Торговец не приехал.
Дороги встали в конце первого весеннего месяца — я ходил смотреть, как сходит вода на низине у поля, и знал день, когда телега прошла бы. Потом прошло ещё полмесяца. Потом месяц.
На всякий случай я спросил у Толма в гильдии, приходят ли вести с дороги.
— Ходят, — сказал он. — Соль привозили. Ткань привозили.
— А тот, что осенью был? С крытыми повозками.
Толм подумал.
— Этот не был.
— А будет?
— А кто его знает.
Я подождал ещё две седмицы и перестал ждать.
Не потому, что смирился. Просто наблюдать за дорогой оказалось действием, которое ничего не меняет, а такие действия я умею прекращать.
Вместо этого я сел и посмотрел на свои записи.
Осенью я написал: осталось полгода. Полгода я строил вокруг этой строчки всё: вечера в гильдии, счёт, сон по шесть часов. Строчка была не моя. Её сказал человек с прямой спиной, который поправлял ткань на борту повозки, и сказал он её так: «по весне, может, снова заеду».
Может.
Я весь год считал по чужому сроку и ни разу не заметил, что он чужой.
Я посидел с этим, и мне стало неуютно, потому что рядом лежала вторая такая же вещь, гораздо больше моей.
Деревня полтора года живёт по сроку, который назвал не человек, а привычка. Два месяца от признаков до прилива. Срок вышел прошлым летом. С тех пор все ждут, и злятся, и перестали считать вслух, — и никому не приходит в голову, что ждать по сроку, который тебе не обещали, вообще не имеет смысла.
Вывода я не делал.
Я просто вычеркнул на воске слово «весна» и не написал вместо него ничего.
* * *
Восемьсот двенадцать.
Я пересчитал их в тот же вечер и убрал обратно.
Привоз к весне стал жиже. Вниз ходили через раз, потом через два, и вечера, за которые платили восемь, теперь случались четыре раза в седмицу вместо шести. Хад ничего мне не сказал. Он просто иногда выходил и говорил «сегодня не надо», и я шёл домой.
За зиму я вычистил, наверное, тысячу штук.
Тёмных за всю весну прошло три.
Я записал и это, на второй дощечке, под старыми строчками, и посмотрел на столбик.
Девять. Четыре. Три.
Объяснение лежало сверху и было скучным: вниз ходят реже и не заходят глубоко, значит, и тёмных меньше.
Я всё равно не стал стирать.
* * *
Тренировки за год стали другими.
Не по содержанию — отец не показал мне ни одного нового движения с зимы. По тому, сколько их помещалось в утро.
Кругов я делал тридцать и переставал не потому, что не мог, а потому что Артур говорил «хватит». Меч перестал быть тяжёлым. Хват, который зимой ещё уходил, теперь не уходил вовсе, и кисть я больше не срывал ни разу — не потому, что научился, а потому что перестал перехватывать, и это оказалось единственным, что я взял из всей той истории.
Размены выросли до шести.
Иногда семь.
С Реном счёт был десять — четыре, потом десять — пять, и один раз десять — шесть, и после того раза он молчал дольше обычного, а потом сказал:
— Ты подрос.
— На ладонь.
— Ага.
Он всё равно был выше меня на полголовы. Он рос тоже.
Я посчитал это как-то вечером и получил вещь, которая мне не понравилась: догнать его я не догоняю. Я иду за ним с той же скоростью, с какой он идёт от меня, и через пять лет между нами будет ровно та же разница, только в других числах.
Это было не про Рена.
Это было про всё.
* * *
Книгу Хада я разбирал по вечерам.
Украдкой — не потому, что её нельзя, а потому что объяснять было нечего. Отец учит меня своему. Показать ему, что я сижу над чужими рисунками, — значит сказать вслух, что его мало.
Я не был в этом уверен. А говорить вслух то, в чём не уверен, я в лесу уже пробовал.
Рисунков было двадцать шесть.
К весне я мог назвать их по номерам с закрытыми глазами и по-прежнему не понимал ни одного.
Это меня и держало.
Всё, что я в этой жизни встречал, разбиралось от того, что я на него смотрел: буквы, счёт, тропы, плёнка на магоргане, даже спор Хада с Еленой. Смотришь достаточно долго — и видно, из чего оно собрано.
Здесь я смотрел полгода, и не было видно ничего.
Человек стоял боком. Вес назад. Руки низко.
Я вставал так у стены — сначала левой рукой, пока заживало запястье, потом обеими, — и каждый раз упирался в одно и то же: из этой стойки не выходит удара. Совсем. Тело не собирается, плечо не заходит, вложиться некуда.
