Артур перестал стоять на месте в начале холодов.
Четыре месяца всё было устроено просто. Я бил — он подставлял. Иногда переставлял мне локоть, иногда говорил «медленнее», один раз за утро — «ещё, и не смотри на меч».
В то утро он отбил мой удар и шагнул вперёд.
Я отступил.
— Вот, — сказал Артур и опустил меч. — С этого и начнём.
— Ты пошёл на меня.
— Я всегда буду идти на тебя. И всё, что ты встретишь, будет идти на тебя.
Он подошёл и встал в двух шагах.
— Меч у тебя один. У него один. Пока вы меняетесь ударами, выигрывает не тот, кто бьёт красивее. Тот, кто выдержит на один размен дольше.
Я обдумал это.
Мысль была понятная и даже приятная. Она превращала бой в счёт, а со счётом я умею.
— Готов?
— Готов.
Он ударил.
Я подставил меч так, как он показывал две седмицы назад, — не поперёк, а под углом, чтобы удар ушёл в сторону.
Удар ушёл в сторону.
Руку выбило до плеча.
Второй раз он ударил раньше, чем я вернул клинок, и на третьем я уже отходил — не потому, что решил отойти, а потому что ноги вынесли меня назад сами, как выносили из-под чужого локтя в толпе.
— Три, — сказал Артур.
— Что три?
— Три размена. Считай их.
Он поднял меч.
— Завтра четыре.
* * *
Считать я начал в тот же день и до вечера думал только об этом.
Всё сходилось.
С бегом было так же. Семь кругов, восемь, потом девять, и на каждом Артур говорил «хватит» чуть позже, чем накануне. Я не стал ни выносливее, ни умнее — я просто бегал каждое утро, и число росло само, без единой хитрости с моей стороны.
Двадцать один круг я делал теперь.
Двадцать один — из семи.
Значит, работает.
Тело — медленный механизм, который отвечает на повторение. Ты кладёшь в него одинаковые дни, а он через месяц выдаёт другое число. Никакого секрета. Никакого понимания. Просто время и повторение.
Три размена — это ровно то же самое, что семь кругов в первый день.
Я записал на воске под точками до брода:
Три.
И спать лёг в хорошем настроении, потому что впервые за долгое время задача была не про людей и не про деньги, а такая, какие я умею решать.
* * *
Через двенадцать дней у меня всё ещё было три.
Иногда четыре. Один раз — пять, и в тот день я домахивал вечернюю сотню с ощущением, которого стеснялся бы, если бы кто-нибудь мог его увидеть.
На следующее утро снова три.
Я не стал делать вывод. Разброс есть у всего, и двенадцать дней — это не срок; бег тоже поднимался не каждый день, а рывками, и после восьми кругов я седмицу топтался и злился.
Просто отметил себе: числа больше не растут.
Впервые с моего семилетия.
* * *
Соль подорожала на два медяка в конце месяца.
Об этом я узнал не от матери, а от женщины у колодца, которая объясняла другой женщине, что теперь берёт полмеры, потому что «в прошлый раз брала меру и переплатила».
Дома я послушал за ужином.
— Крупа тоже, — сказала Нири. — И воск.
— Скупщик стоит, — сказал Артур. — Вниз ходим через раз. Товара нет — цены вверх.
— Он-то не голодает.
— Он покупает у нас и продаёт в город. Мы возим меньше — он поднимает своё.
Артур сказал это спокойно и без обиды, как объясняют устройство инструмента.
Я доел и поднялся к себе и там достал тряпицу.
Шестьдесят три.
Я разложил их по десяткам, посмотрел на шесть кучек и одну неполную и обнаружил вещь, которая мне до этого в голову не приходила.
Число не изменилось.
А стоило оно меньше, чем месяц назад.
Монеты — это не то, что я думал.
Я считал их как расстояние: столько-то пройдено, столько-то осталось. Расстояние не сокращается само, но и не удлиняется, пока ты стоишь.
А это удлинялось.
Я сидел с тряпицей на коленях и злился — не на цены, а на то, что полгода складывал числа, не зная о них главного.
