Первый раз я нёс воду.
Второй — воду.
Третий — бельё из ратуши, потому что в лечебнице кончилось, а в ратушном сундуке лежали простыни, приготовленные два года назад на случай, о котором никто не говорил вслух.
Раненых привезли пятерых.
Я видел их, пока носил, — не рассматривал, а видел, потому что нести воду надо было мимо.
Первый лежал у стены и держался за ногу выше колена, и там, где он держался, между пальцами было мокро и темно.
Второй сидел. У него не было половины уха, и он всё время трогал это место.
Третьего я не разглядел, потому что вокруг него стояли.
Настя работала молча.
Она вообще не говорила ничего, кроме «сюда», «выше», «держи», и голос у неё был ровный, и я подумал, что вот теперь понятно, зачем полтора года пересчитывать бинты, которые никто не брал.
Лиза подавала.
Она делала это лучше меня — не быстрее, а раньше: Настя ещё не сказала, а у Лизы уже в руках.
* * *
Четвёртая ходка была за водой.
Мы шли вдвоём, потому что вёдер было четыре.
Дорога от лечебницы к колодцу идёт вдоль восточного края, мимо задов, где заборы стоят вплотную. Я знал этот участок наизусть: сто восемьдесят шагов, две калитки, ни одного поворота.
С правой стороны, за огородами, начинается открытое.
Дальше — овраг.
Я каждый раз смотрел туда. Не потому, что ждал: там стояли двое, и они были видны с дороги, и я привык их отмечать, как отмечал всё остальное.
Первая ходка — двое.
Вторая — двое.
Третья — один.
Четвёртая — ни одного.
Я остановился.
— Ты чего? — сказала Лиза.
— Там никого.
— Где?
— У оврага. Там всё время стояли двое. Сейчас никого.
Лиза посмотрела.
— Может, сменились.
— Смена в шестом часу.
Я знал это точно. Я полгода записывал, когда они меняются, и никогда не думал, зачем мне это.
Лиза стояла с двумя пустыми вёдрами и смотрела на меня.
— Уверен?
— Нет, — сказал я. — Но идти надо сейчас.
Полтора года назад я стоял у ручья, видел разрытую землю и промолчал, потому что не был уверен.
Я развернулся и пошёл обратно к лечебнице, и Лиза пошла за мной, и я сказал в первое же встреченное лицо — мужику, который тащил доску, — что у оврага никого нет.
Он посмотрел на меня как на ребёнка, который говорит ерунду.
Потом бросил доску и побежал.
Значит, всё-таки не как на ребёнка.
Я сделал всё, что должен был сделать, и сделал это сразу.
Это заняло у меня, наверное, десять ударов сердца.
Столько же ушло на то, чтобы всё стало неважно.
* * *
Первое, что я услышал, — не крик.
Треск.
Так трещит плетень, когда через него идут, не разбирая.
Лиза обернулась быстрее меня.
Тук.
Нет.
Не тук. Другое. Сухое и мелкое, как будто сыплют горсть камней на доску.
Я обернулся.
Из-за угла дальнего забора, шагах в сорока, вышло низкое.
Оно шло по земле и было длиннее человека.
Чёрное. В хитине.
Я узнал его раньше, чем понял, что узнаю: я видел такие лапы в повозке у гильдии полтора года назад, и на них была зеленовато-фиолетовая жидкость, и мне тогда никто ничего не объяснил.
Плетун.
За ним второй.
Потом третий.
* * *
— Беги, — сказал я.
Лиза не побежала.
Она стояла и смотрела, и я увидел, что у неё в руках всё ещё два ведра.
Я взял её за рукав и дёрнул.
Дальше мы бежали.
Первое: не по дороге.
По дороге прямо, сто восемьдесят шагов, и на них не свернуть.
Я знал, где не свернуть. Я это записывал.
— Через дворы!
— Куда?
— К Мадису!
Считай.