Может, человек на рисунке не собирался бить.
Дальше этого я не двинулся ни на шаг.
Одну вещь я всё-таки заметил, и она была не про удар.
На всех двадцати шести рисунках у человека была нарисована земля под ногами. Не тень, не подставка — просто короткая черта, и на каждом рисунке она шла под своим углом.
Двадцать шесть рисунков. Двадцать шесть разных черт.
Зачем художник, который поленился нарисовать лица, каждый раз рисовал землю по-разному, я не знал.
Записал вопросом.
* * *
К посту на дороге я стал ходить с отцом раз в седмицу.
Не на пост — до поворота, откуда его видно. Артур ходил проверять смену, я увязывался и нёс мешок, и это было единственное время, когда мы шли рядом и молчали, и молчание никуда не давило.
За весну там было три ночи.
Первая — в конце первого весеннего месяца. Вышли двое магверей, порезали дозорного, обоих положили. Об этом говорили два дня.
Вторая — через три седмицы, и вышло не двое, а шестеро, и там уже было плохо: одному человеку разбило колено, второго вынесли на плаще, и Настя не спала двое суток.
Третья была в начале лета, и о ней не говорили вообще.
Я понял почему, когда услышал, как двое у гильдии считают. Не тварей — ночи. Между первой и второй три седмицы, между второй и третьей — две.
Промежуток сокращается.
Это было первое число за полтора года, которое я получил не сам, а услышал от взрослых, и услышал я его потому, что взрослые впервые стали считать вслух.
Похоже, стало страшно настолько, что молчать дороже.
* * *
Сход собрали в конце первого летнего месяца, у ратуши, при всех.
Я стоял с краю и слушал.
Говорил староста, которого я до того дня видел раза три, потом Хад, потом человек из скупщиков, потом опять Хад. Речь шла о письме в город.
— Гильдия пришлёт, — сказал Хад. — Если попросим как следует.
— Как следует — это сколько? — спросил кто-то.
Хад назвал цифру.
Я не расслышал первую часть и услышал вторую: «золотых».
Толпа зашумела.
Дальше спорили долго, и в этом споре я впервые за полтора года услышал, как деревня считает свои деньги вслух: сколько уходит на закупку, сколько остаётся у гильдии, что скупщик даст вперёд под будущую добычу, чего не даст.
Я стоял и переводил всё в медные, потому что в медных я думаю.
Получалось, что за одно лето городских деревня отдаст столько, сколько я не заработаю к сорока годам такими темпами.
Мои полторы тысячи — это ничто.
Я это знал и раньше, но знал как знают, что море большое. А тут мне назвали цену вопроса, который на самом деле стоит, и оказалось, что вопрос этот — не мой и решается он на другом этаже.
Я дослушал до конца, ушёл домой и в тот вечер ничего не записал.
* * *
Письмо ушло на следующий день.
Отец сказал за ужином, что теперь ждать месяц, может, два: пока дойдёт, пока соберут, пока доедут.
— Придут-то? — спросила мать.
— Придут. Деньги вперёд.
Он подумал.
— Только они придут на прилив. А прилив у нас неизвестно когда.
— И что тогда?
— Тогда будем платить им за то, что они сидят.
Артур сказал это спокойно, и мать больше не спрашивала.
Я доел и поднялся к себе.
Ждать месяц или два. Опять срок, который назвал не я и который ничего не гарантирует.
Я поймал себя на том, что жду не торговца.
* * *
Утро было обычное.
Мы тренировались уже, наверное, полчаса, и плечи у меня начинали тяжелеть, и счёт шёл ровно так, как шёл всю весну: пять разменов, шесть, потом я отхожу, и отец говорит одно и то же.
Год.
Ровно год — я считал, у меня записано.
За год: тридцать кругов вместо семи, шесть разменов вместо трёх, шестнадцать сантиметров роста, если мерить отметками на косяке, и десять — пять с мальчишкой, который старше меня на четыре месяца.
Всё росло.
И ничего не менялось.
* * *
Удар.
Тук.
Артур отвёл его в сторону, как отводят ветку.
Я отступил.
— Я же показывал.
Дальше я знал наизусть. Не отдавай инициативу. Обменивайся. Заставь ошибиться.
Он не стал договаривать. За год он сказал это столько раз, что теперь произносил только начало, а конец я договаривал сам, и выходило у меня быстрее, чем он поднимал меч.
— Продолжай.
Я пошёл вперёд.
Сверху.
Тук.
Снизу.
Тук.
Выпад.
Тук.