Потом убрал монеты под доску и записал на воске отдельной строкой:
Сколько стоит серебряный в медных — узнать, меняется ли.
* * *
Хад зашёл за Артуром на четвёртое утро холодов и остался стоять у калитки дольше, чем нужно человеку, который зашёл за другим человеком.
Мы как раз тренировались.
Я держался четыре размена, отлетел на пятом и сел в мокрую траву, потому что нога поехала.
— Долго так будешь? — спросил Хад.
Артур обернулся.
— Как есть.
— Он тебя выучил уже.
— Не выучил.
— Выучил, — сказал Хад. — Он знает, куда ты ударишь. Не головой. Плечом.
Он вошёл во двор, взял у меня меч, посмотрел на него зачем-то с торца и вернул.
— Пусть с моим потолкается. Одному против взрослого — только портиться.
Артур подумал.
— Пусть.
Меня никто не спросил.
Я стоял и укладывал разговор в голове, и больше всего мне в нём не понравилось слово «выучил». Я честно попробовал вспомнить, знаю ли я, куда бьёт Артур, и не смог ответить.
Что я знаю, я знаю. Что знает моё плечо — до этого утра меня не касалось.
* * *
Рен пришёл на следующий день, сам, с деревянным мечом и без отца.
Он был выше меня на полголовы. Я знал это и раньше — видел на празднике и на дороге, — но на дороге это не значило ничего, а во дворе, в трёх шагах, значило.
Плечи у него были другие. Кисть другая. Он держал меч свободно, и было видно, что тот ему не тяжёл.
— Отец сказал, до десяти, — сказал Рен.
— Чего до десяти?
— Ну. Кто первый десять раз попадёт.
Артур сидел на лавке и не вмешивался.
Первый раз я попал третьим ударом, потому что Рен шагнул вперёд, а я как раз опускал клинок сверху, и опускать оказалось некуда, кроме как ему в плечо.
Он остановился, потёр плечо и кивнул.
Дальше он попал восемь раз подряд.
Он не был быстрее меня. Я успевал видеть его удар. Дважды я успел даже подставиться — правильно, под углом, — и оба раза меч вышел из руки в сторону, и рука ушла за мечом, а он бил в открытое, потому что открытое было прямо перед ним.
Десять — три.
Мы сели на бревно у сарая. Нири вынесла воду в двух кружках, посмотрела на нас и ушла.
— Ты сильный, — сказал я.
Это была не любезность. Мне нужно было услышать, что он ответит.
Рен подумал.
— Я старше на четыре месяца.
— Это ничего не значит.
— Не знаю.
Он допил и поставил кружку на бревно.
— Отец говорит, я в него.
Я это отметил.
Получается, дело не в умении.
Он не умеет больше моего. Он не знает ни одного движения, которого не показывал мне Артур, — я смотрел, я бы увидел. У него просто больше веса, и вес приходит с той стороны, на которую я повлиять не могу.
Вывод из этого следовал ровно один, и он мне понравился, потому что был рабочим.
Если разница — в теле, а тело отвечает на повторение, значит, надо повторять больше.
Я отнёс кружки в дом и стал думать, откуда взять время.
* * *
Времени было три куска.
Вечер после Софии — час, иногда полтора, пока не темнело совсем. Я забрал его весь.
Дорога — я стал носить воду в дом сам, оба ведра, и не потому, что Нири просила; она не просила, и в первый раз посмотрела на меня так, что я решил больше не объяснять.
И ночь.
Ночью я домахивал во дворе, тихо, без свиста, потому что свист слышно через стену. Медленно — от медленных, я где-то читал, толку больше, а читал я это в прошлой жизни и проверить сейчас не мог.
К концу второй седмицы я делал в день вдвое больше, чем в начале месяца.
Размены не выросли.
К концу третьей у меня начало болеть в правом плече не так, как обычно. Обычная боль ровная и лежит по всей мышце; эта была точечная, в одном месте, и включалась не от нагрузки, а от определённого угла.