Сорок шагов до калитки Тагды. Калитка на щеколде, щеколда снаружи.
Я успел.
Мы влетели во двор, и я захлопнул за собой, и щеколда — это была глупость, я понял это сразу, потому что то, что идёт через плетень, не открывает калиток.
Но это была секунда.
Секунда есть секунда.
* * *
Двор Тагды выходит в проулок.
Проулок — к задам Мадиса.
Я это знал.
Я не знал, что за поленницей у Тагды глухо.
— Не туда! — Лиза дёрнула меня влево. — Там заложено, с весны!
Она свернула первая, вдоль стены, и я побежал за ней.
Она знала эти дворы лучше меня.
Я считал шаги и время. Она тут выросла.
За стеной сзади затрещало.
* * *
Проулок.
Слева стена, справа стена.
Прямо — выход к задам, тридцать шагов, я вижу свет в конце.
Шаг.
Второй.
На двадцатом в конец проулка вышел четвёртый.
Он не бежал за нами. Он шёл оттуда.
Их больше трёх.
Я считал по одной стороне.
Я остановился.
Лиза налетела мне в спину.
Назад — сзади.
Вперёд — впереди.
Влево — стена.
Вправо — стена.
Всё.
* * *
Я сунул Лизе своё ведро.
— Кидай.
— Что?
— Второе. Вон туда, к стене. Сильно.
Она бросила.
Ведро загремело по стене и покатилось.
Тварь остановилась.
Не развернулась — остановилась, приподняла переднюю часть и повела ею в сторону звука.
Одна секунда.
Две.
Она идёт на движение.
Я снял с плеча вторую корзину — ту, с мокрым бельём, которую нёс от ратуши, — и швырнул её вбок, за поленницу, как можно дальше.
Мокрое ударилось и развалилось.
Тварь пошла туда.
— Стену, — сказал я. — Лезь.
— Я не...
— Я подсажу. Лезь.
* * *
Я подсадил её.
Лиза шла тяжело — ей двенадцать, и она выше меня, и я держал её за ноги, и упирался, и в какой-то момент понял, что мои ноги едут.
Она перевалилась.
Я слышал, как она упала с той стороны, и слышал, что она встала.
— Руку!
Я поднял руку.
До её ладони не хватало ровно того, чего у меня не было.
— Прыгай!
Я прыгнул.
Не достал.
Второй раз я уже не прыгал, потому что услышал позади сухое и мелкое, и оно было близко.
Я развернулся.
* * *
Оно стояло в шести шагах.
Я увидел, что у него нет глаз — там, где я их искал, была гладкая чёрная пластина, — и увидел, что передние лапы у него подняты и держатся не так, как у зверя.
Как руки.
Полтора года я разбирал двадцать шесть рисунков, на которых человек стоял против ножа, против копья, против двоих.
Ни на одном из них не было этого.
Я всё равно встал.
Боком.
Вес назад.
Руки низко.
Не для того, чтобы ударить, — ударить мне было нечем: деревянный меч остался дома, во дворе, у стены, где я оставил его в четвёртом часу пополудни, когда пошёл за водой.
Для того, чтобы ему было неудобно попасть.
Я стоял в кожаных плечах и наручах, которые полгода зарабатывал, чистя чужие пряжки, и держал стойку из книги, которую полтора года разбирал украдкой, и в голове у меня было пусто и очень чисто.
Я всё сделал правильно.
Оно двинулось.
Я ушёл.
Не назад. Вбок.
У меня получилось.
Впервые с первого раза — получилось.
Лапа прошла там, где я был.
Я сделал второй шаг, как учил себя год, — не останавливаться, — и вот на втором шаге я всё понял.
Оно уже стояло там.
Оно двигалось быстрее, чем я мог уйти. Не в два раза. Не в три.
Просто быстрее — так, что вся моя работа, весь мой уход вбок, все шесть попыток из шести помещались внутрь одного его движения и ничего в нём не меняли.