Каждый раз, когда дерево встречалось с деревом, мне отвечала рука. Не голова.
Через него не пройти.
Я отступил снова.
— Пока боишься получать удары, будешь всё время отходить.
Это я тоже знал наизусть.
Плечи налились. Дыхание сбилось на короткое. Я вытер ладонь о штанину, не опуская меча, и перехватил.
Может... просто не моё?
Мысль пришла не отсюда.
Она пришла целиком и готовой, как приходят слова, которые уже говорил.
Один раз. Про другое.
И следом, в голове — не перед глазами, а там, где у меня лежит всё оттуда, — встало лицо.
Я не доставал его ни разу. Ни в первый год, ни потом.
Оно поднялось целиком, вместе с тем, как в тот день падал свет.
Тогда надо было что-то сказать.
Под рёбрами стянуло.
Потом отпустило, и из-под солнечного сплетения тепло пошло вниз и в руки. Медленно. До самых пальцев.
Ноги сделали шаг.
Не вперёд.
В сторону.
Потом ещё один.
Я не отправлял их в сторону.
Артур довернул корпус.
Доворачивает.
Два коротких вправо.
Его меч снова оказался передо мной.
Дальше.
Не останавливаться.
Тук.
Дерево коснулось дерева и разошлось.
Я был сбоку.
Удар.
Кончик моего меча достал до бедра.
Мы стояли.
Артур посмотрел на бедро. Потом на меня.
— Такому я тебя не учил.
Без упрёка.
— Красивым фехтованием это не назовёшь.
Он помолчал.
— Но удар прошёл.
Он убрал меч.
— На сегодня хватит.
Я остался стоять с деревяшкой в руке.
Пальцы были тёплые до самых кончиков, и разжимать их не хотелось.
Артур ушёл в дом.
Я встал так же, как стоял, и попробовал повторить.
Шаг влево. Шаг вправо.
Ноги пошли туда, куда я их отправил, и это было всё, что произошло.
Я попробовал ещё раз, медленнее.
То же самое.
Последние седмицы я по вечерам разбирал рисунки из книги Хада и пытался понять, зачем человек встаёт боком, если из этого не выходит удара. Сейчас я не вспомнил ни одного.
Земля там, где мы работали, была разбита.
Мои следы шли не туда, куда я собирался идти, — короткими чертами, и каждая под своим углом.
Я поднял меч и пошёл к дому.
* * *
Тепло ушло из груди, пока я мыл руки.
Оно уходило медленно, как уходит из ладоней после того, как подержишь кружку, и я стоял над тазом и следил за ним, потому что это было единственное, с чем я мог что-то сделать.
Первое, что я подумал, — что это отсюда.
Мысль была разумная. Я живу в мире, где женщина в серой мантии поднимает в воздух посуду со стола, где из тварей достают органы, которые остаются тёплыми на морозе, и где мне однажды поднесли к лицу деревянный шар с канавками, а потом сказали «хорошо» и уехали ночью.
Я проверил её сразу же.
И отбросил.
Потому что это было со мной раньше.
Там.
В той жизни оно приходило редко и всегда одинаково: сжимало под рёбрами, потом растекалось от солнечного сплетения вниз и в руки, и держалось минуту или две. Я знал, от чего. Оно приходило не от страха, не от боли и не от бега.
Оно приходило от определённого сорта мыслей.
Значит, это тело. Просто тело.
Тело у меня теперь другое, а отвечает оно так же, и, если подумать, ничего странного в этом нет: отвечает-то не тело.
На этом я остановился.
Дальше идти было некуда — дальше начиналось лицо, а лицо я узнал сразу, с первого мгновения, и знал, кто это, и знал, когда было «тогда».
Я не стал называть это даже про себя.
Я вытер руки и пошёл обедать, и весь обед у меня было ровное, спокойное ощущение, что я только что впервые в этой жизни отвернулся от вопроса, на который у меня есть ответ.
Записывать я это не стал.
* * *
Повторить я не смог.
Я понял это в тот же вечер, во дворе, один: встал, поднял меч, попробовал сделать тот же шаг — и сделал шаг. Просто шаг в сторону. Ничего.
На следующее утро отец сказал:
— Ещё раз.
Я не смог и с ним.
Мы отработали полчаса, и всё вернулось на прежнее место: удар, отвод, размен, я отхожу. Тело, которое вчера знало, сегодня не знало ничего.
Артур опустил меч и сел на лавку.
Долго молчал.
— Расскажи, как это было, — сказал он наконец.
— Я не думал.
— Это я видел.
