На шестой день дорога идёт вдоль вырубки.
Слева склон, справа старая вырубка, заросшая по краям. Место открытое.
Я шёл впереди, шагах в тридцати.
Меня туда поставили не потому, что я лучший, а потому, что я самый лёгкий и меня не жалко: если впереди что-то есть, первым его найдёт тот, кто идёт первым.
Шестой день — это последний, и на последнем все идут быстрее.
Так всегда: лошадь тянет ровно, а люди идут быстрее — к вечеру будет крыша. Старший обоза с утра сказал, что если поднажать, к сумеркам будем.
Я к утру шестого дня считать себе шаги перестал.
Не решил перестать — перестал. Дорога знакомая: последний переход я помню с десяти лет, тут по правой стороне идёт старая вырубка, а за ней начинается уже наше, и до Крагмора остаётся полдня.
Утро. Иней. Земля стучит под ногой.
Я увидел их за поворотом.
Четверо.
Стоят у обочины, не прячась. Один сидит.
Я поднял руку и пошёл назад.
* * *
Дальше было быстро.
Обоз встал. Старший крикнул. Возчики полезли под телеги.
Они пошли, когда мы ещё разворачивались.
Не бегом. Шагом.
Я насчитал четверых и сказал: четверо.
Их было шесть.
Двое вышли справа, из зарослей у вырубки, и вышли тогда, когда все уже смотрели налево.
Я этого не увидел. Я стоял к ним боком.
Один пошёл на телеги.
Второй пошёл на меня.
* * *
Он был выше.
Взрослый. В драном. С топором на короткой рукояти.
Я ушёл влево.
Топор прошёл там, где я стоял.
Я достал. Скользнуло по руке.
Он развернулся.
Я ушёл опять, и опять достал, и опять скользнуло: на нём было что-то плотное под тряпьём.
Он бил редко и коротко и не открывался.
Он умел.
Я отступил к телеге. Спиной. Не оглядываясь.
Ноги нашли колею.
Он шагнул.
Я стоял.
Он ударил сверху.
Я не ушёл вбок.
Я вошёл под руку и достал коротко, туда, где шея сходится с плечом.
Клинок вошёл неглубоко.
Я почувствовал, что неглубоко.
Он отступил на шаг и сел.
* * *
Он сидел и держался за шею.
Кровь шла между пальцев, ровно и много, и не останавливалась.
Он посмотрел на меня.
Потом на свою руку.
Потом ещё раз на меня, и на этот раз, кажется, не увидел.
Он лёг на бок.
Он умирал долго. Я не знал, что делать, и никто мне ничего не говорил: все были заняты.
Потом он перестал.
* * *
За спиной кричали.
Я обернулся и увидел, что всё уже кончилось: двое лежат, остальные уходят через вырубку, и за ними никто не идёт.
Барк стоял у второй телеги и держал руку у бока.
Толд лежал.
Барка задело вскользь, и он про это ничего не сказал ни тогда, ни потом.
Он постоял, посмотрел, как работает Вейс, и, когда стало ясно, что Толд не умрёт, пошёл вдоль телег.
Он дошёл до первой лошади и положил ладонь на подпругу.
Я смотрел, как он это делает — с рассечённым боком, за которым он держал руку, — и не мог решить, что это: привычка, из которой человека не вынуть, или самое разумное, что тут можно сделать, потому что после свалки подпругу и правда надо смотреть.
Скорее всего, и то и другое.
Через какое-то время он вернулся к Вейсу и сел, и Вейс, не отрываясь от Толда, сказал ему: «Сними».
Барк снял.
Ему зашили после, третьим: первыми были Толд и возчик с рассечённой рукой, и Барк на это ничего не сказал тоже.
* * *
Тишина после — это не тишина.
Кричит старший обоза. Скулит лошадь. Кто-то бегает.
Тихо было во мне.
Я слушал себя: знал, что надо слушать.
