Юна мне так и не ответила.
Её позвали, она ушла на середине фразы и на следующий день говорила уже про другое, а когда я вернул её к разговору, сказала: «Ну ты сам подумай», — и убежала.
Я стал спрашивать по-другому — не «почему», а «кого ставили».
За две седмицы я собрал шесть имён.
Все шестеро были из тех, кого выпихнули из звена. Один дрался со своими, второй не разговаривал ни с кем, третий воровал, про четвёртого сказали «да он просто такой».
Тевес объяснил проще всех.
— Ну а куда его девать? В звене-то с ним никто не встанет. А разведчик один ходит, ему звено не нужно.
— Разведчик приносит звену то, чего оно не видит.
— Ну да. — Тевес пожал плечами. — Приносит. А стоит всё равно один.
Я разобрал это вечером и получил вот что.
Разведчик — единственное место, на котором человек не мешает остальным. Значит, туда удобно девать тех, кто мешает. Выходит, туда попадают не потому, что годятся, а потому, что не пригодились.
Дальше я сделал шаг, который тогда показался мне разумным.
Я подумал: тем лучше. Место, на которое не рвутся, достаётся тому, кто в нём хорош, а хорош в нём я. Меньше желающих — дешевле вход.
Про то, что там окажусь я и шестеро таких, о которых говорят «да он просто такой», я в тот вечер не подумал вообще.
* * *
Парный клинок я увидел в конце зимы.
К школе приехали двое из знамени — смотреть третий и четвёртый круг, — и в тот день на общий двор пустили всех.
Сначала было скучно. Стояли, показывали, старшие работали по одному, взрослые смотрели и негромко переговаривались.
Потом вышел человек с двумя клинками.
Он был из четвёртого круга, старше нас лет на шесть, худой, с длинными руками.
Против него поставили двоих.
Первое, что я понял: он не стоит.
Он всё время шёл. Не вперёд — вбок, по дуге, так, что двое всё время оказывались один за другим, и работать с ним мог только ближний.
Второе: он ни разу ничего не принял.
Ни одного удара на клинок, ни одного размена. Там, где любой поставил бы блок, он уходил на полшага и бил в открытое.
Двое продержались недолго.
Я стоял и смотрел, и у меня в голове одна за другой вставали страницы из книги, которую мне дал Хад, — двадцать шесть стоек, из них шесть с парным оружием, рисованные плохо и без объяснений, потому что тот, кто рисовал, объяснял не мне.
Я два года считал эти шесть страниц красивой ерундой. Отец сказал: два клинка — это когда нечем принять и нечем держать. Он был прав, и я это записал, и на этом закрыл вопрос.
А теперь на дворе стоял человек, которому нечем было принимать, и он не принял ни разу, потому что ни разу не оказался там, куда пришёл удар.
Значит, так дерутся.
Просто не здесь.
* * *
Пробовать я стал через два дня.
Взял вторую деревяшку из короба, ушёл на дальний двор, когда там никого не было, и стал разбирать по книге.
Первое, что выяснилось: две руки не работают вместе.
Правая делает, левая мешает. Я поставил левую вниз — стало лучше. Поставил дальше от тела — стало хуже.
Второе: без блока нельзя останавливаться. Совсем. Стоишь на месте — ты пустой.
К четвёртому вечеру у меня стало получаться связывать три движения подряд, и я решил проверить это на живом, и это была ошибка.
Я попросил Тевеса.
— Двумя? — Он посмотрел с сомнением. — Ну давай.
Он пошёл прямо, как ходит защитник.
Первое я сделал правильно: ушёл, ткнул левой, ушёл дальше.
Второе тоже.
На третьем я перепутал ноги.
Тевес шёл на меня, и я оказался стоящим — не уходящим, а стоящим, — с двумя палками, которыми нечего подставить.
Он ударил сверху.
Я поднял обе.
Руки развело.
Дерево прошло между ними и достало ключицу.
Я сел.
Не от боли — от того, что ноги перестали держать, а потом уже стало больно, и больно стало так, что я минуту не мог вдохнуть глубоко.
— Ты живой?
— Да.
— Ты чего вообще?
— Двумя.
— Ага, — сказал Тевес. — Ну ты это. Не надо двумя.
Он подал руку.
