Глава 18. Не по плану.
Глава 17 из 60
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 18. Не по плану.

Глава 17

Глава 18. Не по плану.

Первый раз я нёс воду.

Второй — воду.

Третий — бельё из ратуши, потому что в лечебнице кончилось, а в ратушном сундуке лежали простыни, приготовленные два года назад на случай, о котором никто не говорил вслух.

Раненых привезли пятерых.

Я видел их, пока носил, — не рассматривал, а видел, потому что нести воду надо было мимо.

Первый лежал у стены и держался за ногу выше колена, и там, где он держался, между пальцами было мокро и темно.

Второй сидел. У него не было половины уха, и он всё время трогал это место.

Третьего я не разглядел, потому что вокруг него стояли.

Настя работала молча.

Она вообще не говорила ничего, кроме «сюда», «выше», «держи», и голос у неё был ровный, и я подумал, что вот теперь понятно, зачем полтора года пересчитывать бинты, которые никто не брал.

Лиза подавала.

Она делала это лучше меня — не быстрее, а раньше: Настя ещё не сказала, а у Лизы уже в руках.

* * *

Четвёртая ходка была за водой.

Мы шли вдвоём, потому что вёдер было четыре.

Дорога от лечебницы к колодцу идёт вдоль восточного края, мимо задов, где заборы стоят вплотную. Я знал этот участок наизусть: сто восемьдесят шагов, две калитки, ни одного поворота.

С правой стороны, за огородами, начинается открытое.

Дальше — овраг.

Я каждый раз смотрел туда. Не потому, что ждал: там стояли двое, и они были видны с дороги, и я привык их отмечать, как отмечал всё остальное.

Первая ходка — двое.

Вторая — двое.

Третья — один.

Четвёртая — ни одного.

Я остановился.

— Ты чего? — сказала Лиза.

— Там никого.

— Где?

— У оврага. Там всё время стояли двое. Сейчас никого.

Лиза посмотрела.

— Может, сменились.

— Смена в шестом часу.

Я знал это точно. Я полгода записывал, когда они меняются, и никогда не думал, зачем мне это.

Лиза стояла с двумя пустыми вёдрами и смотрела на меня.

— Уверен?

— Нет, — сказал я. — Но идти надо сейчас.

Полтора года назад я стоял у ручья, видел разрытую землю и промолчал, потому что не был уверен.

Я развернулся и пошёл обратно к лечебнице, и Лиза пошла за мной, и я сказал в первое же встреченное лицо — мужику, который тащил доску, — что у оврага никого нет.

Он посмотрел на меня как на ребёнка, который говорит ерунду.

Потом бросил доску и побежал.

Значит, всё-таки не как на ребёнка.

Я сделал всё, что должен был сделать, и сделал это сразу.

Это заняло у меня, наверное, десять ударов сердца.

Столько же ушло на то, чтобы всё стало неважно.

* * *

Первое, что я услышал, — не крик.

Треск.

Так трещит плетень, когда через него идут, не разбирая.

Лиза обернулась быстрее меня.

Тук.

Нет.

Не тук. Другое. Сухое и мелкое, как будто сыплют горсть камней на доску.

Я обернулся.

Из-за угла дальнего забора, шагах в сорока, вышло низкое.

Оно шло по земле и было длиннее человека.

Чёрное. В хитине.

Я узнал его раньше, чем понял, что узнаю: я видел такие лапы в повозке у гильдии полтора года назад, и на них была зеленовато-фиолетовая жидкость, и мне тогда никто ничего не объяснил.

Плетун.

За ним второй.

Потом третий.

* * *

— Беги, — сказал я.

Лиза не побежала.

Она стояла и смотрела, и я увидел, что у неё в руках всё ещё два ведра.

Я взял её за рукав и дёрнул.

Дальше мы бежали.

Первое: не по дороге.

По дороге прямо, сто восемьдесят шагов, и на них не свернуть.

Я знал, где не свернуть. Я это записывал.

