — некому.
Толм не поймёт: он держал их тысячами и ни разу не заметил, потому что не искал. Хад ответит своей фразой. Отец скажет, что мне показалось. Приезжим я не подойду, а если подойду — мне скажут «мы вас не побеспокоим».
В Тарне можно спросить у Тавры, и она замолчит на середине.
Я нёс на ладони единственное в мире доказательство того, чего никто не знает, — и доказательство это годилось только для меня, потому что во всём мире я один держал магорган на морозе просто так, из любопытства, в девять лет.
Орган я завернул в тряпицу и положил в мешок.
Не в горловину — сбоку, туда, где уже лежал нож за шесть медных.