Он смотрел не на меня, а куда-то в утоптанное место у дерева, где мы стоим каждое утро.
— Я тебя год учу тому, что умею сам, — сказал Артур. — Я умею одно: встать, выдержать и продавить. Мне это подходит. Я так стою, потому что меня столько.
Он показал ладонью на себя — коротко, без всякого выражения.
— Тебя столько не будет.
Я поднял голову.
— Ты говорил, сила придёт с возрастом.
— Придёт. — Отец кивнул. — И ты всё равно не будешь мной. Ты в мать пошёл.
Он сказал это ровно, как говорят про погоду.
— Мой стиль тебе не подойдёт, — сказал Артур. — А по-другому я учить не умею. Меня самого учили так.
Я стоял с мечом и держал в голове одну строчку, которую записал зимой на воске и не стирал полгода.
А если дело не в силе?
Я думал, что, когда это подтвердится, я что-нибудь почувствую.
Ничего не почувствовал. Отметил, что гипотеза перешла в другой разряд, и всё.
— И что тогда? — спросил я.
Отец подумал.
— Тогда так, — сказал он. — Я больше не буду на этом заострять внимание. Ушёл в сторону — значит, ушёл. Смотрю, что получилось.
— А если не получится?
— Тогда будешь получать по рёбрам, — сказал Артур. — Как и раньше.
Он встал.
— Только теперь за своё.
* * *
С Реном мы начали через день.
Я не стал ничего объяснять — объяснять было нечего, — просто на второй сшибке ушёл влево вместо того, чтобы подставиться.
Рен попал мне по плечу.
На третьей я ушёл вправо, и он попал по спине, потому что я развернулся спиной, а этого делать нельзя, и я понял это ровно в тот момент, когда получил.
Счёт в тот день был десять — один.
На следующий — десять — два.
Через седмицу — десять — три.
Я вёл записи и по этому тоже, и первые дни числа падали, а не росли, и это было хорошее чувство, хотя я и не сразу разобрался, почему хорошее.
Потому что они падали от того, что я менял способ.
Когда я делал по-отцовски, они не двигались вообще.
Рен на восьмой день сел на бревно и сказал:
— Ты по-другому стал.
— Хуже?
— Не.
Он подумал, как он умеет — основательно и долго.
— Неудобно.
Я записал это слово вечером отдельной строкой, потому что впервые за полтора года мне сказали про мою работу то, чего я не мог сказать себе сам.
Неудобно — это не «сильно» и не «быстро». Это про того, кто напротив.
Я вернулся к книге Хада с этим словом в голове, открыл первый рисунок и просидел над ним половину ночи.
Человек стоял боком. Вес назад. Руки низко. Из этой стойки не выходило удара.
Из неё и не должно было выходить удара.
Ему было нужно, чтобы не вышло у того, кто с ножом.
Двадцать шесть рисунков перевернулись у меня в голове разом, и я не сказал бы, что понял их, — я понял, с какой стороны на них надо смотреть, а это разные вещи.
И черта под ногами.
Она была не земля. Она была про то, куда человек будет двигаться.
Я не спал в ту ночь почти совсем и утром сделал на тренировке всё хуже обычного.
* * *
Про доспех сказал отец.
Я как раз пробовал новое — уходить не назад, а по дуге, — и на третий раз он остановил меня рукой.
— Стой.
Я остановился.
— Ты так в лесу пойдёшь?
— Пойду.
— В куртке?
Я не понял.
— А в чём?
Артур кивнул на сарай.
— Сходи возьми. Слева, у стены, в мешковине. Надень и попробуй ещё раз.
Я сходил.
В мешковине лежали латы — не полные, отдельными частями: нагрудник, наплечники, что-то на бёдра. Металл был старый, тусклый и в двух местах чиненый.
Нагрудник я надел с третьей попытки, и он встал мне почти до подбородка.
— Тяжело?
— Терпимо.
— Иди работай.
Я пошёл работать.
Первый шаг вышел нормальным. На втором я понял, что не разворачиваюсь: корпус шёл вместе с нагрудником, а нагрудник шёл сам по себе и с опозданием. На третьем меня повело.
Отец даже не стал бить всерьёз. Он просто пошёл на меня, и я не смог уйти вбок ни разу — не потому, что не успевал, а потому что тело собиралось не в том порядке.
— Снимай.
Я снял и стоял, отдуваясь.
— Понял?
— Понял.
— Это ещё старьё и не по тебе, — сказал Артур. — Своё будет легче. Но железо всегда так: оно тебя держит и оно же тебя держит.
Он забрал нагрудник.