Я стал избегать угла.
Ещё через несколько дней я поймал себя на том, что второй раз перечитываю одну и ту же строчку у Софии и не понимаю в ней ничего.
— Ты спишь? — спросила София.
— Сплю.
— Я не про сейчас.
Я поднял голову.
Она смотрела на меня, отложив тряпицу, тем самым взглядом, которым отвечает не на вопрос, а на человека.
— Сплю, — повторил я.
— Ладно.
Она вернулась к доске.
— У тебя левый глаз дёргается, — сказала она, не оборачиваясь. — Третье занятие подряд.
* * *
В гильдии я оказался в тот же вечер, потому что Артур забыл отдать дощечку с отчётом и послал меня.
Дощечку у меня взяли сразу, а выйти я не успел.
У дальней стены спорили.
— Двенадцать на четверых на три дня, — говорила Елена. — Я считаю по-человечески. Ты считаешь, будто мы вниз идём помирать.
— Я считаю на пять дней, — сказал Хад.
— Мы ходим на три!
— Мы ходим на три, пока нам дают выйти на третий.
Стало тихо, и в этой тишине я понял, что вижу спор, который слышал уже раз пять — про припасы, про мешки, про то, кто сколько несёт, — и который до этого дня всегда кончался смехом.
Сегодня он не кончился ничем. Елена собрала свои листы и вышла, и Хад не пошёл за ней.
Ворт стоял у бочки и наматывал ремень на локоть.
Он вернулся вниз в конце прошлого месяца — я узнал об этом на дороге, случайно, и потом ещё раз посмотрел на него специально: он ходил как раньше, только правую руку в холод держал чуть согнутой.
— Слушай, — сказал он в спину Хаду. — А если сходить и посмотреть?
— Куда.
— На пятый. Не биться. Дошли, посмотрели, вернулись.
— Кто.
— Да хоть я. Игни пойдёт. Ещё пару найдём.
Хад положил уголь.
— Нет.
— Мы полгода сидим и гадаем.
— Гадаем, — согласился Хад. — И будем гадать дальше.
Он повернулся, и его стало слышно на всё помещение, хотя он не поднял голоса.
— Кто пойдёт вниз без меня — назад в отряд не вернётся. Это не наказание. Это чтоб вы понимали, чем платите.
Ворт больше ничего не сказал.
Я вышел и всю дорогу до дома катал это в голове.
Никто не сказал вслух ни одного числа. Хад запретил, Ворт замолчал, Елена ушла со своими листами.
Все считают. Никто не называет.
Разница между сроком, который прошёл, и сроком, который никто не произносит, была теперь примерно четыре месяца.
* * *
С Реном мы стали тренироваться через день.
Это оказалось удобно и мне, и, кажется, ему: во дворе у гильдии его ставили со взрослыми, которые его жалели, и он говорил про это единственным доступным ему способом — не говорил ничего, но приходил.
Разговаривали мы мало.
Он вообще не разговаривал, если у него не спрашивали, а я спрашивал только то, что мне было нужно, и постепенно из этого сложилось что-то вроде порядка. Пять раз до десяти. Потом бревно, вода, и на бревне я задавал один-два вопроса.
Я специально не задавал больше двух.
— От брата письма приходят?
— Ага.
— Часто?
— Не.
Он подумал.
— Осенью было. Он на третий перешёл.
— Третий круг?
— Ага.
Я держал кружку и считал.
На празднике Хад сказал «почти закончил второй». Праздник был пять месяцев назад. Получается, за пять месяцев человек проходит границу между кругами, и это событие, о котором пишут письмо домой.
— А что такое круг?
Рен посмотрел на меня.
— Ну, круг.
— Я не знаю.
Он не удивился — он вообще не удивлялся, — но подумал дольше, чем обычно.
— Тебя проверяют, — сказал он. — Если прошёл — учат дальше. Не прошёл — ещё год то же самое.
— Кто проверяет?
— Учителя. Там школа.
— А сколько всего кругов?
— Не знаю. Много.