— Через дворы!

— Куда?

— К Мадису!

Считай.

Сорок шагов до калитки Тагды. Калитка на щеколде, щеколда снаружи.

Я успел.

Мы влетели во двор, и я захлопнул за собой, и щеколда — это была глупость, я понял это сразу, потому что то, что идёт через плетень, не открывает калиток.

Но это была секунда.

Секунда есть секунда.

* * *

Двор Тагды выходит в проулок.

Проулок — к задам Мадиса.

Я это знал.

Я не знал, что за поленницей у Тагды глухо.

— Не туда! — Лиза дёрнула меня влево. — Там заложено, с весны!

Она свернула первая, вдоль стены, и я побежал за ней.

Она знала эти дворы лучше меня.

Я считал шаги и время. Она тут выросла.

За стеной сзади затрещало.

* * *

Проулок.

Слева стена, справа стена.

Прямо — выход к задам, тридцать шагов, я вижу свет в конце.

Шаг.

Второй.

На двадцатом в конец проулка вышел четвёртый.

Он не бежал за нами. Он шёл оттуда.

Их больше трёх.

Я считал по одной стороне.

Я остановился.

Лиза налетела мне в спину.

Назад — сзади.

Вперёд — впереди.

Влево — стена.

Вправо — стена.

Всё.

* * *

Я сунул Лизе своё ведро.

— Кидай.

— Что?

— Второе. Вон туда, к стене. Сильно.

Она бросила.

Ведро загремело по стене и покатилось.

Тварь остановилась.

Не развернулась — остановилась, приподняла переднюю часть и повела ею в сторону звука.

Одна секунда.

Две.

Она идёт на движение.

Я снял с плеча вторую корзину — ту, с мокрым бельём, которую нёс от ратуши, — и швырнул её вбок, за поленницу, как можно дальше.

Мокрое ударилось и развалилось.

Тварь пошла туда.

— Стену, — сказал я. — Лезь.

— Я не...

— Я подсажу. Лезь.

* * *

Я подсадил её.

Лиза шла тяжело — ей двенадцать, и она выше меня, и я держал её за ноги, и упирался, и в какой-то момент понял, что мои ноги едут.

Она перевалилась.

Я слышал, как она упала с той стороны, и слышал, что она встала.

— Руку!

Я поднял руку.

До её ладони не хватало ровно того, чего у меня не было.

— Прыгай!

Я прыгнул.

Не достал.

Второй раз я уже не прыгал, потому что услышал позади сухое и мелкое, и оно было близко.

Я развернулся.

* * *

Оно стояло в шести шагах.

Я увидел, что у него нет глаз — там, где я их искал, была гладкая чёрная пластина, — и увидел, что передние лапы у него подняты и держатся не так, как у зверя.

Как руки.

Полтора года я разбирал двадцать шесть рисунков, на которых человек стоял против ножа, против копья, против двоих.

Ни на одном из них не было этого.

Я всё равно встал.

Боком.

Вес назад.

Руки низко.

Не для того, чтобы ударить, — ударить мне было нечем: деревянный меч остался дома, во дворе, у стены, где я оставил его в четвёртом часу пополудни, когда пошёл за водой.

Для того, чтобы ему было неудобно попасть.

Я стоял в кожаных плечах и наручах, которые полгода зарабатывал, чистя чужие пряжки, и держал стойку из книги, которую полтора года разбирал украдкой, и в голове у меня было пусто и очень чисто.

Я всё сделал правильно.

Оно двинулось.

Я ушёл.

Не назад. Вбок.

У меня получилось.

Впервые с первого раза — получилось.

Лапа прошла там, где я был.

Я сделал второй шаг, как учил себя год, — не останавливаться, — и вот на втором шаге я всё понял.

Оно уже стояло там.

Оно двигалось быстрее, чем я мог уйти. Не в два раза. Не в три.

Просто быстрее — так, что вся моя работа, весь мой уход вбок, все шесть попыток из шести помещались внутрь одного его движения и ничего в нём не меняли.