Не было ничего.
Не «спокойно». Спокойствие — это когда есть чему быть и оно не пришло. А тут не было чему приходить.
Я ждал ещё сколько-то.
Потом стал проверять по частям, как проверяют, всё ли цело.
Руки не дрожали. Дыхание сбилось от бега, и это было единственное, что во мне сбилось. Тошноты не было. Ноги держали.
Один раз мне показалось, что что-то есть, — и я прислушался, и это оказался холод: я стоял без движения на инее и начал мёрзнуть.
Я посмотрел на него ещё раз. Подумал, что, может быть, надо посмотреть.
Он лежал на боку, подтянув колени, как спят.
Ничего не сделалось и от этого.
Я отметил, что не сделалось, и отметил, что отмечаю, — и тут в первый раз с утра во мне что-то сдвинулось, и сдвинулось не туда: мне стало неудобно оттого, что я сейчас стою над человеком и провожу над собой проверку, как над чужим телом.
Это неудобство я узнал.
Оно было то самое, от которого хочется встать и что-нибудь сделать, всё равно что.
Я встал и пошёл к телегам: там надо было помогать, а я стоял.
* * *
Толду попало в бедро.
Не топором — чем-то узким, снизу, и это было хуже топора: кровь шла толчками.
Вейс дошёл до него раньше меня.
Он не побежал. Он дошёл быстрым шагом, поставил обе сумки, из ближней достал то, что было сверху, и сказал двоим держать.
— Ремень. Выше.
Ему дали ремень.
Дальше он работал, и работал молча, и я стоял в трёх шагах: меня не гнали, а смотреть было надо.
Смотреть было не на что.
Он не делал ничего, чего я не понимал. Он затянул, промыл, зашил и намазал, и всё это заняло у него меньше времени, чем у Насти уходило на растянутое запястье.
Один раз он положил ладонь на ногу выше раны и подержал, и, пока держал, ничего не сказал и ни на что не посмотрел.
Кровь после этого пошла тише.
Я не мог решить, что я сейчас видел: то ли то самое, о чём говорят «целитель», то ли он просто прижал, потому что так и надо.
Спросить я не спросил.
За три года я твёрдо усвоил: за такие вопросы тут берут деньги, а бесплатно на них не отвечают.
* * *
Заплатили ему на месте.
Старший обоза отсчитал два серебряных, и Вейс их взял и убрал, не пересчитывая.
— Мало, — сказал старший.
— Мало, — согласился Вейс.
— Я больше не могу. Товар не мой.
Вейс завязал сумку.
— Тогда так. Когда пойдёте обратно, возьмёте меня и то, что я с собой повезу, и не спросите что.
Старший подумал недолго.
— Возьмём.
Они на этом разошлись, и никто из них не считал, что произошло что-то особенное.
Я записал это себе вечером. Это была первая при мне сделка, в которой одна сторона получила деньги, а вторая — не деньги, и обе остались довольны.
И записал заодно то, что мне в ней не понравилось.
«Возьмёте меня и то, что я с собой повезу, и не спросите что».
Целитель, которого вызвали в деревню за Крагмором, заранее знает, что повезёт оттуда что-то, о чём лучше не спрашивать.
Он мог сказать проще: возьмёте меня обратно. Он сказал длиннее, и в длинном была вставлена одна лишняя часть, и лишних частей в договорах не бывает.
Старший обоза на эту часть не переспросил.
Значит, для него это тоже было понятно.
Значит, из тех мест что-то возят, и это «что-то» такое, что возчик соглашается не спрашивать, а целитель заранее оговаривает, что не ответит.
Я это записал и приписал сбоку: «спросить у него самого — нельзя», — я весь день смотрел, как он работает, и понял про него одно: он отвечает ровно на то, за что ему заплатили, и ни на что больше.
Их таких, оказывается, двое: он и Тавра.
Может быть, их больше. Может быть, тут так все, и я просто вырос среди людей, которые отвечали даром.