Он поднял свой меч, потому что перерыв кончился, а перерыв у него кончался по каким-то своим часам.
— Брат говорит, до шестого доходят немногие.
Я запомнил слово «немногие».
Выходит, там есть отсев. Значит, где-то ведут счёт, кто прошёл, а кто нет. Тогда, у школы есть места, и мест меньше, чем желающих, иначе не было бы смысла проверять.
Город, академия, книги, которых здесь нет.
К этим трём словам теперь добавлялось четвёртое, и оно было не про знания, а про меч, и это меня почему-то задело сильнее.
— Эй, — сказал Рен.
Я поднял голову.
— Ты бьёшь как отец.
— И что?
Рен пожал плечами. Основательно, как он умеет.
— Ты не он.
Я не нашёл, что ответить, поэтому встал и взял меч.
Довод был плохой. Из того, что я — не Артур, ничего не следует: бить можно и не будучи тем, кто показал. Он учит меня своему, потому что своё он знает, а другого не знает никто в этой деревне.
Я отложил это.
Не выбросил.
Просто отложил, как откладывают камешек, который не подходит ни к одной куче.
* * *
Сорвался я на девятый день холодов.
Утро было обычное. Я не спал толком третью седмицу, и рука с точечной болью в плече отзывалась уже не только на угол, но в остальном ничего не изменилось, и я вышел во двор в обычное время.
Рен пришёл раньше меня.
Первый раз — ноль.
Второй — ноль.
Я видел его удар. Я видел его целиком, от начала до конца, и понимал, куда он придёт, и всё равно не успевал сделать с этим ничего — рука начинала движение и опаздывала на четверть, и с каждым разом эта четверть становилась заметнее.
К пятому я перестал понимать, почему у меня не получается то, что получалось три дня назад.
Мало. Значит, вкладывай больше.
Другого хода в этой системе не было. Система была простая, я построил её сам, и в ней имелось только одно колесо, за которое можно тянуть.
Я стал вкладывать больше.
Восьмой раз я начал первым, вошёл вперёд и продавил — на два удара это даже работало, он отступил, и я увидел то самое, о чём говорил Артур: человек, который отступает, теряет.
На третьем ударе я перехватил его клинок не под углом, а поперёк, потому что под углом уже не выходило.
Дерево ударило в дерево.
Кисть ушла.
Не рука — именно кисть, она вывернулась в ту сторону, в которую не выворачивается, и я успел удивиться тому, как медленно это происходит и как ясно я это вижу.
Меч упал первым.
Я сел.
— Ты чего? — сказал Рен.
Я смотрел на свою правую руку, которая лежала на колене, и не мог понять, почему пальцы не двигаются, хотя команду я им отправил уже дважды.
Потом пришла боль, и стало понятно.
* * *
В лечебнице пахло кипячёным полотном.
Настя взяла мою кисть двумя пальцами и повела в сторону, и я сказал что-то короткое, чего дома бы не сказал.
— Живой, — заключила она. — Не порвал. Растянул.
Она положила руку на стол ладонью вниз и стала разматывать полосу ткани.
— Сколько ты сегодня махнул?
— Не считал.
— А вчера?
Я подумал, стоит ли отвечать.
Врать здесь было бессмысленно — она держала мою кисть и видела то, чего я не видел.
— Восемьсот. Утром и вечером.
Настя перестала разматывать.
— В семь лет.
— Мне нужно было больше.
— Кому нужно?
Я не ответил.
Она затянула первый оборот и стала укладывать ткань крест-накрест, аккуратно, будто у неё в руках было что-то, что можно испортить неровной складкой.
— Слушай сюда, — сказала она. — У тебя всё ещё растёт. Кость идёт первой, за ней мышца, а связка приходит последней и всегда с опозданием. Ты можешь заставить себя работать вдвое. Связку заставить нельзя, у неё свой срок.
— Откуда вы знаете?
— Оттуда, что ты у меня четвёртый в этом году, — сказала Настя. — И трое остальных были на голову выше и на четыре года старше.
Она завязала узел.