Этого не хватило бы.

Не «я не успел».

Не хватило бы, даже если бы я успел.

* * *

Стрела вошла ему сбоку, под пластину, и звук был как удар топором в сырое дерево.

Тварь дёрнуло.

Вторая — туда же.

Третья ушла мимо, в стену, и я услышал, как она щёлкнула о камень.

Стрелы шли слева и сверху, с той стороны, где огороды.

Тварь развернулась к ним, и передние лапы у неё пошли вниз, к земле, и она двинулась туда, — и в этот момент в проулок вошёл Ворт.

Он не бежал.

Он вошёл боком, как входят в дверь с ношей, и щит у него был выставлен вперёд и вниз, и он поставил его ровно между мной и тварью.

Удар пришёлся в щит.

Ворта сдвинуло на полшага.

Он ударил из-под щита, коротко, снизу вверх, и тварь осела набок, и он ударил ещё раз и ещё, пока она не перестала двигаться.

Потом он обернулся ко мне, и я увидел его лицо.

— Живой?

— Да.

— За мной. Спиной к стене иди.

* * *

Вторая вышла из-за поленницы.

Ворт успел развернуться.

Я знаю, что успел, — я видел, как щит пошёл вправо и встал, и удар пришёлся в него, и Ворт устоял.

А третья вышла с другой стороны.

Их было четыре.

Я считал по одной стороне проулка.

Ворт закрыл одну сторону.

Он был один, и сторон было две, и никакой стойки, никакой книги и никакого расчёта для этого не существует.

Он шагнул назад, ко мне, и толкнул меня спиной к стене, и накрыл щитом сверху и сбоку.

Я стоял под щитом и видел его сапоги и нижний край доспеха.

Что-то ударило в щит.

Потом ударило не в щит.

Ворт не издал ни звука. Он только упёрся сильнее — я почувствовал это плечом, через щит, — и держал ещё, и ещё, и я не знаю сколько.

Потом сверху и слева пошли стрелы, часто, одна за другой.

Потом закричали люди.

Потом кто-то оттащил меня за плечи, и я упирался, потому что мне казалось, что если я выйду из-под щита, то щит упадёт.

Щит всё равно упал.

* * *

Дальше я помню кусками.

Помню, что нёс что-то, и это было не ведро.

Помню, что Настя сказала «сюда» и я поставил это на пол.

Помню, что руки у меня не слушались — не дрожали, а не слушались: я велел пальцам разжаться, и они разжались не сразу, а с задержкой, как это было в лесу полтора года назад, когда меня отбросило за сосну.

Тогда я записал это как интересное.

Помню, что Лиза сидела на полу у стены лечебницы и её кто-то держал.

Помню Ворта на столе и то, как быстро Настя перестала говорить «выше» и «держи» и начала говорить «нет».

Она сказала это три раза.

Потом перестала.

Нири я увидел позже, во дворе.

Она стояла с луком в опущенной руке и говорила что-то Хаду, и когда я подошёл, она обернулась и оглядела меня всего — сверху донизу, быстро, как оглядывают вещь, которую надо проверить на целость, — и не обняла, и ничего не сказала.

Она кивнула.

Потом снова повернулась к Хаду и договорила фразу, которую я не расслышал.

* * *

Ночью я лежал и не спал.

Не от страха. Страх кончился где-то между щитом и полом лечебницы и не вернулся.

Я лежал и разбирал.

Я разбирал это так, как разбирал всё остальное полтора года, по порядку, потому что другого способа у меня нет.

Я увидел, что у оврага никого нет, — первым.

Я сказал сразу, не проверяя, не откладывая, не дожидаясь уверенности. Я не повторил ошибку у ручья.

Я не побежал по дороге, потому что знал, что на ней не свернуть.

Я знал калитку, знал проулок, знал, что за поленницей выход, — и там, где я ошибся, ошибку закрыла Лиза, потому что она тут выросла.