* * *
Дознание было тем же вечером, в поле, у костра.
Дознание — слово громкое; на деле это старший обоза с листом и Барк, который подтверждает.
Так надо. Убийство человека заверяют: кто, где, при каких обстоятельствах, и есть ли свидетель, который скажет, что убитый был при нападении.
Барк сказал.
— Он вышел на мальчика с топором, — сказал Барк. — Мальчик отступал. Я видел.
Старший записал.
Потом он стал спрашивать меня, и вот тут началось то, к чему я оказался не готов.
— Сколько их было?
— Шесть.
— Ты сказал четыре.
— Я сказал четыре, когда видел четверых. Двое вышли справа.
— Откуда справа?
— Из зарослей у вырубки.
— С какой стороны от третьей телеги?
Я подумал.
— Не знаю.
— Как они были одеты?
Я подумал ещё.
Я стоял в четырёх шагах от человека и смотрел на него, наверное, пятьдесят вдохов подряд, потому что он на меня шёл, и потом ещё столько же, пока он умирал.
Я помнил топор. Помнил, что рукоять короткая. Помнил, что под тряпьём у него что-то плотное: дважды соскользнуло.
Как он был одет — не помнил.
— Не знаю.
— Обувь?
— Не знаю.
— Откуда шли?
— Не знаю.
Старший поднял голову.
— Ты кто по месту?
— Разведчик.
Он ничего не сказал.
Он просто вернулся к листу и стал писать, и в этом молчании было ровно столько, сколько нужно.
— Ещё раз, — сказал он, дописав. — Ты его видел близко?
— Близко.
— Насколько?
— Четыре шага. Потом два.
— Сколько ему лет?
Я стал вспоминать и не вспомнил.
Взрослый. Выше меня. Борода была — или не борода, а просто небритый, и я не мог сказать, что из двух.
— Не знаю.
Старший положил перо.
— Слушай сюда. Я не в укор. Мне в лист надо написать: столько-то человек, такие-то, откуда шли. Если бы ты сказал, я бы написал. Ты не сказал — я напишу «неизвестно».
— И что тогда?
— Ничего. Тогда их никто не будет искать, потому что искать некого.
Он свернул лист.
— В прошлый раз тоже написали «неизвестно». И в позапрошлый.
Он ушёл к костру, а я остался сидеть, и мне понадобилось довольно много времени, чтобы понять, что он мне сейчас сказал.
Он сказал, что тот, кто на дороге смотрит, — это единственный, кто может сделать так, чтобы у этих людей появилось лицо и место, откуда они пришли.
И что этого не делает никто.
* * *
Я отошёл от костра и сел с той стороны, где не видно.
Разбиралось это плохо и долго, и в конце концов разобралось так.
Меня три года учат одному.
Не бить. Бить меня учат все, кто попадётся, — Бирн, Верн, Корт, Ферис, столб на дворе. Смотреть меня учит один человек, и учит он не стойкам, а вопросам: что было справа от входа, какие мешки поднимали на этой седмице, кто в твоём звене раньше устаёт.
Сегодня меня спросили ровно то, чему меня учит Кетт.
Сколько. Откуда. Что на них было. Где стояли.
Я не ответил ни на один.
При этом дрался я хорошо. Я ушёл дважды, я правильно отступил к телеге, я не побежал, и я его достал в единственное место, где он был открыт, и достал с одного раза.
Как боец я сегодня сделал всё, чему меня учили.
Как разведчик я не сделал ничего.
И самое неприятное было не в этом.
Самое неприятное было в том, что я весь день — весь день, до этого костра — думал про другое.
Я готовился к другому вопросу.
Я шесть колоколов подряд про себя составлял ответ на вопрос «что ты чувствуешь»: был уверен, что его зададут. Я перебрал, что отвечают в таких случаях, что отвечал бы отец, что сказал бы Марн; я подбирал слова так, чтобы они были правдой и при этом не пугали спрашивающего.