Ключица болела шесть дней, и всё это время я не мог поднять левую выше плеча, и на дворе стоял в задней линии, и Верн ничего не спросил.
Вывод, который я сделал, был короткий: то, что я видел, не разбирается по книге. Это надо, чтобы показали.
Показать в школе мог один человек.
* * *
Кетта я изучал одиннадцать дней.
Делал я это так же, как два года назад изучал пак Веска: не подходя, не спрашивая, записывая.
Вот что у меня получилось.
Он выходит из северной двери раньше первого колокола и обходит здание кругом, всегда против солнца. Обход занимает у него столько же, сколько у меня дежурство по воде, — я мерил дважды.
Он невысокий. Ниже Бирна на голову, и рядом с Бирном на него не смотрят.
Он ведёт третий и четвёртый круг, по две станции в день, и на станциях почти не говорит: он спрашивает.
Со старшими он разговаривает не как Бирн. Бирн говорит громко и всем сразу. Кетт говорит тихо и одному, и второй в это время смотрит ему в лицо, а Кетт смотрит куда-то мимо, чаще всего в сторону ворот.
Он ест быстро и уходит первым.
Он ни разу за одиннадцать дней ни на кого не повысил голос, и ни один старший при нём не шутил.
Я записал ещё одно и не смог приложить: разведчики столько не живут. Это сказали при мне двое из четвёртого круга, и сказали буднично, как про погоду, и я не понял, что именно они имели в виду — что Кетт старый или что Кетт единственный.
* * *
Разговор я готовил четыре вечера.
Правило у меня было выведено ещё в деревне и проверено на Хаде: форма важна не меньше содержания. Просьба, поданная неправильно, не рассматривается, даже если она разумная.
Значит, надо было решить: где, когда, с чего начать, что предложить взамен.
Где — на обходе, потому что там он один и не занят.
Когда — утром, потому что вечером он уходит первым.
С чего начать — с дела, а не с себя. Взрослые не любят, когда ребёнок начинает с «я хочу».
Что взамен — вот это было трудно. Денег он не возьмёт. Работы за него я сделать не могу. Оставалось одно: показать, что я уже умею то, чему он учит, и что на меня не придётся тратить лишнего.
Я составил, что скажу.
Первое: назвать себя и откуда.
Второе: сказать, что стоял на дальней станции шесть седмиц и что Верн давал мне задания отдельно.
Третье: сказать, что вырос у гнезда и три года ходил в лес с отцом-охотником.
Четвёртое: попросить.
Я проговорил это про себя раз двадцать и один раз вслух, ночью, шёпотом, и после этого исправил два слова.
* * *
Он вышел из северной двери до колокола, как выходил все одиннадцать дней.
Я встал так, чтобы он меня видел, и не загораживал дорогу.
— Наставник Кетт.
Он не остановился, но пошёл медленнее.
— Меня зовут Алекс Уоррен, я со второго круга. Я стоял на дальней станции шесть седмиц, Верн давал мне задания отдельно от звена.
— Знаю.
Это сбило меня с третьего пункта, но я его сказал.
— Я вырос в деревне у гнезда. Отец больше десяти лет ходит вниз. Он два года водил меня в лес и учил читать след.
Кетт шёл.
— У вас за спиной сейчас что? — спросил он.
Я обернулся.
За спиной у меня были ворота, бочка, короб с деревяшками и трое старших, которые несли что-то в дальний конец.
— Ворота, бочка, короб. Трое несут мешки, идут к дальнему двору.
— Мешки?
Я подумал.
— Не мешки. Свёрнутое полотно. Мешок держат снизу, а они держат сбоку.
Кетт впервые повернул голову.
Он посмотрел не на меня — куда-то мне за плечо, в сторону ворот, — и я потом долго не мог решить, была это проверка или он просто туда смотрел.
— Дальше.
— Я хочу проситься на место разведчика, — сказал я. — И я хочу учиться парному клинку.
Он остановился.
— Зачем парный?
— Потому что разведчик идёт один и в лёгком. Ему нечем принимать. Значит, ему нужно то, что не принимает.
Я готовил эту фразу два вечера и был ею доволен.
Кетт молчал.
Он молчал долго — я успел досчитать до одиннадцати, — и всё это время смотрел мимо меня, туда же, в сторону ворот.
— Кто с тобой в звене? — спросил он.
Я не понял.