Этого не хватило бы.
Не «я не успел».
Не хватило бы, даже если бы я успел.
* * *
Стрела вошла ему сбоку, под пластину, и звук был как удар топором в сырое дерево.
Тварь дёрнуло.
Вторая — туда же.
Третья ушла мимо, в стену, и я услышал, как она щёлкнула о камень.
Стрелы шли слева и сверху, с той стороны, где огороды.
Тварь развернулась к ним, и передние лапы у неё пошли вниз, к земле, и она двинулась туда, — и в этот момент в проулок вошёл Ворт.
Он не бежал.
Он вошёл боком, как входят в дверь с ношей, и щит у него был выставлен вперёд и вниз, и он поставил его ровно между мной и тварью.
Удар пришёлся в щит.
Ворта сдвинуло на полшага.
Он ударил из-под щита, коротко, снизу вверх, и тварь осела набок, и он ударил ещё раз и ещё, пока она не перестала двигаться.
Потом он обернулся ко мне, и я увидел его лицо.
— Живой?
— Да.
— За мной. Спиной к стене иди.
* * *
Вторая вышла из-за поленницы.
Ворт успел развернуться.
Я знаю, что успел, — я видел, как щит пошёл вправо и встал, и удар пришёлся в него, и Ворт устоял.
А третья вышла с другой стороны.
Их было четыре.
Я считал по одной стороне проулка.
Ворт закрыл одну сторону.
Он был один, и сторон было две, и никакой стойки, никакой книги и никакого расчёта для этого не существует.
Он шагнул назад, ко мне, и толкнул меня спиной к стене, и накрыл щитом сверху и сбоку.
Я стоял под щитом и видел его сапоги и нижний край доспеха.
Что-то ударило в щит.
Потом ударило не в щит.
Ворт не издал ни звука. Он только упёрся сильнее — я почувствовал это плечом, через щит, — и держал ещё, и ещё, и я не знаю сколько.
Потом сверху и слева пошли стрелы, часто, одна за другой.
Потом закричали люди.
Потом кто-то оттащил меня за плечи, и я упирался, потому что мне казалось, что если я выйду из-под щита, то щит упадёт.
Щит всё равно упал.
* * *
Дальше я помню кусками.
Помню, что нёс что-то, и это было не ведро.
Помню, что Настя сказала «сюда» и я поставил это на пол.
Помню, что руки у меня не слушались — не дрожали, а не слушались: я велел пальцам разжаться, и они разжались не сразу, а с задержкой, как это было в лесу полтора года назад, когда меня отбросило за сосну.
Тогда я записал это как интересное.
Помню, что Лиза сидела на полу у стены лечебницы и её кто-то держал.
Помню Ворта на столе и то, как быстро Настя перестала говорить «выше» и «держи» и начала говорить «нет».
Она сказала это три раза.
Потом перестала.
Нири я увидел позже, во дворе.
Она стояла с луком в опущенной руке и говорила что-то Хаду, и когда я подошёл, она обернулась и оглядела меня всего — сверху донизу, быстро, как оглядывают вещь, которую надо проверить на целость, — и не обняла, и ничего не сказала.
Она кивнула.
Потом снова повернулась к Хаду и договорила фразу, которую я не расслышал.
* * *
Ночью я лежал и не спал.
Не от страха. Страх кончился где-то между щитом и полом лечебницы и не вернулся.
Я лежал и разбирал.
Я разбирал это так, как разбирал всё остальное полтора года, по порядку, потому что другого способа у меня нет.
Я увидел, что у оврага никого нет, — первым.
Я сказал сразу, не проверяя, не откладывая, не дожидаясь уверенности. Я не повторил ошибку у ручья.
Я не побежал по дороге, потому что знал, что на ней не свернуть.
Я знал калитку, знал проулок, знал, что за поленницей выход, — и там, где я ошибся, ошибку закрыла Лиза, потому что она тут выросла.