Никто меня об этом не спросил.
Ни один человек.
* * *
Спросили другое.
Уже потом, когда я вернулся к костру за своим мешком, Толд приподнялся на локте и посмотрел на меня.
— Слышь.
— М.
— Тебя не задело?
Я не знал, что ответить.
Я готовил ответ полдня и приготовил его хорошо, и он никуда не годился, потому что вопрос был не тот.
— Нет.
— Точно?
— Точно.
— Ну и ладно, — сказал Толд и лёг обратно.
Я постоял ещё немного: мне казалось, что надо сказать что-то ещё, и я не знал, что именно, и в конце концов не сказал ничего и отошёл.
* * *
Вещи убитых собрали и разложили на мешковине.
Так положено: то, что при них, идёт в опись, и опись сдают в гильдию, и оттуда часть возвращается тому, кто дрался.
Разложили немного.
Три ножа. Топор. Огниво. Две пары обмоток. Медяки — семь на троих, и четыре из семи гнутые.
И мешок, в котором была крупа.
Крупы было немного, и она была подмокшая, и её высыпали в костёр: есть её было нельзя.
— Из закрытых, что ли, — сказал кто-то.
— Кто их знает.
Больше про это не сказали.
Я стоял и смотрел на мешковину.
Шестеро мужчин вышли на дорогу с ножами и топором. На тех троих, что остались лежать, нашлось семь медяков, из которых четыре гнутые — гнутые не берут, их надо править, и правят их те, у кого нет ничего другого.
И мешок подмокшей крупы, который они несли с собой.
Крупу несут не для того, чтобы съесть сегодня. Крупу несут, когда идут долго.
Обмотки на мешковине были стёртые до дыр и заново обмотанные поверх дыр.
Я посмотрел на всё это разом и в первый раз за день во мне что-то сделалось.
Сделалось не про человека, который лежал за телегами.
Сделалось про то, что он тащил.
Я стал разбирать, что это, потому что разбирать я умею, и вышло вот что: это не жалость. Жалость — это когда кого-то жалко, а мне никого не было жалко, и я это проверил дважды.
Это было то, что бывает, когда сходятся числа.
Семь медяков на троих. Шестеро на дороге. Мешок крупы. Шестеро охраны вместо двух.
Всё это одна задача, и у неё есть решение, и решение я, кажется, вижу, — только вижу его не с той стороны, с которой смотрел, и мне не нравится то, что получается.
Тут я остановился.
Я отложил это, как откладываю всё, что не встаёт в строку, и отложил быстрее, чем обычно, и то, что я отложил быстрее, я тоже отметил.
* * *
Нож мне отдал старший.
— Твой. По описи.
Нож был плохой. Полотно узкое, стёртое от заточки почти на треть, рукоять перемотана шнуром поверх старой обмотки. Такие не покупают — такие донашивают.
— Сколько он стоит?
Старший посмотрел.
— Медных шесть. Если возьмут.
Шесть медных.
Шесть медных — это вечер на привозе в гильдии Крагмора. Тонкая работа, чистые органы, полный ящик за вечер.
Я такие вечера считал две зимы.
Я держал нож в руке и пробовал что-нибудь про это подумать, и ничего не думалось.
Просто рядом встали два числа, и оба были шесть.
Нож я не выбросил.
Хотя выбросить было бы разумно: он не годится ни для чего, кроме как чистить рыбу, а рыбу я не чищу.
Продать его тоже нельзя — за шесть медных надо дойти до Крома, а до Крома шесть дней, и он даст четыре.
То есть у меня в руках была вещь, у которой цена есть, а применения нет.
Я подержал её и убрал в мешок, к дощечкам, — не сверху, а сбоку: горловина уже была занята.
Спал я в ту ночь хорошо.
Это я тоже проверил утром, потому что ждал, что не буду.