— В моём звене Тевес, Ирса и двое из осеннего набора.
— Как зовут двоих?
Я стоял и молчал.
Я знал их в лицо. Я знал, как они держат щит, кто из них левша и кто раньше устаёт. Я стоял с ними каждый день с начала зимы.
Имён я не знал.
Я стоял, перебирал в голове и понимал, что перебирать нечем, и что это длится уже слишком долго, чтобы можно было выкрутиться.
— Не знаю, — сказал я.
Кетт кивнул.
— Нет, — сказал он. — Не с твоим кругом.
И пошёл дальше.
* * *
Я догнал его через три шага.
— Наставник Кетт. Почему?
Он не остановился.
— Я могу исправить, если вы скажете что.
Он шёл.
— Я вернусь через год, — сказал я ему в спину.
Он не ответил и не обернулся, и обход у него занял ровно столько же, сколько занимал все одиннадцать дней, — я мерил.
* * *
Наставник разведчиков в школе один.
Это я знал заранее и записал ещё в первую седмицу наблюдений, но записал как удобство: один человек — значит, не нужно выбирать, к кому подходить.
Теперь это же самое означало другое.
Идти было некуда.
Не к Верну — Верн ведёт второй круг и решает, кто где стоит на станциях, а не кто чем будет. Не к Бирну — Бирн отпустил нас в конце первого круга и с тех пор здоровался со мной кивком. Не в гильдию: гильдия платит за меня тридцать серебряных в год и не спрашивает, чем я недоволен.
Я разбирал разговор весь день и весь следующий.
Он длился меньше, чем я его готовил, раз в двести.
Из четырёх пунктов, которые я составил, я успел сказать три, и он ни на один не возразил — он сказал «знаю» на первом и не стал слушать остальные.
Он задал два вопроса, и оба были не про то, о чём я говорил.
Первый — что у меня за спиной. На него я ответил хорошо: я поправил себя про мешки, и поправка была верная.
Второй — как зовут двоих из моего звена.
На него я не ответил.
Между этими двумя вопросами не было никакой связи, которую я мог бы найти. Один про то, что я вижу. Другой про то, чего я не запомнил. Первый — работа разведчика. Второй — вообще ни при чём.
Отказ он сказал после второго.
Я перебрал ещё раз десять и каждый раз упирался в одно: если дело в именах, то это глупость, потому что имена узнаются за один вечер. Если дело не в именах — тогда я не знаю, в чём.
Форма была правильная. Место, время, начало с дела, предложение взамен.
Содержание было правдой.
Я сделал всё, что умею, и получил четыре слова.
* * *
На третий день я сделал то, что умею: взял задачу, которую можно решить, и решил её.
Я пошёл и узнал имена.
Двоих из своего звена — Барт и Ойс, оба из осеннего набора, оба с южной стороны города, у одного отец возит камень. Потом остальных из второго круга. Потом тех, с кем стоял на первом.
Спрашивать в лоб было нельзя, поэтому я спрашивал у Юны.
Юна назвала мне сорок с лишним имён за один вечер, ни разу не запнувшись, и половину — вместе с тем, кто чей брат и кто с кем поругался осенью.
Я записал всё это на две дощечки.
Через два дня я знал по имени каждого во втором круге.
Ирса посмотрела, как я в третий раз проверяю себя по списку, и спросила через такт:
— Зачем?
— Надо.
Пауза.
— Ты их всё равно не различаешь, — сказала она.
— Различаю. Барт левша, Ойс раньше устаёт.
Пауза.
— Я не про это.
Она отвернулась и больше ничего не сказала, и я записал её слова в непонятое, потому что понимать там было нечего: я спросил, она не объяснила.
* * *
Вечером я пошёл на дальний двор.
Полосу разметили с вечера — колышки стояли, значит, утром там будет третий круг.
Я перелез через жерди и пошёл по краю, там, где ходят, когда не хотят наследить.
Прошёл до насыпи.
Постоял.
Земля у насыпи была тронута — кто-то прошёл здесь после дождя и до заморозка, и по краю следа осыпалось, и я присел и посмотрел, сколько осыпалось, и это было позавчера.
Я разобрал всю полосу до конца, до последнего колышка.
Никто меня об этом не просил, и рассказывать это было некому.
Потом я перелез обратно и пошёл спать.