— Три дня руку не поднимаешь. Совсем. Потом придёшь, посмотрю.
Я сидел и смотрел на повязку.
— А трава зимой?
Настя подняла бровь.
— Что трава?
— Что вы берёте зимой.
— Ничего я зимой не беру. Зимой я покупаю у торговца и переплачиваю втрое. — Она убрала остаток ткани в короб. — Зимой руки нужны не в лесу. В гильдии привоз разбирают, там всегда некому. Спроси у Хада, если тебе так неймётся.
Я поблагодарил и запомнил.
Одной левой рукой это было даже проще: правая рука ничего не делала и ничему не мешала думать.
* * *
Дома мать размотала повязку, посмотрела и намотала обратно — по-другому, туже у основания и слабее у пальцев.
Я не спросил, зачем так.
Она села напротив, положила мою руку себе на колено и повела моими пальцами в сторону, до того места, где начинало тянуть, и остановилась ровно там.
— Ты его перехватываешь, — сказала Нири.
— Кого?
— Меч. Когда встречаешь чужой, у тебя кисть идёт вперёд ладони.
Она отпустила.
— Не надо перехватывать. Кисть держат не силой.
Я поднял на неё глаза.
Она не охотится. Она варит отвары, чинит забор, спорит с торговцем рыбой и ни разу за всю мою жизнь не выходила за околицу дальше поля.
— А чем? — спросил я.
— Местом.
Нири встала и понесла таз к двери.
— Спи давай.
Я лежал в темноте и в третий раз за полгода добавлял в список одно и то же.
* * *
Артур пришёл затемно и сначала ничего не сказал.
Он поел, вымыл руки, поставил меч в угол.
Потом сел напротив меня.
— Показывай.
Я показал.
Артур подержал мою кисть, как держала Настя, и отпустил.
— Три дня?
— Она сказала три.
— Значит, семь.
Я открыл рот.
— Семь, — повторил он. — Три — это чтоб не болело. Семь — чтоб не повторилось.
Я не стал спорить. Спорить в этом доме о таких вещах бесполезно, и я это уже проверял.
— Отец.
— М.
— Почему у меня не растёт?
Он посмотрел на меня.
— Что не растёт?
— Размены. Я делаю вдвое больше, чем месяц назад. Круги росли. Это не растёт.
Артур ответил не сразу.
Он взял со стола ковш, налил себе воды, выпил половину и поставил обратно, и я всё это время сидел и ждал, потому что он думал.
— Сила придёт с возрастом, — сказал он наконец. — Ты растёшь. В десять будешь другой, в четырнадцать — совсем другой. Тогда и пойдёт.
— А до тех пор?
— А до тех пор набивай. Чтоб, когда придёт сила, было куда её класть.
Он поднялся и потрепал меня по голове тем же движением, что и в первое утро.
— Ты хорошо работаешь. Слишком хорошо. Это тоже надо уметь останавливать.
И ушёл спать.
Я остался сидеть за столом с перевязанной рукой.
Ответ был честный. Я это видел — он не отмахнулся и не сочинил, он сказал ровно то, что знал, и, скорее всего, это была правда: в четырнадцать я буду другой.
Я взял левой рукой уголёк, которым мать метит мешки, и посчитал прямо на доске стола, потому что воск был наверху, а вставать не хотелось.
Артур весит примерно как четыре меня. Я мерил не весами — я мерил дверным проёмом, лавкой и тем, как проседает крыльцо.
Рен весит примерно как я плюс ещё немного, и этого «немного» хватает, чтобы счёт был десять — ноль.
До отцовского веса мне лет восемь. До половины — года четыре.
Четыре года — это когда мне одиннадцать.
Я стёр цифры ладонью.
Он ответил правду.
Он ответил правду на вопрос «когда я стану сильным».
Я спрашивал не это.
Я спрашивал, что мне делать сейчас, — и в его ответе для «сейчас» было отведено одно слово: набивай. Жди. Четыре года из семи прожитых, чтобы догнать соседского мальчишку до половины.