Я бросил ведро и корзину и купил четыре секунды, и они были настоящие: без них мы бы не дошли до стены.
Я подсадил её первой, потому что она тяжелее и потому что второму подсаживать некому.
Я встал в стойку, которую понял сам, из книги, которую мне никто не объяснял.
Я ушёл вбок — с первого раза, чего у меня не получалось шесть раз из шести.
Я проверил каждый шаг и не нашёл ни одного, который сделал бы иначе.
Я сделал всё правильно.
И вот здесь, ночью, лёжа на спине, я упёрся в то, от чего не было выхода.
Правильно — не значит достаточно.
Полтора года я строил на том, что между «правильно» и «получилось» есть связь. Она везде работала. Считай верно — получишь верное число. Разбери задачу — реши. Смотри достаточно долго — увидишь.
В проулке эта связь просто отсутствовала.
Там было одно движение твари, и внутри него помещалось всё, что я построил, — целиком, со всеми дощечками, стойками, картами и наручами, и оставалось ещё место.
Я не проиграл, потому что чего-то не сделал.
Я не участвовал.
* * *
Спасли меня три вещи, и ни одна из них не моя.
Стрелы шли слева, сверху, от огородов — я потом посчитал угол и понял, откуда, и понял, кто.
Щит держал человек, которого полтора года назад принесли из подземелья на плаще и который после этого встал и снова пошёл вниз.
И Лиза сказала «не туда, там заложено с весны», потому что провела здесь всё детство.
Я не могу выучиться на стрелы.
Я не могу натренировать себе второго человека, который встанет с другой стороны.
Полтора года у меня было правило, и оно было хорошее: сначала пробую сам, потом смотрю. Я на нём вырос. Оно ни разу не подвело — я всегда мог сделать сам или обойтись.
Я лежал и честно искал, где в проулке было место, в котором я мог обойтись.
Его там не было.
Не в том смысле, что я слишком слаб и когда-нибудь буду сильнее.
В том смысле, что четыре стороны, а человек один, и это не про силу, а про счёт.
* * *
Под утро я вспомнил ещё одно, и от этого меня подбросило.
Овраг.
Я вставал, зажигал свечу, доставал третью дощечку и искал строчку, которую записал два месяца назад.
Я знал, что она там. Я просто должен был её увидеть.
У оврага двое. Хад говорил, оттуда выходили дважды за пятьдесят лет. Спросить?
Ниже — моим же почерком, аккуратно:
Веск водит пак десять лет. Я считаю шаги.
И рядом, на этой же дощечке, — деревня, нарисованная кривыми линиями, и восточная сторона, обведённая дважды.
Самая спокойная.
Я сидел со свечой и смотрел на эту обводку.
Я это видел.
Я это записал.
Я нашёл три объяснения, выбрал самое разумное из них — что человек, которому платит целый город, знает больше восьмилетнего, — и это было верное рассуждение.
Оно было верным.
Оно просто оказалось неправдой.
Я сидел и не мог разложить это ни на что.
Если считать сам — не хватает данных, и получаешь то, что получил я.
Если верить тем, кто знает больше, — получаешь то же самое, только чужими руками.
Ни один из двух способов не работает надёжно, и другого у меня нет, и вчера в проулке разница между ними стоила ровно одну жизнь.
Не мою.
* * *
Свечу я задул перед рассветом.
Тогда же меня и накрыло — не мыслью, не выводом. Просто по всему телу, изнутри, от солнечного сплетения.
Я знал это тепло. Я встречался с ним дважды.
В третий раз оно пришло без всякого лица и без всякой памяти, и я лежал и ждал, пока оно пройдёт, и оно проходило долго.
Я не стал ничего с ним делать.
Я не стал его считать.
За окном начинало сереть, и во дворе было тихо, и меч мой так и стоял у стены — там, где я оставил его в четвёртом часу пополудни.