— Мне подходит. Я в нём стою.
— А мне?
— А тебе, выходит, кожа.
Он унёс мешковину обратно в сарай, и на этом разговор кончился, а у меня в голове осталась вещь, которой ещё утром не было.
У способа, который я нащупал, есть требования.
Не «хорошо бы». Требования: если меня остановят, он не работает вообще. То есть это не приём, который можно достать, когда понадобится. Это то, под что придётся подгонять всё остальное.
* * *
Кожевника зовут Мадис, и живёт он на дальнем краю, у самого выгона.
Я пришёл к нему через два дня, и он выслушал меня, не переставая работать.
— Кожаный, — повторил он. — На тебя.
— Да.
— Нагрудник?
— Нагрудник, наручи. Плечи, если можно.
Мадис отложил шило и посмотрел на меня.
— Восемь лет, — сказал он. — Восемь ведь?
— Восемь.
— Через год ты из него вырастешь. Через два — точно.
— Я знаю.
— Ты знаешь, — согласился он. — А деньги чьи?
— Мои.
Он ничего на это не сказал, встал, обошёл меня кругом и потрогал плечо — не с интересом, а как трогают доску, прикидывая, что из неё выйдет.
— Полный набор — шесть серебряных, — сказал Мадис. — И это я тебе по-соседски, потому что кожа моя, а работа зимняя. Летом дороже.
Шестьсот.
Я стоял и считал, и считалось быстро, потому что все числа были у меня наготове.
— А если не полный?
— Что тебе важнее?
Я подумал.
Мне было важнее всё. Это я понял сразу — и понял, что это не ответ, а способ не выбирать.
— Наручи, — сказал я. — И то, что застёгивается на ремни. Чтобы можно было отпускать, когда вырасту.
Мадис хмыкнул.
— На ремнях дороже. Возни больше.
— Насколько?
— За наручи и плечи — два с половиной. С ремнями — три.
Триста.
— Задаток?
— Половину, — сказал он и подумал. — Полтораста возьму. Кожу мне всё равно резать.
* * *
Дома я развязал тряпицу и высыпал всё на пол.
Тысяча сто два.
Я разложил их по сотням, и сотен стало одиннадцать, и одна была неполная.
Потом я сдвинул от них три кучки в сторону.
Осталось восемь.
Я посидел на полу, посмотрел на две кучки — восемь и три — и попробовал сделать то, что делал всегда: положить обе на весы и посмотреть, какая перевесит.
Не получилось.
Не потому, что они были равные. Потому что они были не про одно и то же, а весы работают только внутри одной величины.
Книга — это то, чего в деревне нет и никогда не будет: этажи, откуда берутся твари, где что лежит, зачем нужен город. Она не сделает меня сильнее ни на день.
Доспех — это то, без чего способ, который у меня, кажется, появился, просто не работает. Он не ответит мне ни на один вопрос.
Я сидел на полу и в первый раз в этой жизни понял, что и то и другое я хочу одинаково сильно, и что от этого нет никакого расчёта.
Расчёт есть, когда одно нужнее. Когда одинаково — расчёта нет, а решение всё равно надо принять.
Я собрал восемь кучек обратно в тряпицу.
Три оставил на полу и на следующее утро отнёс Мадису полтораста и получил в ответ обрезок кожи с меткой углём — вместо расписки, потому что расписки он не пишет.
Оставшиеся я убрал под доску.
Девятьсот пятьдесят два.
Из тысячи пятисот.
* * *
Вечером я взял воск.
Стёр строчку, которую не стирал полгода — А если дело не в силе? — потому что она перестала быть вопросом, а место было нужно.
Написал вместо неё:
Чужой способ — не образец. Материал.
Долго смотрел и приписал ниже, мелко:
У отца — своё, потому что он такой. У Хада — своё. У Вика — своё. Своё — не то, что выбирают. Это то, что остаётся, когда не можешь по-другому.
Потом взял вторую дощечку и записал числа за день: сколько разменов, сколько раз ушёл вбок, сколько из них получил по рёбрам.
Получил я в тот день одиннадцать раз.
Числа мне не понравились, и я оставил их как есть.
За окном стояло начало лета. Год и месяц с моего семилетия. Год с того дня, как магвери поднялись на вторые этажи.
Письмо в город шло уже седмицу.
Я лёг и какое-то время слушал двор.
Двор молчал.
Я лежал в темноте и ловил себя на том, что жду теперь не весны и не торговца, а чужих людей, которых никогда не видел, и жду их не потому, что они привезут книгу.
Просто это было единственное, чего в деревне ещё не случалось.