Я бросил ведро и корзину и купил четыре секунды, и они были настоящие: без них мы бы не дошли до стены.

Я подсадил её первой, потому что она тяжелее и потому что второму подсаживать некому.

Я встал в стойку, которую понял сам, из книги, которую мне никто не объяснял.

Я ушёл вбок — с первого раза, чего у меня не получалось шесть раз из шести.

Я проверил каждый шаг и не нашёл ни одного, который сделал бы иначе.

Я сделал всё правильно.

И вот здесь, ночью, лёжа на спине, я упёрся в то, от чего не было выхода.

Правильно — не значит достаточно.

Полтора года я строил на том, что между «правильно» и «получилось» есть связь. Она везде работала. Считай верно — получишь верное число. Разбери задачу — реши. Смотри достаточно долго — увидишь.

В проулке эта связь просто отсутствовала.

Там было одно движение твари, и внутри него помещалось всё, что я построил, — целиком, со всеми дощечками, стойками, картами и наручами, и оставалось ещё место.

Я не проиграл, потому что чего-то не сделал.

Я не участвовал.

* * *

Спасли меня три вещи, и ни одна из них не моя.

Стрелы шли слева, сверху, от огородов — я потом посчитал угол и понял, откуда, и понял, кто.

Щит держал человек, которого полтора года назад принесли из подземелья на плаще и который после этого встал и снова пошёл вниз.

И Лиза сказала «не туда, там заложено с весны», потому что провела здесь всё детство.

Я не могу выучиться на стрелы.

Я не могу натренировать себе второго человека, который встанет с другой стороны.

Полтора года у меня было правило, и оно было хорошее: сначала пробую сам, потом смотрю. Я на нём вырос. Оно ни разу не подвело — я всегда мог сделать сам или обойтись.

Я лежал и честно искал, где в проулке было место, в котором я мог обойтись.

Его там не было.

Не в том смысле, что я слишком слаб и когда-нибудь буду сильнее.

В том смысле, что четыре стороны, а человек один, и это не про силу, а про счёт.

* * *

Под утро я вспомнил ещё одно, и от этого меня подбросило.

Овраг.

Я вставал, зажигал свечу, доставал третью дощечку и искал строчку, которую записал два месяца назад.

Я знал, что она там. Я просто должен был её увидеть.

У оврага двое. Хад говорил, оттуда выходили дважды за пятьдесят лет. Спросить?

Ниже — моим же почерком, аккуратно:

Веск водит пак десять лет. Я считаю шаги.

И рядом, на этой же дощечке, — деревня, нарисованная кривыми линиями, и восточная сторона, обведённая дважды.

Самая спокойная.

Я сидел со свечой и смотрел на эту обводку.

Я это видел.

Я это записал.

Я нашёл три объяснения, выбрал самое разумное из них — что человек, которому платит целый город, знает больше восьмилетнего, — и это было верное рассуждение.

Оно было верным.

Оно просто оказалось неправдой.

Я сидел и не мог разложить это ни на что.

Если считать сам — не хватает данных, и получаешь то, что получил я.

Если верить тем, кто знает больше, — получаешь то же самое, только чужими руками.

Ни один из двух способов не работает надёжно, и другого у меня нет, и вчера в проулке разница между ними стоила ровно одну жизнь.

Не мою.

* * *

Свечу я задул перед рассветом.

Тогда же меня и накрыло — не мыслью, не выводом. Просто по всему телу, изнутри, от солнечного сплетения.

Я знал это тепло. Я встречался с ним дважды.

В третий раз оно пришло без всякого лица и без всякой памяти, и я лежал и ждал, пока оно пройдёт, и оно проходило долго.

Я не стал ничего с ним делать.

Я не стал его считать.

За окном начинало сереть, и во дворе было тихо, и меч мой так и стоял у стены — там, где я оставил его в четвёртом часу пополудни.

назадназад
1 ... 15 16 17 18 19 ... 60
впередвперед