Мысль пришла холодная и очень чистая, как все полезные мысли последнего времени, и мне она не понравилась совсем.
Он не врёт. Он отвечает за себя.
Артур всю жизнь с мечом. Он знает про меч всё, что можно узнать телом. И всё, что он знает, он узнал телом, которое проходит в дверь, задев косяк плечом.
Я такого тела не видел ни разу в зеркале — ни в этой жизни, ни в прошлой.
Я не стал додумывать до конца.
Слишком мало данных, слишком поздний час и слишком удобный вывод: «отец ошибается» — это ровно то, что хочется услышать человеку, которого сегодня уложили десять — ноль.
Я лёг спать с этим и утром обнаружил, что оно никуда не делось.
* * *
Семь дней без меча оказались длиннее, чем я думал.
Бегать Артур не запретил, и я бегал. Читать я мог. Всё остальное упиралось в правую руку, которая висела в повязке и раздражала меня сильнее, чем боль.
На третий день я пошёл смотреть.
Во дворе у гильдии по утрам тренируются те, кто не ушёл вниз. Я садился на брёвна у стены, где сидят все, и меня никто не гонял — семилетний с перевязанной рукой на брёвнах никому не мешает.
Смотрел я четыре утра подряд.
Вик высокий. Руки у него длиннее, чем у отца, и он этим пользуется: держит противника на расстоянии клинка и не входит вплотную. Когда его прижимают, он не меняется ударами. Он делает полшага назад и снова достаёт первым.
Хад работает коротким мечом. Он делает наоборот — входит вплотную, туда, где длинный клинок уже не работает, и там короткий у него оказывается быстрее.
Ворт после ранения бережёт правую и всё чаще ставит левую ногу вперёд. Ему это не нравится, я видел по лицу. Но он так делает.
Игни ниже всех и бьёт снизу вверх чаще, чем сверху.
Я сидел на бревне и складывал это, и в какой-то момент поймал себя на том, что уже минут десять не смотрю, а проверяю.
У каждого — своё.
Никто из них не дерётся так, как Артур. И он не дерётся так, как Хад, хотя они ходят вниз в одном отряде десять лет.
Я честно поискал, где здесь дыра.
И нашёл сразу, что меня почти обрадовало.
У всех у них есть сила. Вик высокий и сильный, Хад широкий и сильный, Ворт с одной здоровой рукой поднимает бочку, которую я не сдвину и двумя. Может быть, «своё» — это то, что человек может себе позволить, когда база уже есть. Сначала набиваешь, потом выбираешь.
Тогда Артур прав, а я просто хочу перепрыгнуть очередь.
Данных было поровну на обе стороны, и я оставил обе.
* * *
Книгу Хада я достал на пятый день, потому что делать было решительно нечего.
Она лежала у меня с семилетия и с семилетия же была отложена: тонкая, почти без текста, одни рисунки — человек против ножа, человек против копья, человек против двоих.
«Не запоминай движения, — сказал тогда Хад. — Пойми, почему человек стоит именно так».
Я тогда решил, что это красивая фраза, которую говорят, когда дарят.
Теперь я сидел с ней на кровати, листал левой рукой и не понимал.
На первом рисунке человек стоял против ножа. Боком. Вес назад, передняя нога почти не нагружена, руки не подняты, а разведены низко.
Я смотрел на него долго.
Стоять так неудобно. Из этой стойки нельзя ударить сильно — я попробовал встать так у стены, левой рукой, и понял, что вложиться в удар отсюда не выйдет, тело просто не собирается.
Получается, человек на рисунке не собирается бить сильно.
Значит, он собирается делать что-то другое, и рисунок нарисован ради этого другого.
Я перевернул страницу, и там был тот же человек против копья, и стоял он иначе, и вес у него был иначе, и я снова не понял, зачем.
Ближе к концу нашлись два рисунка, которые не подходили ни к чему.
На первом человек держал два клинка. Короткие, одинаковые, по одному в каждой руке.
На втором — короткий меч в правой и нож в левой, и нож он держал неправильно: лезвием назад, вдоль предплечья, будто собирался не бить, а прикрываться.
Я посмотрел на них и перевернул дальше.
Потом вернулся.
Это было единственное место в книге, к которому я вернулся, и я честно попробовал понять, зачем оно там.
Не понял.
Меч у тебя один, у него один — так сказал Артур, и в этом была вся арифметика: чем длиннее клинок, тем раньше ты достаёшь; чем тяжелее, тем меньше шансов, что тебя продавят в размене. Два коротких — это вдвое меньше веса в каждом ударе и вдвое больше того, за чем надо следить.
Такой не выдержит и одного размена против отца.
И против Рена не выдержит.
Я ещё раз посмотрел на брёвна в памяти. Вик, Хад, Ворт, Игни. Четверо взрослых, четыре разные манеры — и ни у одного из них не было в руках двух клинков.
Возможно, так не дерутся. Или дерутся не здесь.
Мысль была пустая, проверить её было нечем, и я перевернул страницу.
Ни на одном рисунке не было подписи, что происходит дальше.
Я просидел с книгой до темноты и не понял ни одного рисунка до конца.
Но одну вещь я всё-таки достал.
Человек на рисунках стоял не так, как удобно бить. Он стоял так, чтобы противнику было неудобно попасть.
Это были две разные задачи.
Мне их никто ни разу не разделял.
* * *
Меч мне вернули на восьмой день.
Артур посмотрел на кисть, повертел её и кивнул.
— Половину.
— Что половину?
— Всего половину. Сегодня, завтра и послезавтра.
Он встал напротив.
— Готов?
— Готов.
Мы работали медленно, вполсилы, и на четвёртом размене он остановился и сказал:
— Кисть.
— Что кисть?
— Идёт вперёд ладони. Всегда шла.
Я опустил меч.
— Это мама сказала.
Артур посмотрел на меня.
Молчание вышло длиннее обычного.
— Ну да, — сказал он наконец. — Она такое видит.
И поднял меч, и на этом разговор кончился.
Я домахал своё, отнёс меч в сарай и на секунду остановился у стенда с белым луком.
Три красных камня. Ни царапины, ни пылинки.
Она такое видит.
Не «она угадала». Не «мать беспокоится». Видит.
Я вышел из сарая и в список ничего не добавлял, потому что эта строчка там уже была и лежала с самого лета.
* * *
Вечером я достал воск.
Записывать было, в общем, нечего. Месяц ушёл в ноль: размены не выросли, кисть перевязана, шестьдесят три медяка стоят меньше, чем стоили, и способ, который работал с бегом, на мече не работает и, кажется, работать не собирается.
Я перечитал строчки сверху.
Город. Академия. Книги, которых здесь нет.
Шестьдесят три. Нужно тысяча пятьсот.
Не называть вторую половину вслух.
Ниже я приписал, левой рукой и криво:
Гильдия. Привоз. Спросить у Хада.
Потом подумал ещё и написал последнюю строчку.
Она получилась короткой, и я долго смотрел на неё, потому что писать такое было рано.
А если дело не в силе?
Проверить это было нечем.
Все данные, которые у меня есть, объясняются проще: я мал, слаб, тороплюсь и сорвал руку из-за спешки. Артур говорит, что сила придёт, — и он прав, потому что она действительно придёт. Настя говорит, что связка приходит последней, — и она права. Рен весит больше меня, и это тоже правда, и никуда она не денется до весны.
Всё сходится.
И всё равно на брёвнах у гильдии четыре утра подряд четверо взрослых делали четыре разные вещи, и ни один из них не делал того, чему меня учат во дворе.
Я не стал стирать строчку.
Пусть лежит. Гипотеза.
Проверю, когда будет чем.
За окном впервые за осень было по-настоящему холодно, и по стеклу к утру должно было встать.
Я лёг и какое-то время слушал двор.
Двор молчал.
Шесть месяцев с того дня, как магвери поднялись на вторые этажи, и четыре месяца сверх срока, о котором в деревне больше не говорят вслух.
Совсем ничего не происходило.
Уже очень долго.